Дела давно минувших дней (Повести)

— А дети? — спросил Иван Петрович.

— Дети на ногах. Взрослые! — махнув рукой, сказал агроном. — Дело не в этом… Уехал я в колхоз не только потому, что хотел бежать из города, от семейной трагедии. Нет! В наше время все это легче переносится. Что я! Советский Отелло? Можете вообразить себе такого? Нет!.. Уехал я в колхоз… Может быть, вы решили, что на службе какие-нибудь неприятности вышли и меня отправили в колхоз, так сказать, в виде наказания? — подозрительно спросил он. — Многие так почему-то думают. Нет! Я поехал в колхоз по идейным соображениям. Захотелось на старости лет из потребителя в производителя переквалифицироваться, захотелось творческой работы! Должен сказать, что смолоду я имел пристрастие к научной работе. И даже тема у меня была задумана… Знаете, какая тема? Хрен! Да-да, самый обыкновенный хрен!.. Еще в детстве я заметил, что коровы очень любят хрен. Растение это многолетнее. Как сорняк растет. Ботва у него жирная, крупная… Как ни странно, а хрен очень мало изучен. Это я уж потом выяснил, в институте. А я, например, уверен, что хрен растение лекарственное и какие-нибудь серьезные болезни излечивает. А вот какие — неизвестно! — он взял свою кружку, заглянул в нее и со вздохом поставил назад. — Все… Кажется, я доложил вам, что коровы очень любят хрен. Не только листья, но… прямо из земли корни выгрызают! И вот… Решил я в колхозе параллельно с основной работой заняться наукой. Посадить хрен, выделить несколько коров, кормить их, делать анализы, сравнивать… как хрен на молоке отражается, не является ли молокогонным растением, не увеличивает ли удой… Ну и, конечно, подумывал о кандидатской диссертации… Предложил правлению. Давайте, мол, посадим гектар хрену! Соток двадцать я для научной работы возьму, а остальные будем выращивать и продавать. Как раз я очень подходящий участок земли нашел… Хрен в городе любят! Осетрина с хреном, поросенок, мясо… А мне говорят — нельзя! Почему? Был, говорят, два года тому назад у нас один бойкий человек из промкооперации и предлагал заключить договор на хрен. Какая-то артель хотела в баночках его выпускать. И условия, говорят, подходящие предлагал, но только нам не разрешили. Как так? Почему не разрешили? Кто мог запретить?.. Вытащили они из колхозной папки-подшивки бумажку и показали… И что же вы думаете? Областной земельный отдел, действительно, запретил разведение хрена… А подпись?.. Моя! Да-да! Моей рукой бумажка подписана. Я вам, кажется, докладывал, что последние годы в областном управлении работал… Конечно, я не мог вспомнить, при каких обстоятельствах подписал эту бумажку, но факт остается фактом! Подпись моя!.. Вот какие бывают истории… Сам себе сюрприз устроил. Поехал я, знаете ли, в район отменять это запрещение. Ничего, говорят, сделать не можем. Область запретила. Да не область, говорю, а я!.. А вы кто такой? Сейчас я колхозный агроном, а раньше работал в областном управлении, и бумажку эту сам подписал. Ну, конечно, после этого на меня косо стали смотреть. Мы, говорят, верим вам, но кроме подписи на бумажке есть штамп и исходящий номер. А если, говорят, вы персонально запрещали, то значит было указание вышестоящих органов или постановление… Так ничего в районе и не добился. Пугливый народ! К тому же все почему-то думают, что я проштрафился… Не мог же я сам, по своей воле поехать в колхоз! От добра добра не ищут…

Агроном посмотрел в окно и снова, взъерошив волосы, продолжал:

— А вот сейчас я еду из Ленинграда. И что же вы думаете? Отменил я свою подпись? Получил разрешение? Нет! Где я только не побывал. С кем я только не говорил. Ничего не получилось. Смеются, конечно… Курьезная история! Но сделать ничего не могут и не хотят. Главное — не хотят!.. Но не это меня потрясло. К бюрократизму мы привыкли, узаконили, так сказать, и сжились с ним. Все это в порядке вещей. Но меня поражает другое! Теперь я отлично знаю, что никаких указаний от вышестоящих организаций о хрене не было, и, тем не менее, я запретил! Почему? Машинально? Не читая? Нет. Я всегда знал, что подписываю. Это было мое правило, почти закон. Почему же я запретил? Как это я мог подписать подобное запрещение? И кто я такой в данный момент? Тот ли, кто подписал бумажку или тот, кто хочет ее отменить? Вы понимаете, дорогой тезка? Это же мистика! Я раздвоился! В данный момент я думаю совсем иначе и не могу понять того, первого Прохорова, «совбюра». Куда же он подевался? Или он сидит где-то внутри… Понимаете? Притаился и выжидает… Ну, разве это не мистика?

