Исповедь о жизни, любви, предательстве и смерти

Офицер, зачитывавший список, не изменился в лице и спокойно произнес: «Еще раз зачитываю…

И снова вместо Соколова — Томилин.

Никита кричал, что этого не может быть! Ведь он собирался заниматься научной работой, и у него было хорошее предложение от какой-то организации с перспективой быстро защитить диссертацию.

Но бесстрастный офицер сказал, что все споры бессмысленны, если написано Томилин — значит, Томилин, и точка. Когда мы вышли из аудитории, Никита чуть ли не с кулаками набросился на меня. Он кричал, что я где-то по знакомству сумел увильнуть от службы, или дал «на лапу» кому-то наверху, что я негодяй, который ломает его жизнь!

Я пытался объяснить, что все это ерунда, что я напротив, сам хотел в армию, и это изменение меня также удивляет. Но Никита не унимался — он не верил мне, кричал, оскорблял.

Тогда я сделал очень просто:

— Ты мне не веришь, — спросил его я?

— Нет! Нет, не верю!

— Что же, нет ничего проще тебе показать, как я к этому отношусь.

Сейчас мы пойдем к начальнику кафедры, и я попрошусь сам, чтобы

меня взяли в армию вместо тебя.

Мой приятель опешил. Этого он явно не ожидал:

— Ты что правда готов это сделать? — удивился он.

— Да, готов, — спокойно ответил я, — пошли!

Не веря своему счастью, Никита буквально побежал со мной на военную кафедру. Нашли начальника, изложили суть дела. Я сказал, что готов служить, чтобы не ломать научную карьеру моего друга.

Полковник, начальник кафедры, был удивлен, но, подумав немного, сказал:

— Подождите, сейчас разберемся.

Он вышел минут на 15, куда-то, видимо, звонил и вернувшись, сказал:

— Все решено. Должен идти служить Томилин, а Вы, Соколов, свободны…

Можно себе представить горе моего друга и мое непонимание ситуации, ибо никто за меня не просил, тем более, что я и не желал другого варианта, как служба, которая освобождала меня от распределения.

А распределение у меня было в супер закрытый научноисследовательский институт. Тут уж прощай все мечты о смене профессии, а так как институт был такой секретный, что всякий, контакт, переписка с Францией и надежда хоть когда-нибудь поехать в страну моей мечты была бы навсегда закрыта. (По подписке, которую давали в этом институте, даже после ухода с работы, нельзя было контактировать с иностранцами то ли 10, то ли 15 лет, не помню, но что безумно долго — абсолютно точно)

Но тут как всегда в дело вмешался случай. Тогда в нашем городе жил энтузиаст парусного флота Рудольф Андреевич Пожогин. Он сумел уговорить Петроградский обком партии и райком комсомола создать молодежный клуб (официально клуб для «трудных подростков», т. е. в основном для исправления стоящих на учете в милиции ребят). На самом деле это был просто молодежный клуб, целью которого была постройка кораблей Петровской эпохи. Клуб, хотя и на «птичьих правах», был создан на Крестовском острове и при поддержке киностудии, заинтересованной в старинных кораблях, Пожогин стал создавать (а точнее перестраивать из старых деревянных баркасов) два судна в стиле конца XVII — начала XVIII вв. Денег на это дело выделили сущие копейки, но энтузиазма и бешеной энергии у Пожогина было выше головы. В грязи, почти голыми руками он с молодыми ребятами и несколькими взрослыми энтузиастами строил корабли Петровской эпохи.

«Флот», можно сказать, худо-бедно создавался, но исторической «армии» у Пожогина не было. Нас познакомили. Узнав о моих наклонностях и существовании целой военно-исторической организации под моим началом, он предложил мне перейти к нему на работу, чтобы к построенным в будущем кораблям добавить отряд морской пехоты в униформе XVIII в. Я согласился при условии, что меня освободят от «распределения». Партийным властям это оказалось совсем не трудно, и вот я стал работать в клубе по организации молодежи в военно-исторический отряд, куда тут же вступили некоторые из моих «имперцев».

Дело шло очень тяжело, приходилось работать почти без выходных, с раннего утра до позднего вечера. Зато работа в клубе дала мне формальный повод для того, чтобы получить историческое образование. Ведь, согласно советским законам, можно было получить второе высшее образование только в том случае, если была такая производственная необходимость. Теперь такая «производственная необходимость» была — ведь я работал в историческом клубе!

