Грозный лес

— Деда, а винтовка-то?

— А ты помалкивай. Понял?

— Понял.

Весь день старик не находил себе места. Он то выходил во двор и прислушивался к далекой стрельбе, то бесцельно ходил по саду, то брался за починку ворот, но сейчас же бросал. Невестки с тревогой следили за стариком, стараясь понять его мысли. Старика словно подменили. Раньше он шутил, подбадривал трусивших женщин, а теперь ходил молчаливый, сосредоточенный. К вечеру Ипат ушел к приятелю и засиделся у него до глубокой ночи. С Лукичом он дружил давно. Вместе охотились, жили соседями, пока сын Лукича не поставил новый дом. Теперь приятели жили в разных концах деревни.

На другой день пролетавший самолет построчил из пулемета и сбросил бомбу в самом центре деревни, около кооператива. Взрывом высадило почти все стекла. У многих сорвало с петель двери, а стекла вылетели с рамами. Убило двух женщин и девчонку. Многих поцарапало. В деревне началась паника. Бабы вытаскивали свое имущество на улицу, кое-как связывали, хватали ребят и бежали в лес. Марья и Настя — невестки Ипата — тоже заразились общим настроением: торопливо вытаскивали перины, платья, посуду во двор. Ипат равнодушно смотрел на них.

— Ну что вы, дуры, голову потеряли, — сердито начал он, когда уставшие женщины сели передохнуть среди разложенного добра. — Ошалели? Ну к чему это вы… нужны вам подушки? Нужно это барахло? А кто это все потащит? Думаешь автомобиль подадут… Овцы вы и больше ничего… Взять вон оглоблю да отвозить как следует…

Женщины растерялись.

— Бежать надо… немцы подходят…

— Беги, если надо, а к чему ты это все нахватала. Жизнь спасать надо, а не перины. Внука спасать…

Уверенный тон старика успокоил женщин.

— Это верно! Куда это все унесешь, — сказала Настя.

— Что же делать, дед?

— Тащите все на место. Соберите себе, что надо в котомку… только чтобы ничего лишнего. Убежать успеете. Сухарей сушите.

Женщины принялись за дело. Замесили громадную квашню. С утра затопили печку. Выпеченный хлеб тут же разрезали на куски и сушили. Ипат с Васей вырыли в саду яму, стащили туда остатки продуктов, зерна, круп, зарыли, обложили дерном. Невестки постоянно бегали к старику за советами.

— Дед, а что с курами делать?

— Зарезать да зажарить.

— Жалко. А вдруг не придут немцы…

— Новых разведем, если не придут.

— А телку?

— Погоните до города, а там видно будет.

К вечеру стало точно известно, что Красная армия отходит на новые позиции. Теперь уже старик торопил невесток.

— Собирайтесь живей. Застанут вас… не помилуют.

Котомки оказались тяжелы и велики. Продуктов слишком много. Пришлось половину выбросить. Когда все было готово и можно было уходить, старик спросил старшую невестку.

— Марья, а где мое белье?

— Какое белье?

— Новое… смертное.

У Ипата на случай смерти была давно приготовлена новая пара нижнего белья, в котором его должны были похоронить.

— В комоде.

— Достань-ка.

Марья со страхом достала белье, подала старику. Дед положил его на стол.

— Ну, прощайте… Васю берегите.

— А ты-то как же?

— Я тут останусь. Добро стеречь.

— Ой, дед… убьют…

— Что мне было положено, я прожил. Мне давно помирать пора. Буду смерти искать.

— Я с тобой, деда, останусь! — сказал решительно Вася. — Я никуда не пойду.

— У тебя, внучек, вся жизнь впереди. Кончится война, угоним немцев, ты назад вернешься… Иди, иди с матерью.

Марья заплакала.

— Чего нюни опять распустила. Покойник я, что ли. Раньше времени хоронишь. Что за сословие такое: с горя ревут, с радости ревут… Идите.

Марья бухнулась в ноги старику.

— Дед… прости меня, Христа ради…

Ипат поднял с колен невестку, обнял.

