Что скрывают тени…

Ее горячие губы продвигались по плечу к шее, остановились возле уха и провели по нему. Почудился странный солоноватый вкус, в нос ударил запах ржавчины. Адалина отстранилась, горло словно перехватила цепкая рука. Осипшим голосом девушка позвала:

— Фредерик, не пугай меня… Ты спишь?

В ответ не донеслось ни звука, тогда она схватила мужа за плечо и резко перевернула на спину. Истошный вопль эхом отразился от высоких сводов. Вместо прекрасного лица перед ней предстала обнаженная плоть. Словно кто-то заживо содрал с него кожу. В глазных яблоках застыло жуткое выражение — последний отпечаток смерти.

Кто это сотворил с ним? Адалина вскочила с кровати и бросилась к двери, призывая на помощь слуг. Она напрасно дергала ручку, пытаясь выбраться. Дверь словно приросла к месту, превратившись в монолитную стену. Паника все сильнее захлестывала Адалину. Она снова повернулась к лежащей на постели фигуре, потом пробежалась взглядом по полутемному помещению. В одном из углов почудилось движение, и она снова завопила.

Ринулась к камину и схватила кочергу. Попятилась к двери, продолжая вглядываться в темноту. Снаружи уже слышались топот и крики. Адалина завопила, чтобы выбивали двери. Раздались глухие удары, и она немного успокоилась. Все в порядке. Сейчас выломают дверь и ей помогут. Нужно лишь немного подождать. Да и это движение в темноте ей могло лишь почудиться.

Уха коснулся порыв воздуха, в котором ощущался запах увядших цветов. Адалину передернуло, она лихорадочно заозиралась. Никого. Это воображение шалит, не иначе. Девушка с тоской вглядывалась в оставленную у кровати свечу, но не могла себя заставить пойти за ней. Только здесь, возле двери, почему-то ощущала себя в безопасности.

Снова пронесся порыв ветра, на этот раз сильнее. Свечи у кровати потухли, оставив Адалину в полной темноте. Она с трудом подавила рвущийся наружу крик. Зубы выбивали барабанную дробь, тело тряслось, как в лихорадке. Выставив вперед кочергу, девушка водила ею вокруг себя. В какой-то момент импровизированное оружие уткнулось во что-то твердое. Адалина взвизгнула.

Виднеющаяся из овального окна луна в этот момент вышла из-за туч, заливая комнату серебристым светом. В его сиянии Адалина разглядела белую фигуру, застывшую в двух шагах от нее. Женщина с темными волосами, склонив голову набок, смотрела на нее.

— Ты кто? Убирайся, — проорала Адалина и снова приказала слугам поторопиться.

— Я? — незнакомка будто удивилась. — Уже не знаю… Я…

— Что? — пытаясь выиграть время, сказала графиня. — Что ты хочешь сказать?

— Я голодная…

Незнакомка ступила ближе, лунный свет скользнул по ее лицу, перепачканному чем-то темным.

— Только что я ела нечто восхитительно вкусное, — задумчиво сказала она. — И я хочу еще…

— Не подходи.

Адалина замахнулась кочергой и ударила белую фигуру. Та даже не поморщилась. Тонкие руки, оказавшиеся на удивление сильными, легко выхватили оружие и отбросили. А потом в них затрепыхалась сама Адалина. Острые зубы вонзились в щеку, прокусывая кожу. Нечеловеческая боль исторгла из груди вопль, который не произвел на женщину в белом никакого впечатления. Она неприлично зачавкала. Затуманенное сознание Адалины отстраненно сообщило, что та жует ее собственное лицо. Боль унесла графиню прочь от этого безумия, тело обмякло в руках мучительницы.

Ворвавшиеся в комнату слуги увидели жуткую картину. Свет их свечей озарил молодую госпожу, вместо лица которой осталась кровавая маска. На кровати лежал хозяин в точно таком же состоянии. Больше в комнате никого не было.

Спешно вызванный лекарь сообщил, что граф мертв, а вот Адалина выживет. Она оказалась очень выносливой.

— Но лучше бы она умерла, — пробормотал он вполголоса, высказав общее мнение.

Остаток своих дней эта женщина проведет, скрываясь ото всех, в темных закоулках замка, никому не осмеливаясь показать когда-то прекрасное лицо.