Так летом 1979 г., едва закончив Политех, я поступил на вечернее отделение Ленинградского Государственного Университета. Поступать на исторический факультет после шести лет высшего образования в сложнейшем техническом ВУЗе, даже не имея толком времени на подготовку было не очень тяжело. Я был не «желторотым» десятиклассником, а человеком, прошедшим огонь и воду сложнейших экзаменов, да и за время, проведенное в Политехе, я за счет самообразования получил широчайший исторический кругозор… Что же касается экзаменов по иностранному языку, я конечно выбрал не английский, который по идее должен был бы сдавать, а французский. Войдя в экзаменационную аудиторию, я просто с ходу стал разговаривать с преподавателем по-французски. Это, как я позже выяснил, был профессор, зав. кафедры Романской филологии. Беседа получилось такой, что этот почтенный ученый, после завершения экзамена пригласил меня к себе домой на чашечку кофе и подарил хорошую книгу по истории Франции… Разумеется, оценка за экзамен была высшей.

Учась на вечернем отделении и работая в клубе, я формально был оформлен как инженер на одном из заводов Петроградского района.

Времени не хватало, и я старался успевать, работал днем и учась порой ночью. В клубе в мою задачу входило вовлекать свежих рекрутов, молодых ребят, старших школьников и студентов. И я приводил в клуб десятки, а в общей сложности, наверное, сотни молодых парней. Но большинство из них приходили на один раз, мало кто оставался даже на второй. Ведь нам (и мне разумеется вместе с ребятами) приходилось заниматься грязной тяжелой работой: таскать бревна, пились доски, расчищать грязную территорию и приводить в порядок убогие помещения двух крошечных заброшенных кирпичных домиков, отданных клубу во «владение». Но кто-то из самых упорных оставался.

В результате, можно сказать, самоотверженной работы отчаянных энтузиастов к лету 1980 г. на воде стоял красавец фрегат «Св. Георгий» и шмак «Св. Петр» (шмак — большая голландская яхта конца XVII в.) Была уже и «пехота», организованная мной. Летом этого года мы приняли участие в съемках фильма «Юность Петра» режиссера Сергея Герасимова. Именно благодаря кино мы получили канаты, паруса, краску и немного денег.

Съемки 1980 г. прошли успешно, и наши ряды пополнились, теперь ребята, приходившие к нам, могли не только таскать бревна, но и побыть настоящими матросами XVIII в., а власти стали очень благоприятно относиться к нам, ведь у успеха всегда много «родителей», так что помощи мы стали получать больше. О нас стали писать газеты, и сняли даже пару передач для телевидения, что по тем временам явно означало официальное одобрение.

Летом 1981 г. мы должны были участвовать в новых съемках, на этот раз фильма «Россия молодая» опять-таки посвященного Петровской эпохе. Однако незадолго до этого случилась накладка, капитан фрегата, угрюмый молодой человек, поссорился вдребезги с начальником клуба и ушел с работы. Срочно нужен был командир корабля, и не просто командир приходящий, а тот, кто день и ночь мог бы заниматься кораблем. Так как штатных сотрудников у нас оставалось только два: начальник клуба, он же капитан шмака и командир «эскадры» и я, выбор капитана фрегата был предопределен.

В детстве, вдохновленный, как я уже писал, службой моего отца, морского офицера, я изучал немного морское дело, занимаясь в морском клубе при Дворце пионеров, но то были лишь детские занятия. Теперь пришлось сесть за литературу по морскому делу уже серьезно, одновременно получая практические уроки и наставления от моего шефа. Конечно стать за пару-тройку месяцев опытным капитаном трехмачтового парусного судна (длиной более 20 метров) было невозможно. Но изучить номенклатуру принадлежностей, научиться командовать постановкой парусов и маневрами с ними, наконец, управлять кораблем, я худо-бедно научился. Кроме того, свою команду я выдрессировал, как команду военного корабля, внедрил строгую дисциплину, которой до этого не было, так как предыдущий угрюмый молодой человек был поклонник пиратов и плевал на чистоту и дисциплину. Я потребовал, чтобы корабль отдраили как следует, тех, кому был по душе «пиратский» беспредел, выгнал из команды, заявив, что у нас отныне военный фрегат и соответствующее отношении к службе. Все это мне позволило надеяться, что, смогу справиться с поставленной задачей, тем более, что начальник определил мою функцию: беспрекословно подчиняться его приказам, во всех переходах идти за ним строго в кильватере и делать все по его командам. И пока мы перед большим выходом в море совершали ряд учебных маневров, в доступной нам небольшой акватории все шло, кажется, как нельзя лучше.

И вот в начале июля 1981 г. мы вышли нашим маленьким «флотом» на съемки фильма, которые должны были проходить где-то между Приморском и Выборгом. Первый день перехода прошел безупречно. Светило яркое солнце, команда, по моему приказу одетая в «парадные мундиры» (очень символичные копии курток моряков XVIII в.), чувствовала себя не просто бодро, а пылала энтузиазмом. Впервые «как большие» на своем фрегате в море! Да представьте при этом, что капитану, т. е. мне, еще не исполнилось 25, а большинству матросов было около18 лет!