— Не надо, Маша… может, еще и свидимся. На земле всякое бывает. Александру скажи, если живой останется, чтобы Ваську учил на агронома. У него такая линия, я примечал. Поняла?

— Поняла. Выучим.

— Прощай, Настя. Живите в мире. У тебя характер упрямый, иной раз и уступить не мешает. Константину скажи, чтобы землю не бросал. Он давно в город метит, а только делать ему там нечего. Земля кормит, слышишь?

— Слышу, дед.

Обнял Ипат внука, поцеловал в голову.

— Ну, Васюк, прощай… Мать слушай, уважай. Она тебя родила, вскормила, она на ноги поставила. Ученье не бросай. На агронома, как хотел… гни свою линию.

— Я не пойду, деда… я с тобой останусь.

— Молод ты… не понимаешь, что такое война… Видел, как вчера грохнули… а потом и еще того хуже будет. Идите.

Всхлипывая, поминутно оглядываясь уходили женщины в темноту. Марья вела за руку сына, а Настя тянула упиравшуюся телку. На перекрестке дорог они соединились с другими односельчанами-колхозниками. Всю ночь доносилась стрельба орудий, рвались снаряды. Утром через опустевшую деревню потянулись войска. Шоссе не могло вместить отходивших: ехали проселочными дорогами, дед сидел у крыльца с ведром ключевой воды и ковшиком. Часто подходили запыленные бойцы, просили пить. Напившись — улыбались.

— Скоро вернемся, дед.

— Я знаю, — отвечал старик и торопясь добавлял: — Товарищ, дай патрончика…

— Какого патрончика?

— Обыкновенного… от винтовки.

— Да на что тебе они… или воевать собрался…

— Там видно будет.

Охотно давали обойму. Дед благодарил, прятал патроны за пазуху. Один раз остановился грузовик. Высокий лейтенант с рукой на перевязи соскочил с машины, попросил воды. Увидев ведро, напился сам, напоил сидевших в машине двух раненых красноармейцев, налил воду в радиатор и поблагодарил старика. На просьбу Ипата о патрончиках он хитро прищурился, усмехнулся.

— Охотник?

— Так точно, охотник.

— Стар ты… был бы помоложе… Ну, ладно, иди сюда…

Дед подошел к машине.

— Дайте ему цинк, — приказал лейтенант.

Старику дали тяжелую цинковую коробку с патронами.

— Тут тебе хватит, — сказал лейтенант, помахал рукой и уехал.

К вечеру все стихло. Только с большой дороги доносилось тарахтенье машин: уходили артиллерия, танки. Несколько раз с воем проносились над деревней самолеты. Немцы могли прийти с минуты на минуту.

Ипат надел свое смертное белье, припер входную дверь колом, пошел к Лукичу. Проходя по деревне, заглядывал в окна, окликал хозяев, но никто не отзывался; деревня была пуста, Лукича дома тоже не оказалось. Ипат обошел двор, огород, заглянул в сарай. Лукича нигде не было. «Ушел и не простился», — подумал Ипат. Один во всей деревне. Направился обратно. Острый запах керосина привлек внимание старика. Во дворе у Семеновых лежала зарезанная освежеванная корова. Неделю тому назад она повредила себе ногу, не могла ходить. Некоторые части коровы были вырезаны, остальное облито керосином.

— Кушайте на здоровье! — сказал вслух, усмехнувшись, Ипат, и зашагал к дому. На душе стало горько: «Сколько добра пропадает». До сих пор приходилось создавать, выращивать и вдруг надо портить, резать, закапывать. Хлеба зеленые остались не сняты. И какие хлеба. Такого урожая давно не было. В огородах, в саду — все тянется, наливается, словно дразнит.

Вернувшись домой, Ипат занавесил окна, зажег лампу, принес винтовку и занялся чисткой. Часа два возился с винтовкой. Потом собрал себе в мешок необходимые вещи, приделал лямки, когда начало светать ушел в сарай спать.

3. Немцы

Чутко спал дед. Каждый шорох слышал. Зашуршала мышь в сене — слышит, пролетел где-то стороной самолет — слышит, пропел оставленный петух — слышит. Слышал, но не просыпался и только, когда шум моторов, лязганье, скрежет гусениц приблизился к деревне — проснулся.