Страх

Колыхание занавески на окне. Дуновение ветра, приносящего запахи ночной свежести. Острый аромат гардении. Я не должна спать. Нет. Веки слипаются, словно на них давит невидимая рука. С трудом разлепляю их. Занавеска. Белая. Прозрачная. Дуновение ветра… Тьма. Полет в бездну.

Запах гардении щекотит ноздри. Чихаю и просыпаюсь. Прислушиваюсь к тишине. Еще секунду после сна все тихо. Лишь надсадный гул в просыпающихся мозгах. Теперь к тишине прибавились звуки. Шорохи. Скрип половиц. Стрекот цикад. Хлопанье незапертых ставен. Завывание ветра в ветвях.

Я спала или нет? Нет, только не это.

Она приходит, когда я сплю. Крадется из самых темных углов. Неужели, я опять вызвала ее из небытия?

Прислушиваюсь, замираю от напряжения. Скрип половиц. Может, это не здесь? Там, за дверью?

Скрип. Резкое хлопанье ставен. Вздрагиваю и сжимаюсь в комок. Прячусь с головой под одеяло. Тут же с досадой выныриваю из теплого уютного кокона. Это могло помочь в детстве. Тогда я верила, что спрятавшись под одеяло, окажусь в безопасности.

Изо всех сил вглядываюсь в темноту. Колеблющиеся тени от лунного света играют на стенах в хаотичном танце. Они пугают, но в глубине души я понимаю, что они понятны и объяснимы. Эта — от ветви старого дуба. Вон та — от стула. Та — от телевизора. Эта — от… Отчего эта? Длинные узловатые пальцы протягиваются ко мне по стене. Разрастаются. Сглатываю комок в горле и отодвигаюсь на край постели. Лихорадочно ищу кнопку выключателя торшера. Пальцы дрожат. Почему я не могу найти проклятую кнопку? Я ведь точно знаю, что она где-то здесь.

Нашла. Облегченно щупаю округлую поверхность, нажимаю.

Ничего. Нажимаю снова и снова. Дрожу и не верю, что это происходит сейчас со мной. Вырубили свет. Или дело не в этом?

Мои глаза готовы вылезти из орбит, так напряженно вглядываюсь во тьму.

В центре комнаты из теней на полу собирается сгусток. Он растет, обретает очертания.

Нет. Кричу изо всех сил. Или мне кажется, что кричу. Ни звука не раздается из налившихся свинцом губ.

Я почти уверена, что она улыбается.

Тяжелое дыхание. Сиплое. Надрывное.

Это не может быть правдой. Врач всегда убеждала меня, что это только фантазии. Причуды больного сознания. Десять лет меня пичкали лекарствами и держали в белых, лишенных жизни, стенах.

Теперь я здорова. Я верю, что ее нет на самом деле.

Скрип половиц. Колебания теней на стенах. Горьковатый запах гардений смешивается с кисловатым зловонием. Ее запах. Я не могу его спутать ни с чем.

Уйди. Оставь меня в покое. Кричу, а сквозь потрескавшиеся губы прорывается шепот.

Чтобы не смотреть на нее, смотрю на стену. Узловатые руки с заостренными когтями тянутся ближе.

Почему я не бегу? Пытаюсь пошевелиться. Тень падает на белую постель. Узловатые руки тянутся теперь по одеялу.

Нога шевельнулась и покрылась мурашками. Боль от судороги. Пересиливаю ее. Помогаю себе руками, спускаю одну ногу с постели. Вторую. Чувствую дыхание около уха. Кисловатый запах забивает ноздри. Задыхаюсь. Прикосновение узловатой холодной руки к обнаженному плечу.

Я не успела.

Самое обидно, что я действительно поверила докторам…

Стук хлопающих ставен. Завывание ветра в ветвях. Неподвижная фигура на полу. Лицо, искаженное гримасой страха. Отпечаток узловатой руки на шее, похожий на ожог.

У зеркала

Сколько лет я считала тебя лучшим другом. Не упускала возможности урвать минутку, чтобы снова пообщаться с тобой.

Но чем больше проходит времени, тем реже хочется продолжать наше общение. Я избегаю смотреть на тебя, ты кажешься все холоднее и безжалостнее. С грустью понимаю, что дело, наверное, не в тебе. Это не ты меняешься, а я…

Иногда хочется вопить от бессильной муки, хвататься за ускользающие мгновения и пытаться вернуть их. Бесполезно и смешно. Как другие воспринимают это как само собой разумеющееся явление? Возможно, они сильнее.