Шли мы не быстро, большей частью на двигателе (естественно, у нас в качестве гарантии маневров при противном ветре был небольшой дизель), а ветер как раз был в основном противный, но не сильный. Ко второй половине дня добрались до гавани форта «Обручев». Для тех, кто не знает, это огромный форт, сооруженный в начале XX века западнее Кронштадта, с великолепной защищенной от всех ветров гаванью. Здесь мы заночевали. Но утром погода начала очень портиться, и когда я, как дисциплинированный «офицер» заявился, как мне было велено, ровно в 6 утра за приказами к «адмиралу» на его флагманский корабль, он выругался в ответ и сказал, что пока выходить нельзя. Погода неблагоприятная.

— Заходи через три часа! — буркнул он недовольно, без особых военных церемоний. Я зашел через три часа, тот же прием.

— Заходи в полдень, посмотрим.

Когда я зашел в полдень, даже мне становилось понятно, что надвигается шторм. Тучи сгустились, с запада дул сильный ветер, а ведь наш путь был именно на запад! Поэтому я поубавил своего молодого напора, звавшего вперед на приключения. А вот представитель киностудии, если я не ошибаюсь, это был пренеприятнейший тип, зам. директора картины по фамилии также не очень красивой, Райх, думал по-своему. Он буквально гнал нас в море, крича, что каждый день простоя, это потеря денег. Своим хриплым противным голосом он оскорблял Рудольфа Андреевича и все повторял «Деньги! Деньги!», как попугай Джона Сильвера кричал «Пиастры!» Пиастры!» Кстати, голос Райха очень походил на хрип попугая из известного фильма «Остров сокровищ». Действительно, деньги этот гражданин Райх любил очень сильно и особенно в своем кармане.

Мой начальник имел неосторожность послушать этого наглого нечестного типа. И не только. Как человек чести и слова, Рудольф не взял с Райха никакой расписки, никакого письменного указания идти в этот день на съемки! Это было его роковой, ужасной ошибкой. Устный приказ выйти в море поступил, и мой фрегат смело двинулся в наступающую бурю вслед за головным кораблем. Едва мы сделали пару миль, как волнение стало нарастать, и в скором времени начался настоящий мощный шторм, никогда бы не подумал, что увижу такие волны в Финском заливе!

Слева по борту, позади от нас вдали стояли крупные суда… и не двигались вперед, не желая схватываться с налетающей бурей, а наши две скорлупки дерзко лезли в пекло!

Более мореходный головной «шмак» стал уходить вперед от нас, а мы догнать его не могли, так как парусность (поверхности) нашего судна (мы шли против ветра на двигателе) была гораздо больше, а двигатель слабее. Я остался без приказов! Вот тут-то и сказалось отсутствие опыта; маневрировать судном я неплохо умел, но что делать в этой сложной ситуации без приказа?

Конечно, никаких мобильных телефонов тогда и в помине не было, рации у нас также не было, и приказа о том, что делать в этой обстановке, я не мог получить.

А ситуация сложилась опасная. Фрегат стало заливать через нос. Чтобы понять произошедшее, нужно на несколько мгновений обратиться к специфике нашего судна. Как уже говорилось, оно было перестроено из старого деревянного рыболовного траулера. Чтобы создать внешний декор корабля XVII в., нос был срезан и декорирован под богато украшенный «гальюн» фрегата того времени. При этом прочно закрытая палуба траулера была частично разобрана, и носовой люк в кубрик отныне не был больше герметично закрыт железной крышкой, а его просто прикрыли деревянной решеткой в стиле XVII в. Все это было еще ничего при попутном ветре, а тут нам пришлось идти строго против ветра, разрезая волны. Но в XVII в. фрегаты не ходили строго против ветра, да и форма носа у судов того времени была иная, «пузатая», позволявшая не «резать» волны при движении круто к ветру, а подниматься над ними как поплавок. Наш же острый «современный» нос резал волны, а через практически открытый люк вода заливала носовой отсек.

Конечно опытный моряк, увидев это, тотчас повернул бы назад, высокой кормой к ветру. Но я был 25-летним капитаном без всякого опыта. Однако оказавшись на посту морского офицера, как сын морского офицера, беспрекословно исполнявшего опасные приказы, я считал, что мой долг также беспрекословно исполнять приказ, полагаясь на то, что «адмирал» знает, что делает, и, если он ушел вперед и не подает никаких сигналов, мой долг идти за ним следом.

Моя команда, состоявшая, как я уже сказал, по большей части из юношей, видя мою твердость, не высказывала никаких признаков страха. Тут я увидел, что значит воля командира. По моему приказу эти отважные парни героически сражались со стихией, откачивая воду, подвязывая распустившийся где-то от ветра парус, делая все, что было в человеческих силах, чтобы спасти корабль. Никакой паники, хотя мы были уже в смертельной опасности, никакого нытья, только работа, напряжение всех сил и матросские шутки! Я с гордостью вспоминаю этот момент, когда я понял, как важен моральный дух в бою, а ведь это был бой со смертью!

