Конечно, это все объясняло: и беззаветную любовь к дочери этой женщины, и беззаветное служение этой девочке, и неизбывную печаль, тоску по той, которая давным-давно ушла ИЗ жизни.

— И у тебя никогда не возникало желания жениться? — немного помолчав, спросила Лаура.

«А у тебя бы оно возникло?» — хотел он спросить, но удержался.

— Нет, — отрезал Персиваль и тут же сменил тему: — Вот чего я действительно хочу, так это заполучить настоящего партнера. Игра в шахматы с дилетантом не может удовлетворить мое тщеславие.

— Что ж, дядюшка, давай еще попробуем, но на сей раз обещаю дать тебе серьезный отпор.

Персиваль от всей души желал, чтобы история ее любви окончилась не так трагично, и молился о том, чтобы Бевил привез из Лондона хорошие вести.

Он посмотрел на племянницу, и она, подняв голову, ответила ему долгим пытливым взглядом. Они поняли друг друга без слов.

Прошло полгода с того дня, как Алекс покинул Хеддон-Холл. Шесть долгих месяцев от него не было ни строчки. Лаура делала вид, что спокойна, однако все понимали, что спокойствие это только кажущееся.

Но никто ни разу не видел, чтобы она плакала.

Живот ее рос, и ей все труднее становилось выбираться в Блейкмор, поэтому Персиваль все чаще навещал ее в Хеддон-Холле Она прекрасно держалась, и эта ледяная сдержанность почему-то больше всего его пугала. Казалось, все чувства в ней скованы льдом. Все было, как прежде, изменилась лишь сама Лаура.

Лаура была идеальной хозяйкой, и, хотя ей все труднее становилось взбираться по лестницам, она старалась вникать во все хозяйственные мелочи, чтобы Алекс, вернувшись, увидел, что имение в полном порядке.

Если только он вернется.

Персиваль поспешил отогнать подобные мысли. Что с того, что от него нет вестей? Ведь он на войне, а на войне с почтой всякое случается.

«Но где же Алекс?» — спрашивал себя Перси. Ему не приходило в голову, что Лаура узнала ответ на этот вопрос еще месяц назад.

* * *

— Леди Уэстон, — сказал секретарь, — я не могу найти книгу учета расходов.

— Она в шкафу, Уэсли. Разве граф не говорил вам, где ее найти?

Лаура и секретарь были заняты расчетами, необходимыми для того, чтобы сделать долгосрочные запасы, — дело трудное, а без расходных книг за прошлые годы почти невыполнимое.

Лаура действительно была образцовой хозяйкой. Она чувствовала, что, вникая во все хозяйственные дела, отвлекается от грустных мыслей — только так можно было сохранить в здравии рассудок. Но если днем хозяйственные заботы целиком поглощали Лауру, то ночью ничто не могло отвлечь ее от дум об Алексе. Тогда она начинала молиться, сидя перед гобеленом, перед прекрасным рыцарем, образ которого отождествляла с образом любимого. И в такие минуты ей начинало казаться, что рыцарь оживает. В глазах его появлялась глубина, и они меняли выражение в зависимости от того, что происходило в ее сердце. Иной раз они казались полными решимости, иногда в них читалась грусть, и тогда Лаура задевалась вопросом: в какой момент своей жизни запечатлен пот далекий предок Алекса? Он уходил на войну или возвращался домой? О чем он думал? Повторял ли, как заклинание, извечное «честь, доблесть, мужество» или думал о тех, кого оставил горевать дома? Она так тосковала по мужу, что, и бы не ребенок, вообще не выходила бы из комнат, хранивших его запах.

Она вспоминала дни и ночи, проведенные вместе с любимым. И вспоминала ощущения, которые испытывала в его объятиях.

Конечно, она была не одинока в Хеддон-Холле. Рядом с ней почти постоянно находились дядя Бевил, дядя Персиваль, а также Джейн. И разумеется, ребенок, которого она носила под сердцем. Но Лаура никого не любила так, как Алекса, никого, даже ребенка.

Она тосковала по мужу и находила забвение лишь во сне, когда его присутствие становилось явью. Но наступало утро, чудо исчезало, и тоска становилась еще острее.

Она выходила на прогулки и питалась только потому, что это требовалось для растущего в ней сына Алекса, потому, что так хотел Алекс; но в сердце ее постоянно жил страх за его жизнь, страх, от которого тошнота подступала к горлу.

Однажды она его едва не потеряла и не знала, сможет ли пережить его гибель. Она старалась думать о будущем, старалась верить подбадривавшим ее дядюшкам, но страх все время жил в ней, и никакие слова не могли его уничтожить.