Здесь рассказ колхозного Ивана Петровича оборвался, потому что пришел Сергей Васильевич.

— Приятного аппетита!

— Спасибо! Давайте с нами за компанию…

— Нет. Мне скоро выходить надо.

Агроном тупо посмотрел на нового собеседника, поднялся и, держась за перегородки, нетвердым шагом направился в конец вагона.

— Лишнее перехватил? — спросил Сергей Васильевич.

— Грамм триста пятьдесят. Но у него есть уважительная причина. Он раздвоился…

— Это видно.

— Не-ет… тут сложная проблема, хреновая! — пояснил Иван Петрович. — Забавную исторейку он рассказал…

Как видите, дорогой читатель, Иван Петрович довольно поверхностно отнесся к рассказу агронома. Ничего кроме «забавной исторейки» он не увидел. А ведь я умышленно не перебивал второго Прохорова, надеясь, что первый Прохоров поймет всю глубину этой «мистики». Впрочем, особенно винить его нельзя. У нас не принято обобщать, и пока на тебя не покажут пальцем и не назовут фамилию, можно жить спокойно, в самом деле! Разве был у нас хотя бы один случай, когда, скажем, в отделе «По следам наших выступлений» газета поместила такое письмо:

«В номере „Правды“ была напечатано статья о плохой постановке партийной учебы в Ждановском районе города Ленинграда. Куйбышевский район партии города Москвы обратил внимание, что все недостатки, на которые указала „Правда“, имеют место и в нашем районе. Обсудив на бюро…» И так далее.

Естественно поэтому, что Иван Петрович ничего поучительного для себя в «хре́новой проблеме» не увидел, хотя рассказ подвыпившего агронома имеет прямое отношение не только лично к нему, но и ко всякому чиновнику… Но не будем забегать вперед.

Поезд приближался к станции, где Сергей Васильевич должен был покинуть Ивана Петровича. Письмо он вручил ему в том же виде, в каком оно было получено.

— Как только вернетесь в Ленинград, сразу мне позвоните. Прямо с вокзала.

— Хорошо!

— Ну, желаю всего хорошего! Держитесь уверенней и смелей!

Сергей Васильевич крепко пожал руку и четким военным шагом направился к выходу.

12. Галоши и шпион

В наших местах природа не имеет великого чувства меры и каждый год ударяется в крайности. Белая ночь! Не успеет солнце по-настоящему закатиться, как снова вылезает. Общее количество восходов и заходов от этого не меняется, но интервал между ними явно недостаточный. Однако многие поэты почему-то восхищаются и даже воспевают в стихах такое малополезное явление. Если бы они знали, что из-за этих белых ночей некоторые растения у нас не могут нормально развиваться и даже не цветут. Возьмем для примера белую акацию. Белая акация не цветет у нас только потому, что есть белые ночи. А про белую акацию стихов можно написать не меньше, чем про белую ночь…

Говоря о природе, я хотел воспользоваться случаем и намекнуть, что чувство меры, крайне необходимое везде и всюду, всем и каждому, имеют далеко не все. Мы очень часто будем встречаться с этим явлением… Бьют без меры, зазнаются без меры, врут без меры, хвастают без меры…

Но это все впереди.

Когда Иван Петрович вышел из вагона на крошечной станции Отрадное, солнце уже взошло. Вытащив из кармана часы и взглянул на стрелки, он с недоумением поднял брови: что такое? Стрелки показывали без пяти пять. Приложив часы к ушной раковине, услышал ровный, чуть звенящий стук. Идут! Но в чем же тогда дело? Почему часы показывают ночное время, когда город еще крепко спит, а солнце уже взошло?

Не стоит высмеивать Ивана Петровича. Откуда ему знать, когда восходит и когда заходит солнце? На встречи и проводы белых ночей, устраиваемых ежегодно парком культуры и отдыха, он не ходил, а просыпался всегда в восемь часов. Природу видел по пути из дома до места работы. Но что это была за природа? Постриженный газон, постриженные липы, клумбы с цветами, и все это густо покрыто копотью заводов, перегаром бензина, солярки…

Одним словом, когда Иван Петрович несколько раз полной грудью вдохнул чистый воздух, то почувствовал, что у него закружилась голова.