Клянусь, что я так был занят работой, командованием, делом, что понял позже, как историк, что настоящий офицер, если он твердо исполняет свой долг, не должен испытывать страха, хотя бы потому, что на него смотрят глаза его солдат, верящих в него! Это был важный жизненный опыт.

Но волны становились уже совершенно бешеными. И я понял, что еще немного вперед, и мы погибли. Только тут я резко развернул штурвал, чтобы повернуться кормой к волнам, но судно уже клевало носом. Я, памятуя опыт моряков старых лет, приказал кидать пушки за борт и рубить мачты!

Но было уже поздно. Огромная волна захлестнула нос, и фрегат, клонясь на левый борт, стал с треском и шипением уходить в морскую пучину. Но у нас был еще шанс спасения, если не корабля, то экипажа. Как было принято на судах XVII в., за нами на тросе мы буксировали шестивесельный ялик. Он мог вместить всю нашу команду — 15 человек. Однако, вот какая была проблема, трос от ялика проходил через отверстие в высокой корме в кают-компанию, которая располагалась в глубине судна. Послать туда человека обрезать трос задолго до кораблекрушения, означало потерять ялик, который мог бы оказаться после гибели судна где-нибудь в миле от него, и это означало бы, что почти все бы погибли. У нас не было достаточного количества спасательных средств, некоторые люди плохо умели плавать, и был жестокий шторм! Послать человека рубить трос прямо в момент крушения — он наверняка ушел бы на дно вместе с фрегатом.

Я принял решение успеть добраться до ялика вплавь и перерубить канат, пока ялик не будет еще утянут тонущим судном. Своему боцману, молодому крепкому парню, я приказал захватить с собой топор.

Когда фрегат почти полностью ушел под воду, я уже просто шагнул в море, над волнами оставался только кусок кормы. Я видел, что люди теперь уже беспорядочно барахтаются в воде, наш «отряд», говоря военным языкам был «разбит», и на место отваги перед, лицом опасности экипаж охватила паника.

Я решительно подплыл к ялику, сумел быстро вскарабкаться на него и только крикнул: «Топор!!» Над водой я не видел даже головы моего боцмана, а видел только его руку, протягивающую топор. Я схватил топор, в этот момент ялик уже начинал опускать нос и задирать корму, готовясь уйти ко дну вслед за фрегатом. В этот же момент со всех сторон его обхватили руки ищущих спасения, каната не было видно из-за них!

Я закричал тогда:

— Я буду рубить все! Руки прочь!

Тогда все убрали руки, и канат обнажился, а я с одного удара перерубил его. Тотчас ялик выпрямился и легко заиграл на волнах. Всех членов экипажа я быстро вытащил в спасательную шлюпку. Казалось, мы были спасены! Действительно, я, неопытный моряк, понял только тут, как спасались в кораблекрушениях на шлюпках. Огромные волны, ломавшие наш фрегат, просто поднимали ялик как легкий поплавок, не нанося ему ни малейшего ущерба.

Все было бы хорошо, не считая, конечно, гибели красавца фрегата. Но когда мы посчитались, оказалось, что в ялике мы были не в полном составе. Одного человека из пятнадцати не хватало. Это был самый старший из нас по возрасту (ему было около 33 лет), но физически слабый человек. Он был изумительный философ, создавший свою интереснейшую философскою картину мира, храбрец и образец дисциплины, в трагический момент, который мы переживали. Как он погиб, никто не видел, скорее всего он запутался в многочисленных снастях парусного судна, или был утянут на дно тонущим фрегатом — этого никто уже не узнает…

Примерно через полчаса после катастрофы к нам подошел шмак и принял на борт всех спасенных. Так печально закончился поход на съемки.

Потом было разбирательство, ведь погиб человек. Киношники, естественно остались в стороне, они конечно официально, ничего не требовали, не приказывали, и вообще были не причем, а вот дурак Пожогин и глупый мальчишка Соколов все загубили. Но на этом коварство кинодеятелей не окончилось. Они пообещали Пожогину, что, если он без всякого договора с оставшимся судном и ребятами будет работать на съемках в течение месяца или двух, уже не помню, они спасут его в суде и заплатят хорошие деньги.

И Рудольф Андреевич поверил на слово киношникам!! Работал как раб на них почти все лето, а потом, когда попросил выполнить обещание, от него просто отмахнулись…

Но это еще не все, я видел финал этой сцены, когда в последний раз Рудольф Андреевич беседовал с двумя главными финансовыми представителями киностудии. Этот гордый, отважный человек слезно просил их, чтобы они хоть что-либо заплатили за огромную работу, а самое главное, дали бумагу, для нас алиби, что именно киностудия дала распоряжение выйти в море. Я стоял в стороне, как молодой человек, который не лезет в разговор старших, но все видел и слышал. В ответ на отчаянные просьбы Пожогина они сначала молчали, а потом один из них, самый толстомордый и мерзкий, грубо сказал: «Рудольф, ты дурак, и мы тебя… «наебали»!