И чем дольше Алекс не возвращался, тем сильнее становился этот страх.

Лаура медленно поднялась со стула — беременность сделала ее неуклюжей — и открыла шкаф, чтобы достать книгу расходов.

Знал ли Алекс, что покинет ее на столь долгий срок?

Скоро малыш появится на свет, а от мужа ни строчки.

— Это не та книга, миледи, — сказал секретарь.

Лаура в смущении улыбнулась — из толстой тетради выпали листы. Уэсли бросился собирать их с пола. Он знал, что хозяйке едва ли понравится то, что она увидит.

Лаура развернула одну карту, потом вторую. Депеша, приложенная к одной из карт, была столь зловещего содержания, что у Лауры мурашки по спине побежали. Она взглянула на даты. Оказалось, что вся эта переписка с Уильямом Питтом велась в то время, когда Алекс старательно делал вид, что самое главное для него — это их счастье, что в мире нет никого и ничего, кроме них. Или, может, это ей в ослеплении любви так казалось?

Ну что же, по крайней мере одна тайна раскрыта. Алекс отправился выполнять миссию, возложенную на него Уильямом Питтом.

— Оставьте меня, Весли, — сказала Лаура, и секретарь поспешно удалился.

Она уселась за стол и разложила перед собой документы. Чтобы вникнуть в содержание переписки, ей потребовался не один час. Итак, Испания вошла в союз с Францией, и теперь Англии придется воевать в Средиземноморье сразу с двумя врагами. Лаура собрала письма и одно за другим сожгла в камине. Последнее письмо от Питта огонь пожрал особенно быстро.

Глава 26

Португалия

Как бы он хотел оказаться в другом месте, в ином окружении, чтобы не слышать этот нескончаемый рев ветра и грохот волн, заливавших палубу. Фонари раскачивались в темноте, бросая вокруг причудливые тени. И, словно тени, метались по палубе матросы.

«Непобедимый» подбрасывало на волнах, точно щепку, хотя корабль имел осадку в двадцать с лишним футов и соответствующее водоизмещение. Час назад матросам выкатили бочку рома и хорошенько накормили — на флоте его величества по-прежнему считалось, что на сытый желудок, согретый ромом, сражаться приятнее.

Однако Алекс от ужина отказался. Ему было не по себе.

Более того, он чувствовал, что стал слишком стар для всего этого. Сражения — удел молодых, веривших в собственное бессмертие. Но он-то знал, как все они — и он в том числе — и мы.

Алекс стоял на палубе, пытаясь разглядеть корабль Сондерса. «Непобедимый» должен был оказать Сондерсу поддержку, когда тот вступит в бой с огромным испанским кораблем, видневшимся на горизонте.

Господи, как бы он хотел сейчас оказаться в другом месте! Пусть его назовут трусом, ему наплевать, он успел послужить Англии честно и доблестно, и изуродованное лицо — лучшее доказательство его доблести.

Если бы он распоряжался только своей жизнью! Увы, в его подчинении находились люди — сотня английских моряков. Видит Бог, он не хотел брать на себя эту ответственность. Он согласился стать курьером, и то неохотно. Но неведомая болезнь свела в могилу сразу нескольких закаленных в боях капитанов Сондерса, и так уж вышло, что через два дня после прибытия Алекс Уэстон уже командовал кораблем, которому предстояло сразиться с объединенными силами французов и испанцев.

Казалось, все повторялось — ведь когда-то он уже стоял на капитанском мостике накануне битвы. Ветер завывал все громче; матросы притихли — они мысленно обращались к прошлому, к тем любящим сердцам, что остались за горизонтом. Кто-то вспоминал теплую материнскую руку, кто-то смех сестры или любимой. Вот что вдруг стало самым важным, более важным, чем битва. Так было в бухте Квиберон. Так было и сейчас.

И тем не менее ситуация существенно отличалась от той, прежней. Хотя на море и сейчас штормило, ветер был не настолько силен, чтобы сбить их с курса. Да и в нынешнем задании не было ничего безумно-гениального. План был предельно прост: уничтожить испанский флот, сжечь как можно больше кораблей противника.

Алекс принял командование совсем недавно; матросы и офицеры не знали его лично, но маска и перчатка на изуродованной руке, а также слухи о его участии в легендарной битве сделали свое дело: моряки считали его заговоренным и себя заодно с ним. Если прежняя его команда отдавала себе отчет в том, что они совершают самоубийство, то эти были уверены в победе. Алекс мог лишь надеяться, что так и случится. И что он тоже останется в живых. У него имелась серьезная причина для того, чтобы задержаться на этом свете подольше.