— Ну вот! Не надо было водку пить, — проворчал он, направляясь к железнодорожному складу, где трое людей возились с выгруженными из вагона ящиками.

Расспросив, какой дорогой лучше добраться до Заречинского совхоза, Иван Петрович смело направился в путь. Чемодан сильно оттягивал руку, но он чувствовал себя прекрасно. Молодая листва недавно распустившихся деревьев, разноголосый щебет всевозможных птиц, желтые цветы, ярко-зеленые квадраты посевов, а главное — чистый воздух, наполняли весь организм какой-то бодростью.

Вдруг закуковала кукушка. Это было так неожиданно, что Иван Петрович остановился, поставил чемодан и стал слушать.

— Ку-ку!

— Раз!

— Ку-ку!

— Два!

— Ку-ку!

— Три…

И каждый раз он загибал палец, чтобы не сбиться со счета. Пальцев не хватило. Кукушка сообщила, что жить Ивану Петровичу осталось тринадцать лет.

Подождав с минуту, не будет ли продолжения, он нагнулся за чемоданом. Взглянув на свои новые галоши, Иван Петрович, вероятно, подумал о том, что в детстве бегал босиком по мокрой траве и не простужался. Вспомнил, вероятно, и о том, что когда-то купался, лазил по деревьям, ловил рыбу, ночевал у костра, ел печеную картошку и ржаной хлеб, пил холодную сырую воду… И все это было так интересно, вкусно…

Неприятности начались после того, как тропинка вывела его на дорогу.

Для того, чтобы иметь хотя бы приблизительное представление о совхозной дороге, нужно видеть собственными глазами эти ямы, заполненные густой грязью, из которой местами торчали обломки жердей, досок, сучьев, срубленных поблизости деревьев, пучки соломы… Нетрудно было догадаться, что много раз и подолгу буксовали здесь совхозные машины.

Но хуже всего дорога была возле конторы, рядом с которой помещался магазин райпо. Пробираясь с камня на камень, по обочине, Иван Петрович добрался до конторы, но, по незнанию, оказался отрезанным от нее широкой полосой грязной дороги. Возвращаться назад, искать удобный переход не хотелось.

Сидя на крыльце дома, спала женщина в романовском полушубке. Ночной сторож.

— Эй! Гражданка! — во весь голос крикнул Иван Петрович.

— Ну что ты орешь? — ответила женщина, не делая при этом никакого движения.

— Это контора Заречинского совхоза?

— А что, ты не видишь? Конечно, контора.

— Там кто-нибудь есть?

— Кому там быть в такую рань?

— А где директор живет?

— На первой ферме.

— А когда он приходит в контору?

— Не знаю, я в райпо работаю.

— А что же это у вас с дорогой… Ни пройти ни проехать.

— Машин много, вот и размесили, — невозмутимо прояснила сторожиха, поднимаясь со ступенек и потягиваясь. — Высохнет, окрепнет.

— А если дожди пойдут?

— Тогда еще хуже станет.

Иван Петрович поставил чемодан на один из бесчисленных камней, лежавших по краям дороги, сел и, сняв шляпу, вытер лоб платком. Сторожиха с любопытством наблюдала за горожанином.

— А вы не знаете случайно, где живет агроном совхоза? — спросил он.

— Старый или новая?

— Новая. Ольга Игнатьевна.

— А вон, видите, домик за елками белеет. Там она и живет.

— Вот спасибо! — обрадовался Иван Петрович.

Агроном совхоза была дочерью погибшего на фронте друга, в судьбе которой он принимал некоторое участие, у нее и можно остановиться на время командировки.

Но теперь оставалось перебраться через дорогу. Если бы на ногах у него были надеты резиновые, как у сторожихи, или кирзовые, как у спутника-тезки, сапоги, тогда все было бы просто.

Пройдя шагов тридцать вдоль дороги, Иван Петрович нашел подходящее, как ему показалось, место для переправы. Грязь была здесь густая и, по всей вероятности, неглубокая. Набравшись смелости и сделав три крупных скачка, он оказался на твердой почве и сразу почувствовал какое-то облегчение не только в душе, но и в ногах. Обе калоши остались в грязи.

Приключения Ивана Петровича были даровым развлечением для сторожихи, которая, вдоволь налюбовавшись его обескураженным видом, пришла на помощь.

— Главное что! — говорила она, вытаскивая калоши. — Земля тут глинистая, жирная… вон как засосало! Другой раз, после дождей, машина сядет — жалко смотреть. Мучается бедная! Колеса крутятся, а сама ни с места… Много тут машин поломали!