Это было так гадко и гнусно, что, наверное, это один из самых омерзительных моментов, которые я видел в своей жизни. Пожогин был сильный физически человек, а армии служил в спецназе, и мог бы разбить рожу этому ублюдку, а я бы со своей стороны, конечно бы помог со вторым негодяем, хотя думаю, Рудольф легко отмутузил бы обоих мерзавцев. Но мы были под следствием из-за гибели человека, и Рудольф Андреевич, человек отважный и сильный, превратившись в каменный столб, молча смотрел за тем, как развязно спокойно нелюди сели в свою машину…

Разбирательство по поводу гибели человека шло своим чередом, был суд. Так как от киношников нас никто ничем не прикрыл, судили Пожогина и меня. Меня и начальника клуба признали в нарушении правил использования транспортного средства, повлекшее гибель человека. Начальнику, как более виновному, дали 3 года условно, а мне, как совсем неопытному капитану, 2 года условно.

Клуб конечно же расформировали, а власти, которые еще недавно так восторженно высказывались о нашей деятельности накануне этого несчастного происшествия, отвернулись от нас. Что же качается юридических последствий, так как ни я, ни мой начальник никаких преступлений не совершали, судимость с нас была снята.

Конечно нас наказали мягко, но мне кажется, что несмотря на всю мягкость наказания, главные виновники, и в частности зам. директора картины Райх — вот кого действительно надо было бы осудить, но увы, в юридических вопросах слово, данное Пожогину, к делу подшить было нельзя…

Глава 4. Первая любовь и первый брак

Но тут, вероятно, нужно отвлечься от дел военных и исторических. Ведь читателю была обещана «исповедь», почти роман. Что же, будет и роман. И с учетом того, что спустя несколько дней после кораблекрушения у меня родилась дочь Полина, я расскажу о моей первой большой любви и о моем первом браке.

Вряд ли можно назвать первой любовью чувства, которые я в младшей школе испытывал по отношению к девочке, которой в нашей игре в «Три мушкетера» дал имя «Миледи».

Но вот я оказался в 9-м классе физико-математической школы. С некоторой долей иронии я бы назвал ее идеальной школой для девушек, ибо парней было раза в два больше, почти все умные, как на подбор рослые, красивые. А девушек в большинстве своем, не обижая их, я бы охарактеризовал, как. умных.

Но как ни странно именно в этой школе, где красавиц было не сыскать днем с огнем, я увидел ту, которая видимо предопределила мои пристрастия на всю жизнь. Ее лицо я постарался нарисовать в этой книге, оно было явно нехарактерно для типичного образа «русской красавицы», а наоборот, напоминало скорее прекрасную французскую принцессу. При этом у нее было идеальное тело с небольшой, но высокой грудью, безупречно красивые стройные ноги. В общем ее красота была совершенно далека от вульгарности, она была аристократической, утонченной… И, наверное, так запала мне в душу, что я всю жизнь видимо искал ее воплощение… и как ни странно нашел самое совершенное в последней трагической любви.

Но та девушка из моей школы была из 10-го класса, а я девятиклассник, можно сказать, мальчишка. Так что она была для меня прекрасной недоступной дамой, которой я только робко издали любовался… Разумеется ни с какими словами я к ней не обращался, это казалось мне немыслимым.

Но вот она закончила школу, и я ее долго не видел, пока не поступил в Политехнический институт, куда, как выяснилось, поступила и она. Правда, тому, кто не знает этого института, должен сказать, что он просто огромный, тогда, кажется, училось то ли 20, то ли 30 тысяч студентов, так что встречи с моим «идеалом» были редкими. Она училась на другом факультете. Но теперь я был уже «взрослым», я был студентом, и ко второму семестру первого курса набрался храбрости и решил попытаться познакомиться с ней, хотя бы просто поговорить.

Это было солнечным апрельским утром 1974 года. Я осмелился подойти к моей прекрасной даме, когда она шла в институт. На мои высокопарные слова, подчерпнутые в рыцарских романах, она отвечала с улыбкой, такой же светлой как солнце в этот день, но говорила скорее насмешливо, чем серьезно, ведь я был настолько наивен, что не мог придумать, о чем поговорить. Когда мы подошли к входу в одно из зданий института, тема семиминутного разговора сама собой исчерпалась. Я больше никогда не пытался подойти к ней, а только любовался издалека и писал стихи в ее честь. Я не узнал о ней ровным счетом ничего, только имя Лена, и то, что она училась на экономическом факультете. Почему я больше не пытался заговорить с ней? Не знаю толком, но на меня очень действовало то, что она была меня старше, а для меня всегда было аксиомой, что мужчина должен быть старше, опытнее, умнее, чем его возлюбленная.