Немцы.

Перебрался дед к стенке сарая, зарылся в сено, прильнул глазом к щели: в одну сторону видна дорога через деревню, в другую — просматриваются огород, сад и лес. Долгое время никого не было видно, но вот с треском въехали в деревню мотоциклы, промчались по дороге, развернулись на перекрестке и укатили обратно. Разведчики.

Опять наступила тишина. Пропел одиноко петух. «Быть тебе сегодня в немецком брюхе», — подумал дед. Заскрипели танки. Штук десять их въехало в деревню. Остановились около разбитого кооператива. За танками появились мотоциклы, грузовые машины с людьми, броневики. Много их было. Начал дед считать, да бросил. Мотоциклы проехали вперед. Часть грузовиков осталась в деревне, с них соскочили люди, разошлись в разные стороны. Оживление в деревне началось такое, что дед не успевал следить за всем.

Вдруг Ипат заметил, как трое людей побежали в его сторону. Старик затаил дыхание. Немцы вошли во двор. Осмотрелись. Один из них, видимо, старший, сказал что-то и все направились к дому. Двое остались около дверей, а третий — худой, высокий — ушел внутрь. «Глиста», — подумал дед. Скоро немец вышел обратно, козырнул старшему. Поговорили. «Глиста» побежал за ворота, а двое вошли в дом. «Постой себе облюбовали», — решил Ипат. Дед не ошибся. Во двор въехала машина, на подножке которой стоял высокий. Люди выскакивали, вынимали вещи, переговаривались, один за другим входили в дом.

Под ложечкой у Ипата заныло. «Что они там делают, непрошенные гости». Было желание выбраться из сарая, да выгнать.

Стерпел. Выгнать не выгонишь, а убьют наверняка. О смерти Ипат не думал. Давно решил, что «двум смертям не бывать, одной не миновать», но хотелось умереть не зря, чем-нибудь сынам помочь и за Семена Демина отомстить.

«Глиста» с приятелем вышли во двор с ведром. Заглянули через изгородь. Увидев огород, сад, ульи — весело залопотали. Дверь не заметили, а вытащили жердь из изгороди, перелезли. Дед переполз на другую сторону сарая, раздвинул доски и, чтобы не заметили через широкую щель, отодвинулся вглубь. Винтовка лежала рядом, упираясь пуговкой затвора в бок.

Немцы шли по борозде между картофельных гряд к саду. Там виднелся колодец. «Глиста» что-то заметил. Прямо по грядам направился к моркови. Вслед за ним заковылял приятель. «Мнет картошку гадюка», — возмутился старик, вскидывая винтовку.

Остановился немец у грядки с морковью, захватил целую горсть и выдернул пучок. Морковь была еще маленькая, как пуговка, но уже такая, что можно есть. Из пучка немец выбрал потолще, тщательно вытер, запихал в рот.

«Ты садил? — прошептал дед, прицеливаясь. — Не тронь».

Одновременно с хрустом моркови на зубах сухо грянул выстрел из сарая. «Глиста» взмахнул руками и повалился животом на грядку с морковью. Его приятель в этот момент нагнулся, от выстрела упал в борозду и пополз к выходу.

В доме услышали выстрел. Может быть, ему бы не придали значения, но кто-то увидел в окно смерть «Глисты». Заряжая на ходу автоматы, выскакивали немцы на двор и растерянно разбегались в разные стороны. Каждый из них ждал второго выстрела для себя.

Врага не видно. Может быть, это засада.

Когда перепуганный немец прибежал из огорода и показал на сарай, офицер приказал стрелять. Часто захлопали выстрелы. Щепки летели во все стороны от сарая. Из деревни прибежали другие, спрашивали: что случилось? Когда было выпущено достаточное количество пуль в сарай и появилась твердая уверенность, что ни одного существа в живых остаться не могло, огонь прекратили. Два солдата осторожно подошли к сараю.

— Рюськи, сдавайся! — крикнул на всякий случай один из разведчиков.

