Теперь я мог сказать Алексею Викторовичу, что не зря взял Снукки.

Растерянно ходил Джери по комнатам, обнюхивал углы или, растянувшись на полу перед Снуккиной подстилкой, подолгу внимательно разглядывал ее, словно ожидая, что вот-вот на ней снова закопошатся маленькие курчавые существа, такие беспомощные и такие надоедливые, но к которым Джери-дядюшка успел сильно привязаться.

Приходилось отсылать его на место. Но в прихожей Джери скучал еще сильнее. Тогда дог нашел выход, как обойти мой приказ, в то же время не нарушая его. Он сгребал свою подстилку, потом, пятясь задом, втаскивал ее в комнату и там ложился на нее. Получалось, что и приказание выполнено: лежит на своей постели, и поближе к хозяину, веселее.

Снукки переживала потерю щенят значительно меньше. Да это было и понятно: она-то от них устала больше всех!

ДЛЯ ЛЮБИМОЙ РОДИНЫ

Игорь не забыл про свое обещание. Он, как посоветовал ему Сергей Александрович, оставил одного щенка из помета Геры, вырастил, воспитал его, и вот наступил день, когда Урман — так назвал Игорь своего воспитанника — должен был отправиться в армию.

Юные члены нашего клуба — пионеры и комсомольцы — часто передавали воспитанных ими собак Красной Армии.

Обставлялись эти передачи торжественно и запоминались надолго.

Обычно передавали коллективно, то есть не одну собаку, а сразу несколько, выращенных разными хозяевами.

Так было и на этот раз.

«Подарочный пес», как в шутку назвал Шестаков Игорева Урмана, удался на славу. Ему было уже около полутора лет. Это было хорошо развитое животное с крепким костяком, натренированными мускулами, лоснившаяся шерсть лежала волосок к волоску. Игорь мог по праву гордиться своим питомцем.

— Настоящий уралец, выносливый, сильный, крепкий, — заметил Сергей Александрович, осматривая Урмана. — Даже кличка чисто уральская[26].

— А работать он любит? — спросил Шестаков, верный привычке расценивать собаку прежде всего по ее практической пригодности.

— Любит, — уверенно ответил мальчик.

— То-то. Нам нужны работники. Ему ведь не на диване сидеть!

Торжественный акт передачи проходил в Зеленой Роще, в воскресенье. Перед вручением собак бойцам животных публично проверили. Испытания начались ровно в двенадцать часов. На волейбольной площадке поставили переносный барьер, и собаки стали показывать свое искусство в прыжках, потом по команде переползать, приносить «апорт». Затем начались и более сложные упражнения по различным разделам специальных служб.

Все «зачеты» Урман сдал на «отлично», как и следовало ожидать; Игорь Рогов был одним из лучших членов среди молодежи нашего клуба.

Короткий перерыв. Затем началось самое важное. Оркестр заиграл марш. На площадку, вокруг которой толпился народ, вышли с собаками семь подростков — пять мальчиков и две девочки. Да, да, девочки у нас тоже воспитывали собак и передавали их в армию. Пройдя по кругу, они остановились, выстроились в одну шеренгу, собаки сели. На середине круга появился Сергей Александрович в полувоенной форме. Он громко зачитал фамилии семерых ребят, передающих своих животных в дар любимой Родине, назвал клички собак, их породу и возраст.

Правофланговым в шеренге стоял Игорь. Вспоминая об этом торжестве, я всегда думаю о том, насколько, вероятно, трудно отдать такого пса и как велико должно быть желание послужить своему отечеству, чтобы сделать это. Ведь Игорь отдавал друга. Отдать собаку — это оторвать от себя что-то очень дорогое, близкое.

А как весело было ему ходить с Урманом на дрессировочную площадку! Скоро площадка для них стала мала, и они частенько отправлялись за город — в лес, в горы. Иногда ходили группой в несколько человек, иногда вдвоем с товарищем.

Стояли морозные январские дни. Но зимняя стужа только прибавляла бодрости. Утром рано, подвязав к саням лыжи, Игорь впрягал Урмана в санки и спешил к товарищу на соседнюю улицу. Урман оказался отличной ездовой собакой. Ходить в упряжке Игорь научил его легко.