Но вот на зимних каникулах второго курса, мне было уже 19 лет, я пошел в очередной раз в Эрмитаж, музей, в который я всегда любил ходить, не просто посещать, а гулять как в своем дворце, я побывал здесь, наверное, не сотни, а тысячи раз.

И вот в очередной раз на каникулах, гуляя по Эрмитажу, я увидел прекрасную девушку… опять-таки с этим же примерно лицом, которое для меня на всю жизнь осталось идеалом. Тут же я был чуть похрабрее, а главное в Эрмитаже было, о чем поговорить, ведь я любил живопись, сам занимался на досуге масляной живописью и очень много читал по истории искусства. Она была из Москвы, с первого курса психологического факультете Московского университета. Она была не просто умная, а можно даже сказать, что в ней явно намечался будущий талантливый ученый. У нее было очень красивое редкое имя, которое я не буду здесь указывать, ведь сейчас она, наверное, по меньшей мере доктор наук, а то и академик, и понравится ли ей это воспоминание?

Мы долго гуляли по Эрмитажу, потом по городу. Встретились на следующий день, потом на следующий и встречались каждый день ее десятидневных каникул в Ленинграде. После нескольких дней, встреч я осмелился только нежно поцеловать ее у Инженерного замка, моего любимого здания Петербурга, где жил и погиб император Павел, и поэтому я всегда испытывал чувство глубокого уважения к этому месту. Мы гуляли и гуляли по холодному зимнему Ленинграду, тогда приличных кафе почти не было, да и денег у нас тоже почти не было. Заехали, правда, один раз ко мне днем домой, чтобы попить чаю в присутствии моей бабушки, которая, в отличие от моих родителей, не была со мной строгой. Она даже вышла погулять ненадолго, и я мог объясниться в любви моей прекрасной даме и целовать ее уже страстно.

На этом весь «эротический» элемент нашего общения и закончился. Мы обошли все музеи, сходили в театр, филармонию, а больше просто ходили по холодному городу и даже не целовались, а просто смотрели, чуть ли не часами, в глаза друг другу. И еще бесконечно беседовали на научные темы, потому что А. была просто чертовски одержима наукой…

А потом я приехал неожиданно к ней в Москву, это был вообще мой первый приезд в этот город, и зашел к ней на психологический факультет, несказанно удивив ее. И мы опять гуляли и смотрели друг на друга, а вечером я уже улетел на самолете обратно — на ночь родители меня гулять не отпускали! Для них я был еще маленький!

А потом мы приезжали друг к другу! И я приезжал в Москву уже на два-три дня. Так как в Москве мне было негде ночевать тогда, гостиницы были дороги и все заняты, я спал на вокзале, ведь домой моя любимая меня могла привести разве что для того, чтобы выпить чашку чая с ее мамой… Мои родители, узнав наконец о моем увлечении, очень смеялись, недоумевая — неужели нельзя было найти девушку в Ленинграде!

Так длилось почти три года… Но вот когда мне было уже почти 22 года, ей 20 или 21, не помню, по моему приезду в Москву оказалось так, что у нее ни мамы, ни бабушки дома не было (отец ее умер еще до нашей встречи). И вот мы остались дома наедине ночью… Были страстные ласки, было, конечно же, безумное желание… но мы были абсолютно наивны. Ни о каких презервативах мы вообще не думали, а как сделать так, чтобы не было последствий, просто не знали… Но, наверное, самое главное было то, что я смотрел на прекрасную А. как на мою невесту, и считал, что будет правильно, красиво, когда это таинство произойдет после того, как она в белом платье предстанет вместе со мной перед друзьями и родителями, и тогда, в первую брачную ночь, мы совершим это заветное деяние…

Я уехал из Москвы, в она почему-то дольше обычного не приезжала в Ленинград, и вот снова зимой, примерно через 3 месяца после нашей последней встречи, она приехала. Я встретил ее не на вокзале, так как ее обычно встречали родственники, которых я не знал. Она вышла на станции метро «Площадь мужества» какая-то не такая, чем-то очень озабоченная. Не было радостной встречи, а явная напряженность. Предчувствуя недоброе, я вошел с ней в троллейбус… мы сели на первое сидение, сразу за кабиной шофера. Все, что было до этого, не помню, но этот момент остался в деталях на всю жизнь. Разговор начался какой-то очень странный… потом она сказала, что в Москве она встретила одного человека, который ухаживал за ней, и нее возникли с ним «определенные отношения», кажется так она это охарактеризовала, не помню. Зато помню, что сердце у меня бешено заколотилось, и я, хватаясь как утопающий, за соломинку, воскликнул:

— Но это было… просто… просто…, - тут я даже не знал, как сказать, но она мне сама помогла. Опустив глаза, она тихо произнесла:

— Нет, Олег, было… все было.