Ответа не было.

Со всеми предосторожностями вошли в сарай. Осмотрелись. Перерыли штыками все сено, нашли даже стрелянную гильзу от русской трехлинейной винтовки, но стрелявшего не было. Приняли меры: вызвали большой танк, который с хода разрушил сарай. Раскидали сено. Выставили караулы по всей деревне.

…После выстрела Ипат решил, что надо быстро уходить. Через ясли он спустился в коровник, вылез в окно и по канаве ползком перебрался в сад. Там, среди старых ульев и рам от парников, спрятался. С удовольствием дед наблюдал переполох в деревне. Видел, как унесли «Глисту». «Что русскому здорово, то немцу смерть», — вспомнил почему-то Ипат старую поговорку. Сломанного сарая было не жаль. Когда в деревне успокоились, старик подумал: «Что же дальше делать?» Придумать ничего не смог, решил, что время покажет, а пока надо сидеть до темноты. Но до темноты досидеть не удалось. Днем на огороде опять появились два немца. Они смело начали копать картошку. Картошка только что начала цвести, клубней не было. Покопав бесполезно в разных местах минут десять, перешли к злополучной гряде с морковью. Вытаскивали пучками, обламывали ботву, морковь бросали в котелки.

Как не сдерживал себя Ипат, а не вытерпел. Положил винтовку на старый улей, прицелился. Один за другим гулко грянули два выстрела. Верный глаз у старого охотника. Оба немца ткнулись носами в землю.

«Землю вам надо, гады, в землю и пойдете».

Что было дальше, дед не знал. Нагибаясь и прячась за деревьями, Ипат ушел в лес. Лес был его вторым домом. Здесь он чувствовал себя в полной безопасности.

Частую стрельбу, разрывы снарядов слушал Ипат с ласковой улыбкой. «По мне стреляют. Ох и стараются. В белый свет, как в копеечку. Давай, давай… сади больше», — думал старик.

Когда стихла стрельба и птицы подняли привычную возню в ветках, дед задумался о своей судьбе. «Один. Обреченный. В тылу врагов. Говорили, что оставшиеся мужики пойдут партизанить, но где их искать, а если и найдешь, на что он им, старый, нужен. В проводники разве. С детства он живет в этих местах, каждую тропинку, каждый пень знает. Нет. Это не подходит. Он будет помирать самостоятельно. С этим уже примирился, другого ничего не хотел, да другого ничего и не осталось. Дом разграбят, сынов нет, все рухнуло, а начинать сначала — это не по его годам. Вспомнил просьбу Семена Демина — пробиться в Ленинград, разыскать его мать и передать просьбу. Это была цель, но это можно сделать проще. Написать письмо на завод… Впрочем, напишут и без него из полка. Жаль, что нет Лукича. Вдвоем было бы лучше. Уговорились они уйти в лес, переждать в овраге, пока немцев обратно не выгонят, да видно испугался Лукич, с семьей убежал. А может быть, ушел с партизанами. Нет. Предупредил бы, если ушел».

Так незаметно, в размышлениях наступил вечер. Захотелось есть. Развязал Ипат котомку, пожевал хлеба с жареной курой. Когда солнце скрылось и стало темнеть, старик осторожно пошел в деревню. Нужно было захватить спрятанный «цинк» с патронами, посмотреть, что делают враги.

Жутко в лесу ночью постороннему человеку. Каждый куст невесть чем кажется. Каждый шорох пугает. Ипату же ночью в лесу лучше чем днем. Днем его могут заметить враги, ночью он почует их, а себя не покажет. Вот изгородь сада. Сломана. Нагнулся дед к земле. Ровные полоски от гусениц танка глубоко врезались в мирную землю.

Следы привели в сад. Свалена и распластана по земле яблоня. Анисовка. Старая, как сам дед, но плодовитое было дерево. Вот и сейчас зеленые яблоки густо облепили ветки. За анисовкой другая, третья… Закипело сердце старика: «Ироды проклятые! Что ж это они пришли? Как бандиты! Пограбили, поломали, да ушли? Ни себе, ни людям… Ладно же…»