Сперва, правда, пес упрямился, норовил выскочить из упряжи, освободиться от стесняющих его ремней, вертелся волчком и так запутывался в постромках, что его потом с трудом удавалось распутать, но со временем привык и легко тянул сани с сидящим на них хозяином. Игорь покрикивал, Урман мчался упругой рысью, встряхивая головой. Санки скользили легко, прохожие смотрели, посмеивались. Через несколько минут Игорь был уже у товарища, а еще через каких-нибудь полчаса они достигли леса.

Вот и знакомая тропинка… Ее слегка запорошило, но Урман знает и сам сворачивает на нее. Поскрипывает снег, молчаливые, в белом уборе сосны стоят по бокам. Тишина. Шум города остался позади. Шелест ссыпавшегося с ветвей снега слышен за сотню метров.

Иногда в прогулке принимал участие отец Игоря — Алексей Иванович с Герой, он шагал так быстро, что ребята едва поспевали за ним. С тропинки они сворачивали на старую лыжню и по ней выходили на широкую просеку.

— Начали, ребята? — спросил Алексей Иванович.

— Начали, — отзывался Игорь.

Они расходились в разные стороны, уводя с собой каждый свою собаку. Расстояние увеличивалось по мере того, как животные осваивались с дрессировкой. Командуя: «Пост!», Алексей Иванович посылал Геру с донесением к сыну, а Игорь пускал навстречу ей Урмана.

— Пост! — звонко кричал.подросток, взмахивая рукой.

И Урман, сорвавшись с места, стремглав несся туда, где на фоне снега чернела коренастая, плотная фигура старшего хозяина.

Игорю нравилась служба связи, и он обязательно хотел добиться, чтобы Урман хорошо знал ее.

Начав с небольшого расстояния, Игорь постепенно довел его до двух километров. Урман приучился работать и по проложенному следу, без зрительной связи, не видя поста, куда его посылают.

А когда пришла весна, Игорь приучил Урмана бежать рядом с велосипедом. Сначала не ладилось: пёс тянул, совался под колеса, не раз ронял хозяина. Потом привык и стал послушно бежать рядом, соразмеряя свой бег с движением велосипеда.

С наступлением теплых дней они стали часто забираться далеко, за электростанцию, дымившую на берегу громадного пруда. Игорь ехал на велосипеде, Урман нес на себе подсумок с провизией.

А потом началось обучение плаванию. Ведь связная собака должна уметь преодолевать любое препятствие, перепрыгивать через рвы, канавы, переплывать озера и реки.

Как-то будет выглядеть Урман в настоящей боевой обстановке? Не испугается ли? Не забудет ли всего, чему его учили? Впрочем, ведь ему предстоит еще продолжительная дрессировка.

В начале лета некоторые из любителей приняли со своими собаками участие в осоавиахимовских тактических учениях. Участвовал в них и Игорь с Урманом.

Вспомнил Игорь, как он писал заявление с просьбой принять от него собаку. Потом — заседание совета клуба, на котором обсуждалось это заявление. Председательствующий — Сергей Александрович — взял со стола бумажку и начал говорить. Игорь ждал, что он назовет сейчас его, но начальник назвал другую фамилию. Потом еще одну, еще одну… и только уже в заключение, самой последней — его, Рогова.

Оказалось, что семь человек подали заявление. Начальник оглашал их по алфавиту. Потому-то на совете и присутствовало так много юношей и девушек; а Игорь еще удивился, увидев их.

Теперь все они были здесь, в Зеленой Роще. Они смущались — столько глаз смотрело на них! — и с нарочитой серьезностью одергивали своих питомцев, которые от долгого сидения нетерпеливо ерзали на месте. Знали бы они, эти четвероногие друзья, что сегодня в последний раз видят своих повелителей…

Оркестр заиграл туш, а начальник клуба вторично стал перечислять юс фамилии, предлагая им поочередно сделать шаг вперед, чтобы все могли видеть, что вот это — Рогов, а это — Питиримов, Дробышевский, Пацевич, Олесова…

Наконец наступила самая тяжкая минута — прощание с собаками. Я взглянул на Игоря. Милый мальчик, он весь дрожал, на веках у него блестели слезинки.