Я был потрясен больше, чем если бы метеорит упал рядом со мной на скамью троллейбуса. Я онемел, а потом, сам поражаюсь своему спокойствию, так же негромко произнес:

— Дрянь.

Она опустила глаза и ничего не ответила, а я встал и тут же вышел из троллейбуса, который как раз в этот момент остановился.

Так закончилась моя большая первая любовь. Те враги, которые изображают меня как безумца, который не может контролировать свои поступки, те, кто выдумал историю с мучимой мною девушкой, пусть немного подумают об этом эпизоде. Моя невеста, которую я обожал, предала меня, но у нее хватило достоинства не обманывать меня, а просто и сразу честно признаться. В ответ я не избивал, не убивал и в оскорблении выбрал самое сдержанное, которое только можно было подобрать для этого случая.

Прошло где-то лет пять, и уже после моей свадьбы, о которой пойдет речь ниже, оказавшись в Москве, я просто приехал по ее прежнему адресу и позвонил в дверь (тогда внизу не было никаких домофонов и охранников). Открыла она сама и в шоке поспешно оделась за полминуты, и сразу выскочила со мной на улицу. Не знаю, была ли ее мать, муж или еще кто-то у нее дома. Мы погуляли часа два. Она рассказала немного о том, как живет, о том, как тяжело рожала ребенка. Над какой научной темой работает. У нее было все неплохо… ну и слава Богу. Мы распрощались, не помню, была ли хоть одна слезинка ее глазах, но она была взволнована. Для меня же эта история была закрыта навсегда. Я уже был женат.

На последнем курсе Политехнического института я снова гулял по Эрмитажу, ей Богу, не специально для встречи с очередной красавицей, а просто потому, что без этого музея я не представлял себе жизнь в своем городе. Я уже завершал свой визит, как вдруг увидел прекрасную девушку, шедшую по музею со своими подругами. Это было опять-таки то лицо, которое я искал, или очень близкое к моему идеалу, кроме того, стройность, изящество и очевидная интеллигентность ее была видна сразу.

Трудно поверить в это, но клянусь, в ту же секунду, когда я ее увидел, я сказал себе: «Она будет моей женой!»

Я вышел из Эрмитажа вслед за ней и ее подругами. Долго шел, пока они все не разошлись и пока она ни села в троллейбус, набитый до отказа. Здесь было явно неразумно пытаться вступить в общение, и я просто-напросто вышел на той же остановке, что и она.

Я тотчас подошел к ней и обратился с длинной витиеватой фразой в стиле XIX века и в общем не ошибся в своей стратегии. Она ответила, хоть и очень осторожно, но постепенно мне удалось какими — то шутками снять напряжение и в конечном итоге перед расставанием у ее парадной, она оставила мне номер своего телефона.

Потом мы стали встречаться, исключительно для того, чтобы сходить вместе в театр, в оперу или в филармонию. Ее звали Оля, она заканчивала 10-й класс, ее отец был известный профессор, и я не позволял себе ни малейших вольностей в отношении этой девушки, без сомнения достойной во всех отношениях и нравственной. После школы она поступила в педагогический институт, увы, на немецкое отделение филологического факультета, так как до этого училась в немецкой школе.

Когда ей исполнилось 18 лет, я сразу сделал ей предложение. Хотя до этого я и объяснялся ей в любви, и она также отвечала мне взаимностью, предложение вступить в брак ее несколько смутило. Но

как выяснилось потом, за нее все решала мама, которая объявила своей дочери: «Мальчик этот очень хороший, умный, влюбленный, чего еще желать лучшего. Выходи замуж». Оля послушалась маму беспрекословно, и в апреле 1980 г мы сыграли свадьбу, в продолжении которой мы чувствовали себя очень неуверенно. Праздник был недолгий и весьма скромный, без всякого «русского разгула». Моей невесте было 18 лет, мне 23, и мы были совершенно неопытны в том, что сейчас хорошо знает любой школьник или школьница. Так что по мотивам нашей первой брачной ночи можно было бы поставить неплохую французскую кинокомедию.

Но все-таки мы разобрались в нехитрых вопросах любовных отношений, ну и дальше началась совместная жизнь. И оказалось, что красота и образование, это еще не все. Наши характеры оказались очень различными, наши вкусы часто вступали в противоречие, я уже не говорю о том, что моя молодая жена с трудом представляла себе, как моют тарелку. Но это еще не главное. Наша неосведомленность в самых простых сексуальных вопросах привела к тому, что по моей неосторожности Ольга почти сразу после свадьбы забеременела. Ей едва исполнилось 19 лет, и она психологически совершенно не созрела как мать. Я думал, что появление на свет дочери, которую мы назвали в честь сестры Наполеона — Полиной, привяжет ко мне мою жену, а получилось наоборот, заботы о ребенке не только не приносили моей молодой жене радость, а только ее раздражали. Мне же с моей бурной военно-исторической жизнью было сложно быть хорошим отцом, тем более, что ребенок появился на свет через несколько дней после кораблекрушения, когда я полностью был занят разбирательством с большими неприятностями. Оля была красивой, милой… но моя деятельность с «Империей» ее раздражала еще больше, чем ребенок. Быть женой неформального лидера, «подпольщика» было явно не в ее вкусе, ей хотелось обычного тихого домашнего счастья. Хотя, как я уже говорил, домашней работой она вообще не привыкла заниматься, так как за нее все раньше делала мама, а как это делается вне присутствия этой мамы, она не представляла.