Жена и ребенок.

«Господи, сохрани ее», — подумал он. Алекс уже знал, что не сможет вернуться домой до рождения ребенка.

И все же интересно, знал ли Уильям Питт о том, что посылает его на битву? Впрочем, какая разница? Из опыта работы в адмиралтействе Алекс вынес: думая о судьбах страны, трудно задумываться о судьбах отдельных людей. Великие умы не могут принимать в расчет мужа, мечтающего поддержать жену во время родов.

Алекс был благодарен судьбе уже за то, что она избавила его от необходимости продумывать стратегию боя. Он отвечал за этот корабль и выполнял конкретную задачу, не более того. Конечно, лучше бы выполнять совсем другие задачи — не покидая пределов Хеддон-Холла…

Пушечный выстрел с судна Сондерса вернул его к действительности. Увы, выстрел не достиг цели. Алекс приказал своим людям воздержаться от огня, пока корабль неприятеля не подойдет ближе. Ни к чему попусту тратить порох.

Между тем испанская картечь уже дырявила паруса «Непобедимого». Канониры смотрели на него вопросительно, но Алекс не давал команду стрелять. Уж если действовать, то наверняка.

Судно сменило курс, присоединившись к «Королю Георгу и лишь тогда Алекс кивнул своим канонирам. Затем с фланга к ним пристроилось еще одно британское судно, и все вместе они дали очередной залп.

Вскоре они приблизились к испанцам на расстояние, позволявшее расслышать то, что происходило у них на борту. Испанцы дали залп, и тут, словно в кошмарном сне, Алекс увидел, что «Король Георг» накренился и стремительно уходит под воду. Англичане ответили залпом из всех орудий, но «Королю Георгу» уже ничто не могло помочь.

Некоторые из людей Алекса принялись спасать тонувших англичан, но остальные продолжали палить по испанцам. Когда рассеялся черный дым, Алекс увидел, что прямо на них идет еще один неприятельский корабль. Более того, он видел даже испанского капитана — его исполненное решимости лицо. Испанцы шли на абордаж.

«Нет, только не сейчас, не сегодня», — еще успел подумать Алекс, проваливаясь в темноту.

Глава 27

Хеддон-Холл

Бевил Блейк многое отдал бы, только бы этот день никогда не наступил.

Он все еще продолжал надеяться на то, что судьба избавит его от необходимости выполнить поручение графа Кардиффа.

Алекс все подготовил самым тщательным образом. Имя Уильяма Питта действительно открывало многие двери, и на пятый день пребывания в Лондоне Бевил уже знал: сбылись самые худшие его предчувствия.

Персиваль был смертельно бледен. Очевидно, и сам Бевил выглядел не лучше. Этот день состарил обоих на добрый десяток лет.

— Господи, — пробормотал Персиваль, — что будет с ней? Она так его любила.

Бевил молча кивнул. Ему казалось, что в этот момент любые слова будут звучать глупо и фальшиво.

— Мы поможем ей, — проговорил он наконец. — Мы — ее семья, и мы должны быть с ней рядом в самый трудный момент. Пусть она лучше узнает все от нас, а не от курьера.

Да, ближе Лауры у них никого не было. С тех пор как братья стали опекунами девочки, они не знали недостатка в любви, ибо Лаура отвечала им любовью на любовь. В ней, в этой девочке, был смысл их жизни: слова, которые им сейчас придется произнести, причинят ей невыразимую боль, но оба были готовы разделить с ней эту боль.

Симонс распахнул дверь и тут же заметил траурные повязки на рукавах братьев. В глазах обоих опекунов была горестная решимость. Дворецкий отступил в сторону, поклонившись, и пропустил визитеров в дом: не ему надлежало сообщать хозяйке печальную весть.

«Не будет больше смеха в Хеддон-Холле», — с грустью подумал Симонс. Он вдруг осознал, что успел привязаться к молодой графине. Впрочем, ее все любили. Именно благодаря ей служанки перестали бояться графа. Хозяйка не страшилась маски мужа — значит, не так уж он грозен… И вообще ничто человеческое не было ему чуждо; самые любопытные из горничных нередко заливались краской, когда становились невольными свидетельницами любовных сцен, которые происходили то тут, то там — в любое время дня. Сам же граф после женитьбы чаще улыбался, чем хмурился.

Она принесла радость в Хеддон-Холл, когда впервые появилась здесь в облике деревенской простушки. Но теперь все кончилось — не будет больше молитв о возвращении графа в дом его предков, не будет больше звучать его смех, не будут целоваться в укромных уголках граф и его любящая жена.