— Прощай, Урман… — едва выговорил он негромко и, наклонившись, поцеловал собаку в голову, на мгновение прижался к ней щекой и, вдруг всхлипнув так, что это услышали все, бросился прочь, но тут же вернулся, обнял овчарку, прильнул к ней. Потом, стоя за деревьями, весь сотрясаемый внутренними рыданиями, он издали смотрел на своего любимого Урмана, а тот, удерживаемый сильной рукой вожатого, беспокойно озирался по сторонам, ища хозяина. Несколько раз он пытался вскочить, но вожатый — это был Шестаков — принуждал его сесть и сидеть, пока не будет команды уходить.

Так самые разные и острые чувства — гордость и тревога, грусть и восхищение — волновали в эти минуты собравшихся в Зеленой Роще. Но надо было видеть ребят-зрителей (а их тут была добрая половина). Их лица горели: ребята откровенно завидовали тому, что не они герои происходящего события.

Я заметил девочку, которая забралась на забор. Рискуя свалиться, она так тянулась вперед, на лице ее был написан такой восторг, что, право, я не удивился бы, если бы завтра увидел ее в клубе. И действительно, многие из зрителей приходили потом в клуб и сами становились активистами нашего дела.

Торжество кончилось. По указанию начальника клуба все семь собак были отведены в питомник и поставлены в клетки, где они должны были дожидаться отправки по назначению.

В ТБИЛИСИ

Наступила очередная областная выставка служебных собак. Проходила она на берегу реки. Собаки были привязаны вдоль высокого деревянного забора, Джери и Снукки — вместе. Я бродил на ринге, наблюдая за судейством. Наконец пришла очередь моих друзей. Я пошел за ними и остолбенел. Джери с умильным видом, повиливая хвостом, сидел у забора, Снукки же… исчезла.

Неужели она сорвалась с привязи и сбежала? Или кто-нибудь увел ее? Но тут я заметил, что передние лапы дога выпачканы в грязи — он что-то рыл. Я позвал его; он встал, сделал движение, желая отряхнуться, и я увидел большую яму, вырытую под забором, которую Джери закрывал собой. В отверстии виднелась цепочка; потянув ее, я вытащил Снукки, но в каком виде!

Жалкая, мокрая, с головы до ног перемазанная в грязи! Рыжая борода почернела и слиплась. За забором стояла лужа грязи, и моя «красотка» вся перемазалась в ней. Только карие глазки блестели обычным задорным простодушием.

Двум приятелям, видите ли, надоело сидеть привязанными на цепи, и они стали освобождаться. И, наверно, Снукки была зачинщицей, а Джери любезно помог вырыть подкоп. В итоге он-то не успел воспользоваться результатами своих трудов, а хитрая Снукки нырнула в лазейку первой…

Что с ней делать? В таком виде выводить на ринг? Я не на шутку рассердился на Снукки.

Кое-как протер ее газетой, расчесал бороду. Пришлось все начистоту рассказать судье. Он посмеялся от души. Потом спросил:

— От Риппера и Даунтлесс?

Он осматривал ее с видимым интересом. Записал что-то в блокнотик и наконец с нескрываемым удовольствием сказал:

— Ну что ж, хороша! Можно поздравить вас. Сразу видна порода. И, если не считать грязи, в полном выставочном порядке: выщипана хорошо, правильно, настоящий эрдельтерьер!

У меня отлегло от. сердца. Это была похвала не только собаке, но и хозяину. Не пропали, значит, мои труды и заботы!

Не только Снукки, но и Джери также завоевал на выставке первое место. Он бесспорно выглядел красавцем.

Радостно закончилась для меня эта выставка: оба моих четвероногих заслужили на ней призы. Джери, кроме того, получил диплом за отличные показатели по дрессировке, а я сам — почетную грамоту за активную работу в клубе.

А вскоре из клуба мне сообщили, что надо готовиться к поездке на Всесоюзную выставку в Тбилиси.

С Урала и в Тбилиси! Из всех моих путешествий с собаками эта поездка была самая продолжительная и дальняя. В оба конца она составила без малого десять тысяч километров — почти столько же, сколько от Москвы до Владивостока.