— А почему дорогу не чинят? — спросил Иван Петрович. — Кругом камней сколько угодно и песок, наверно, есть.

— Ну как не быть песку! Сахарного песку нет, а такого сколько угодно! А только кто ее станет чинить?

— Да ведь люди-то живут!

— Люди пешком ходят. Дорога им ни к чему. Лошадей теперь не держат.

— А почему лошадей не держат?

— Воспрещается! Точно не скажу, а только нельзя, — сообщила сторожиха, наблюдая, как Иван Петрович вытирает калоши сухой травой. — Я полагаю, что из-за тракторов запретили.

Вывод был несколько неожиданный.

— А при чем тут трактора? — заинтересовался Прохоров.

— Ну как же! Если лошадей опять заведут, что же тракторам делать? — глубокомысленно заключила женщина.

Иван Петрович подозрительно посмотрел на сторожиху, но ничего не сказал. В ее словах он почувствовал плохо замаскированную критику, и насторожился.

Не забывайте, с какой целью приехал Иван Петрович в совхоз. Здесь живет и работает враг. И вряд ли он одинок.

— Вот погодите, скоро коммунизм объявят, тогда не только что лошадей, но и коров и всякую другую живность запретят, — продолжала женщина, видя, с каким вниманием слушает ее горожанин.

— Выдумаете?

— А как же! Все машинами станут делать. Заместо масла — маргарин, а заместо коровьего молока — соевое будут выдавать.

— Кто это вам сказал?

— Сама читала, грамотная…

Последняя фраза несколько смутила Ивана Петровича. Ничего подобного ему читать не приходилось, но ведь он читал далеко не все, и может быть в какой-нибудь книге, выпущенной специально для деревни, об этом и было написано. Писали же одно время, что при коммунизме будут питаться пилюлями.

— Не знаю… я не читал, — сознался он.

— Ну как же? По всей видимости дело к тому идет. Фабрики и заводы строят, а сельское хозяйство зорят.

— Кто зорит? Что вы глупости говорите! — резко оборвал ее Прохоров.

Сторожиха обидчиво поджала губы и молча поплелась на свой пост.

Даже не поблагодарив словоохотливую женщину за помощь, Иван Петрович отправился в дальнейший путь. О чем он думал, пока медленно шагал к домику, угадать нетрудно.

С первых шагов и совершенно случайно, ему пришлось столкнуться с плодами враждебной деятельности «девятки пик». Последняя фраза женщины не оставляла в этом никакого сомнения…

Нет, конечно, Иван Петрович был далек от мысли, чтобы зачислить сторожиху в разряд сознательных сообщников или хотя бы сторонников шпиона. Скорей всего она была просто слепым орудием в его руках.

Неожиданно для самого себя Иван Петрович понял, насколько его задача оказалась сложней и значительней, чем он предполагал вначале. Отправляясь в совхоз, он по своей наивности, или вернее оторванности от жизни, даже не подозревал, что может встретиться не только с врагом, но и с плодами его вредительской деятельности. Имеет ли он право не обращать на это внимание? Конечно, нет. Ему доверили такую ответственную операцию, и значит, необходимо удвоить бдительность и постараться осторожно выяснить… Во-первых, где и как успел навредить шпион? Во-вторых, разоблачить его сообщников, которых он успел завербовать, и вообще…

Взять для примера дорогу. Кто, как не он, довел ее до такого состояния? А зачем? Чтобы безнаказанно ломать машины, затруднять всякие перевозки. Это же ребенку ясно!

Взглянув на свои галоши, Иван Петрович вспомнил, что и они чуть не оказались жертвами…

Здесь не следует понимать Ивана Петровича буквально. Думая о деятельности, он имел в виду прямо обратное, читатель по себе знает, что бездеятельность иной раз бывает куда вреднее всякой деятельности.

13. Странные слезы

Возле открытого окна, склонившись над подоконником, сидела девушка. Перед ней лежала куча бумаг. Весенние ручейки запросов, инструкций, указаний, напечатанных на машинке, на ротаторе и просто написанных от руки, безудержно неслись отовсюду, сливались в поток и грозили утопить молодого агронома. И чем больше было работы на полях, тем полноводней становился канцелярский поток. Многочисленные организации района, области и даже столицы интересовались, как проходит посевная кампания в Заречинском совхозе и, потеряв чувство меры, всячески хотели помочь неопытному специалисту.

— Оля!

Девушка подняла голову и увидела стоявшего перед окном мужчину.