— Хозяйка дома? — спросил Бевил и тут же заметил Лауру, стоявшую на верхней площадке парадной лестницы.

Увидев их раньше, чем они заметили ее, она все поняла. И тотчас же вспомнила, что все это уже было. Она помнила дядюшек с черными повязками на рукавах и помнила это выражение на лице дяди Бевила, когда он произнес: «Твои родители погибли, дитя мое, но мы с Персивалем будем всегда рядом с тобой и постараемся как-то заменить их».

Вот и сейчас он произнесет роковые слова. И они на самом деле сделают все возможное, чтобы утешить ее.

Лаура судорожно вцепилась одной рукой в перила, другую прижала к животу, где как раз в этот момент шевельнулся ребенок.

Она ни о чем не спрашивала — все и так было ясно. На шею ей словно накинули удавку. Она закрыла глаза и покачнулась…

Бевил бросился наверх, но не успел. Словно во сне, когда все происходит так ужасно медленно, но успеть что-либо предпринять все равно невозможно, он видел, как Лаура разжала руку, которой держалась за перила…

В следующее мгновение она скатилась по ступенькам парадной лестницы и замерла у их ног.

Лаура была молода и пережила падение, отделавшись сломанной ногой и многочисленными синяками.

Но ребенку не суждено было выжить.

Очнувшись, она почувствовала боль в животе и услышала истерические крики Джейн и молоденькой служанки. Персиваль тотчас же подхватил ее на руки и понес в спальню. Он уложил племянницу на кровать, и Лаура, вновь потеряв сознание, погрузилась в спасительную темноту.

Глава 28

— Я хочу его видеть, — проговорила Лаура слабым голосом.

Джейн убрала со лба своей воспитанницы влажные от пота пряди. Как бы ей хотелось, чтобы Лаура не осознавала того, что произошло. Звать акушерку было бессмысленно — она все равно не успела бы, и они собственными силами сделали все, что могли.

Крохотный граф Кардифф родился бездыханным. Джейн смахнула со щеки слезу. Хорошо бы и Лаура поплакала — ей стало бы легче.

— Ни к чему на него смотреть.

— Если ты мне его не принесешь, я встану и сама найду его, — каким-то чужим голосом проговорила Лаура.

— Ты в самом деле этого хочешь? — осторожно спросил Персиваль. Но он понимал, что Лаура не успокоится, пока ее просьба не будет выполнена.

— Дядя, пожалуйста, принеси его сюда.

Лаура поморщилась от боли, приподнимаясь на подушках. Когда Джейн попыталась уложить ее, она отстранила руку няни. Кровать — та самая, на которой рождались многие поколения Уэстонов, — была не слишком удобной, и деревянная спинка с резным узором из роз врезалась в спину. Но Лауре было все равно.

Персиваль внимательно посмотрел на племянницу, затем принес ей крохотный сверток. Лаура взяла бездыханное тельце и попросила всех уйти.

Оставшись одна, она развернула ребенка — это был прекрасный младенец. Лаура провела ладонью по его нежной коже, холодной и чуть подернутой голубизной. Этот мальчик сейчас мог бы жить и дышать.

Она осмотрела крохотные ручонки, которые могли бы сжимать ладонь отца, потом держать перо и мяч, а потом и поводья пони.

Форма ступни была точь-в-точь отцовской — та же тонкая кость, те же пальцы. Вот эти ножки могли бы бегать по травянистым лужайкам и по коридорам Хеддон-Холла, забираться во все закоулки.

Длинные черные ресницы малыша, такие же черные, как у отца, покоились на побелевшей щеке. Эти глаза могли бы увидеть мир во всех его чудесных проявлениях: наблюдать полет голубей, обозревать обширные графские владения, радоваться восходу солнца и созерцать волшебные летние сумерки.

Пух на головке малыша тоже был черным. Лаура дрожащим пальцем пригладила волоски. Возможно, он приобрел бы привычку откидывать назад волосы — так делал его отец, когда сердился.

Его губки были чуть раскрыты, как будто он хотел молока. Он с жадностью требовал бы материнской груди, потом стал бы учиться говорить, потом стал бы сам сочинять истории или пересказывать то, что увидел или услышал от других.

Лаура поднесла его к груди. Как бы ей хотелось согреть его и накормить молоком, переполнявшим грудь. С гримасой боли она поцеловала его крохотный чистый лобик. Затем возвела вверх взор, пытаясь найти слова, чтобы обратиться к Богу. Ей хотелось кричать, но не было сил. Лаура держала мертвого ребенка у груди и молила о чуде.