Во мне еще свежи были воспоминания о Всесоюзном юбилейном смотре. Сколько волнений было тогда! Сколько хлопот! А теперь разве будет меньше?

На этот раз со мной предстояло ехать Снукки. Кроме нее, честь Урала должны были защищать наши известные призеры — лайки Грозный и Тайга.

Выставка в Тбилиси была особенной. Она должна была показать силу и красоту отечественной породы — кавказской овчарки. Конечно, на выставке, как всегда, были представлены все породы, но кавказской овчарке отводилась главная роль.

Первый, с кем я встретился на Тбилисском вокзале, был Алексей Викторович.

— Где Снукки? Снукки привезли? — прежде всего спросил он.

— Привез, — ответил я.

— Где она? Покажите мне ее!

Я вывел Снукки. Он осматривал ее долго, придирчиво. Затем крепко пожал мне руку.

— Молодец! Спасибо! Хороша! Очень хороша! Красавица! «Отлично» обеспечено. Впрочем, молчу, молчу, все выяснится на ринге…

— А как щипка? — спросил я.

— Все превосходно. Лучше и я не выщипал бы. Вижу, что все сделали так, как я говорил.

Я промолчал, не сказал ему, что кое-что делал и не так, как Алексей Викторович советовал мне. Вместо этого спросил его, вымыть или нет собаку перед рингом.

— Мой совет — не надо, — сказал он. — Шерсть потеряет жесткость. А впрочем, что вы меня спрашиваете? Хозяину лучше знать.

Я все-таки вымыл. А то после длительного путешествия в вагоне шерсть Снукки сделалась тусклой, пыльной.

— Видели город? — спросил меня Алексей Викторович. — А люди-то, люди-то какие! Волшебный Кавказ, люблю его! — вздохнул он мечтательно. — А с делегациями познакомились? Выставка обещает быть очень интересной.

К назначенному дню в Тбилиси начали стекаться чабаны с гор. Они двигались по улицам целым табором, с огромными сворами собак, с ишаками, навьюченными бурдюками вина, корзинами с запасами продовольствия и фуража, грубыми прочными мешками, из которых выглядывали головы толстых, мордастых щенков. Старые, седоусые чабаны в черных косматых бурках, в высоких бараньих шапках, с посохами в руках, важно шагали впереди, не глядя по сторонам.

Шли аджарцы в узких шальварах и кожаных туфлях с загнутыми кверху носками, в тюрбанообразно повязанных башлыках на голове, в развевающихся, как диковинные крылья, черных бурках; шли армяне; шли абхазцы и дагестанцы; шли кубанские и терские казаки; и каждый вел своего мохнатого помощника. Никогда еще грузинская столица не видела на своих улицах столько собак. Казалось, все четвероногие сторожа спустились с высокогорных пастбищ, чтобы принять участие в празднике собаководства.

В парке имени Руставели, отведенном для выставки, собрались пятьсот собак с их провожатыми. Там и сям слышалась речь пастухов, в пузатых котлах варилась пища животным, за веревочными ограждениями играли крепкие и упитанные щенки. Хрипло брехали на приколах заросшие буйной шерстью овчарки. Их мощь и размеры поражали даже знатоков. Страх пробирал при одном их виде, а каково вступить с ними в борьбу?

Рассказывали о происшествии на одном из отдаленных пастбищ. Самолет, прилетевший из-за рубежа, сбросил в пустынном месте в горах парашютиста-диверсанта. Враги рассчитали, что никто не увидит его тут: до ближайшего населенного пункта далеко. Поблизости от места приземления парашютиста паслась отара овец. Собаки учуяли чужого и немедленно атаковали диверсанта. Он отбивался с помощью пистолета. Расстреляв все патроны, он сам попросил чабанов спасти его от разъяренных овчарок.

Страшные для других, собаки были послушны пастухам. «Цх!» — скажет неразговорчивый проводник, когда ему надоест слушать собачий брех, и пес немедленно умолкает, потопчется-потопчется на месте и ляжет.

Около одного серого, с темной спиной пса постоянно толпился народ. Этот пес выглядел великаном даже здесь, где был собран цвет породы. Мы подошли и спросили, как кличка собаки.

— Это Топуш, — сказал седой чабан.