Я не узнаю эту женщину. Все чаще, прежде чем подойти к тебе, я долго стою с закрытыми глазами и представляю ту, которой себя ощущаю. С гладким безупречным лицом, наивно-распахнутыми голубыми глазами, блестящими темными волосами. Она умеет улыбаться так, что ни один мужчина не остается равнодушным. За ней ухаживают, ее забрасывают цветами и подарками. А она беспечно отмахивается и считает, что у нее все еще впереди. Придет время — выберет достойного спутника жизни, заведет детей.

Странно, проходит время, и все меньше вокруг достойных. И уже не так много цветов и подарков.

Когда открываю глаза — захлестывает волна раздражения и отрицания. Чужая. Другая. Это не могу быть я. Толстый слой штукатурки, пытающийся скрыть испещрившие лицо морщины. Поблекшие глаза, подведенные черными стрелками. Волосы все такие же темные, только цвет не натуральный, и на корнях снова видны седые волоски. Ненавижу вас, хочу уничтожить, словно злейших врагов.

Пытаюсь улыбнуться той улыбкой, разбивающей сердца. Получается жеманная гримаса. Как я могла превратиться в такое? Существо, не вызывающее ничего, кроме омерзения и… жалости. Это хуже. Это еще хуже. Ненавижу, когда меня жалеют. Пусть ненавидят, завидуют, но только не… жалеют.

И ведь каждая уходящая секунда усугубляет положение вещей. Добавляет морщинок и седых волос, превращает в чудовище.

И никакого просвета. Детей у меня быть не может. Сама виновата — не стоило делать первый аборт. Но тогда все казалось неважным. Думала, что дети — не главное, в крайнем случае, можно усыновить. А сейчас как представлю, что придется воспитывать чужого ребенка, руки опускаются. Я даже полюбить его не смогу, всегда буду знать, что он лишь замена тому, который мог бы родиться. Родному.

И что уж скрывать. Ты ведь знаешь все мои потаенные мысли. Только с тобой я откровенна. Я и не смогу стать матерью. Слишком привыкла жить для себя, ставить свои интересы на первое место. Правда, то, что раньше сходило с рук и прощалось, считалось очаровательной взбалмошностью, теперь называется по-другому. Я слышала, как зовут меня за спиной коллеги по работе. Старая стерва.

Помню, когда услышала это в первый раз, сразу не поняла, что говорят обо мне. О ком угодно, но не обо мне. Я ведь не старая… Нет, я совсем не старая. Пыталась отрицать, с трудом сдерживала слезы, готовые брызнуть из глаз. Достала тебя из сумочки, долго смотрела, потом поняла. Правда. Это обо мне. Старая, неудовлетворенная жизнью стерва.

А потом… Помнишь, что я творила потом? До сих пор стыдно… Пыталась молодиться, одевала короткие юбки и чулки в сеточку, декольтированные платья. Пока однажды не услышала, как надо мной смеются. Молоденькие практикантки. С гладкими безупречными лицами, ясными глазами и очаровательными улыбками.

И я впала в другую крайность. Надевала бесформенные балахоны, юбки до щиколоток. И готова была выть, когда взгляды окружающих мужчин смотрели сквозь меня.

Даже записалась к психологу — холеной уверенной женщине примерно моих лет. И как ей удавалось стареть с таким достоинством? На ее столе на почетном месте стояла фотография мужа и двоих детей. Счастливые, радостные улыбки. Эта женщина светилась отражением их улыбок. Именно тогда я с горькой очевидностью поняла, как многое упустила в жизни.

Она убеждала меня, что в мои годы все еще возможно, нужно только пересмотреть взгляды на жизнь. Найти цель, принять, как данность, что время неумолимо бежит вперед.

Я всю ночь не спала, сидя на кухне с бутылкой коньяка и сигаретами. Пыталась придумать себе в жизни цель. А потом швырнула почти пустую бутылку в стену и долго рыдала. Даже выла. А холодные пустые стены словно смеялись надо мной. Никого нет рядом, чтобы помочь, сказать, что все будет хорошо.