Плюс ко всему, сыграл, как ни странно, языковой вопрос. Она по роду своих занятий была буквально нафарширована немецкой культурой. Французский дух «Трех мушкетеров» и наполеоновские восклицания моих друзей ей были неприятны. Как человек, не любящий конфликтов, она просто уезжала из дома, когда я собирал на квартире свою «Империю». Причем, так как она была необычайно холодна в сексуальных вопросах, ей было даже все равно, есть ли на наших собраниях другие девушки, и чем мы там занимаемся. В этом смысле ей было в общем-то нечего беспокоиться, так как это были скорее научные собрания, переходящие в гусарские пирушки, без всяких неприличий, но само отношение показательно. Не случайно мои друзья дали ей, если так можно выразиться, «боевое имя» Мария-Луиза, в честь австрийской жены Наполеона, молодой, красивой женщины, которая внешне вела себя очень прилично, но никак не поддерживала своего мужа.

Увы, это имя оказалось прямо-таки пророческим. Как известно, когда в 1814 г союзники оккупировали Францию (и в частности австрийские войска отца Марии-Луизы), императрица не последовала за своим мужем-императором в изгнание. Более того, ее родители приставили к ней официально, как некоего адъютанта, австрийского офицера Нейперга, слывшего опытным сердцеедом. Целью его было опекать императрицу как можно «теснее» и как можно больше стараться ограждать ее от всяких воспоминаний о Наполеоне. Причем Нейпергу дали позволение заходить в вопросе ухаживаний «так далеко, как потребуют обстоятельства». И он очень успешно справился с этим заданием. Мария-Луиза в объятиях Нейперга забыла Наполеона.

Когда Ольга закончила институт, родители порекомендовали ей пойти работать гидом-переводчиком с немецкими туристами. Я был категорически против этого, прекрасно зная, чем подобная работа кончается для красивых девушек. Но моя теща уже решила, очевидно, что брак ее дочери неудачен, и буквально вытолкнула Ольгу на эту работу. Результат предвидеть было не сложно, вскоре у Ольги появился немец-ухажер. Я ничего, конечно, не знал. Узнал обо всем только где-то через год после развода. Ольга вышла замуж за этого немца и уехала в Германию, забрав с собой дочь, которую отчим явно не хотел видеть в своем доме, и ее определили в пансион-интернат для девушек… Тем более, что Ольга родила своему новому мужу сына, которого назвали Клаус, и почти забыла свою слишком русскую дочь.

Я не хочу сказать, что был невинным мальчиком, у которого не появлялось каких-то мимолетных связей. У меня тоже были девушки, но расставание с Ольгой стало для меня жестоким испытанием, которое я переживал как тяжелую трагедию, чуть ли не унесшую меня в мир иной от боли и горя.

Глава 5. История и поход 1988 года

Но от дел сердечных вернемся к тому, что меня волновало больше всего, а именно моя «Империя» и история. Во-первых, я продолжал заниматься в Университете, как и ранее, на вечернем отделении. Теперь, после гибели фрегата, мне пришлось, чтобы зарабатывать на жизнь, устроиться учителем истории в школе. Но мои научные исследования не могли прервать никакие передряги. В 1981 г я впервые должен был сдать свою курсовую работу своему научному руководителю, крупнейшему специалисту в области истории Великой французской революции — Владимиру Георгиевичу Ревуненкову.

Свою работу я назвал «Дух армии Наполеона». Я писал это произведение на одном дыхании, так как я чувствовал эту эпоху. Начиналось оно примерно так (да простит меня читатель, который где-то случайно читал эту работу, если цитата грешит неточностями, у меня под руками сейчас ее нет, но суть я помню хорошо):

«В 1805–1814 гг. по дорогам Европы шли тысячи людей. Одетые порой в потертые шинели и драные башмаки, зачастую в изодранных киверах или фуражных шапках, они словно сошли с сатирических гротескных гравюр XVII в. работы Калло, а не с помпезных батальных картин Гро, Дебре, Жерара или Тевенена. Но порой деревни и маленькие городки, через которые они проходили, становились более известными, чем столицы самых крупных государств. Аустерлиц, Йена, Фридланд, Ваграм — эти названия заставляли громко стучать сердца, в которых жила отвага и честь…»