Топуш — победитель волков! Так вот он какой! Мы долго разглядывали великолепное животное, испытывая нечто вроде священного трепета при мысли, что эта собака управилась одна с двадцатью волками.

— Вай-вай! — сказал чабан, услышав наш разговор. — Двадцать когда было! Тю! Топуш был тогда ребенок. Теперь больше — сто!

— Сто волков?

Мы отказывались верить.

— Даже сто с лишним, — подтвердил нам инструктор Тбилисского клуба. — Кажется, были схватки со ста тремя. Собака заработала много премий, а чабану присвоено звание Героя Труда.

— А это дети Топуша, — показали нам на большую группу овчарок однообразного серого цвета с темным «ремнем» по спине.

Дети очень походили на Топуша. Тут были представители нескольких поколений, от взрослых собак до двухмесячных щенков.

— Мы надеемся, что в будущем у нас будет много таких Топушей! — с гордостью заявил инструктор.

Трудно передать впечатление, когда все эти великолепные и отважные звери вышли на ринг. На время я даже перестал волноваться за Снукки.

Слова Алексея Викторовича обрадовали меня, но, однако, не могли успокоить. Теперь я был уже не начинающий любитель и знал, что очень часто частное мнение, высказанное даже самым компетентным лицом, оказывается на поверку весьма далеким от официального определения.

Снукки несла в себе все признаки своей породы. Тем не менее накануне ринга всегда начинаешь выискивать у собаки недостатки и всегда кажется, что ты вовремя не обратил на них внимания, не принял необходимых мер, чтобы устранить их…

Работа собаковода каждодневна. Живой организм не является чем-то раз и навсегда установившимся; он способен меняться, и человек в силах управлять этим изменением.

Племенные достоинства Снукки не вызывали у меня сомнений. Но удалось ли мне развить в ней те признаки, которые усиливали породу, — вот вопрос, который я задал себе и на который не мог ответить. Ответ я должен был получить на ринге. Не случится ли повторения московской выставки? Тогда до ринга тоже все шло хорошо… Словом, меня мучили обычные в таких случаях сомнения.

Снукки вела себя не очень спокойно. Уходя от нее, слышал, как она принималась скулить. Этот плач был отчетливо различим даже среди общего шума и гомона выставки. Всегда на выставках Снукки была вместе с Джери, а тут вдруг одна… Нас вызвали на ринг. Кроме Снукки, там находилась еще одна собака. Экспертиза была очень недолгой. Нас заставили провести собак вперед-назад, повернуть боком, показать зубы — и все. Сначала увели ту, другую, потом, через минуту, предложили удалиться и мне. Оценок не объявили, таблички не то забыли дать, не то не дали умышленно. Я так и не понял, кто же первая, а кто вторая. Такое неопределенное положение длилось довольно долго; уже давно у клеток наших лаек висели ярлычки с заветным словом «отлично», и только моя Снукки еще не имела никакой оценки.

Между тем выставка шла своим чередом и приближался самый торжественный день — день раздачи призов и закрытия смотра. По-прежнему на главном ринге с утра до потемок медленно шли нескончаемые вереницы кавказских овчарок с их молчаливыми, суровыми провожатыми и выходили оттуда чуть ли не все поголовно с оценкой «отлично». Это было наглядное подтверждение высоких племенных качеств породы. Семьдесят пять процентов с высшей оценкой «отлично» — таков был триумф кавказской овчарки!

И право же, она заслужила такой успех. Кавказская овчарка — одна из древнейших пастушьих собак. Природная злобность, смелость, сила и недоверчивость издавна привлекали к ней внимание человека.

Кавказская овчарка несет службу в наших животноводческих совхозах и колхозах. Вместе с пограничниками она охраняет среднеазиатские и восточные границы СССР; теперь уже не редкость встретить ее и в хозяйствах Подмосковья, на границе с Финляндией, у Полярного круга. И всюду она показывает свои отличные рабочие качества. Способствовал ее распространению и наш клуб. Вспомните поездку Шестакова!

Мне было интересно узнать, что кавказская овчарка в известной мере сродни моему Джери, ибо относится к тому же типу крупных догообразных собак. И в самом деле, если отбросить разницу в окраске и длине шерсти, то в формах тела можно заметить много общего.