Никого нет… Это страшно, когда тебе уже пятьдесят, а рядом совсем никого. Ни друзей, ни детей, ни любимого. И ты понимаешь, что ничего уже и не будет…

Помнишь, как я решила покончить с собой? Наглоталась снотворного, а потом сама же и промывала себе желудок? Так и не смогла… Оставаться страшно, но еще страшнее уходить. А вдруг иной мир существует? Тот мир, в котором самоубийство — тягчайший грех?

И я ударилась в религию. Ходила в церковь, замаливала грехи, пыталась помогать больным и нуждающимся. Пока однажды не увидела, как бедный, которому как-то подала милостыню, сел в собственную машину и уехал в неизвестном направлении.

Обман. Весь этот мир — чудовищный фарс, в котором я играю роль жалкого паяца. И хочется только одного, чтобы абсурдная пьеса поскорее закончилась…

Телефон? Он так давно не звонил, что я уже и забыла, что он у меня есть. Погоди минутку, сейчас отвечу и приду…

Не поверишь, позвонил старый школьный приятель. Он сказал, что недавно развелся, и все это время втайне любил меня. Хочет встретиться. Как я выгляжу?

Странно. Вернулась прежняя улыбка. И уже морщины не кажутся такими глубокими. Да я еще ничего, оказывается. Спасибо, мой старый друг… Вечером расскажу тебе, как все прошло…

Цветочек

(страшная сказка на ночь)

Он появился в нашем доме на день рождения матери. Подарок от тети Лиды, маминой коллеги по работе. Все знали, как мать увлекается экзотическими цветами, и стремились порадовать ее. Квартира наша больше напоминала оранжерею. Иногда мне казалось, что мать любит цветы больше, чем нас с Антохой. Все время увлажняет и протирает им листья, выискивает новые удобрения, следит за температурным режимом. Нас же кормит наспех приготовленными супами и кашами, даже домашние задания не проверяет. В этом тоже есть свои плюсы. Учусь я не очень хорошо, вернее даже, плохо. Для меня обычное дело пропустить школу и провести время с другими ребятами. Понятно, что из-за этого проблемы с учителями и прочим, но меня это мало беспокоит.

Антохе хуже. Он из кожи вон лезет, чтобы порадовать маму. И оценки хорошие приносит, и в квартире убирает, даже за цветами ухаживает. Ясное дело, что из-за этого он мамин любимчик. Но внимания ему достается лишь чуть больше, чем мне. А с тех пор, как появился новый наш постоялец, мать и вовсе обо всем забыла.

Цветок, конечно, красивый, ничего не скажешь. На пальму похож, с мясистыми игольчатыми листьями и пупырышками на стеблях. Тетя Лида говорила, что он цветет так, что залюбуешься. Но только при правильном уходе. Мать что только не делала, чтобы он зацвел. Бесполезно.7bcf23

Цветок мы с Антохой ненавидели до жути. Я даже в него пепел от сигарет сбрасывал. Конечно, закапывал в землю, чтобы не видно было, а то мать бы убила просто. Месть же Антохи новому детищу мамы была более изощренной. Братуха не поливал цветок, когда мать просила, еще и химикаты туда сливал, которые для других цветов полезны, а для этого наоборот. В этом он спецом был. Наши старания все равно не дали результатов. Цветок оказался живуч. Разве что не цвел.

А с некоторых пор Антохе стали сниться кошмары. Он просыпался с криками и рассказывал, что его кто-то душит. Малец худел на глазах, кожа да кости, смотреть больно. Даже мать встревожилась и, удивив нас всех неожиданной заботой, повела его к врачу. Тот сказал, что у брата малокровие, посоветовал гранаты есть и еще кучу всего. Лечение ни капли не помогало. Антоха продолжал худеть и вскоре ему даже вставать стало трудно. Кошмары не прекращались.

До слез жалко было братишку. Я даже решил с ним вместе спать, чтобы ему не так страшно было. Правда, сон у меня хороший, засыпал я сразу и открывал глаза только от воплей Антохи. Однажды решил все-таки не спать, напился кофе и веки все время оттягивал, чтобы не закрывались. Все равно спать хотелось до одурения, но я крепился.

Братишка мирно посапывал и я успокоился. Может, в эту ночь кошмаров не будет? Закрыл глаза и уже почти задремал, как вдруг услышал звук. Тихий такой. Вроде как что-то по полу тащат. Если бы спал уже, вряд ли услышал. А потом что-то задело по щеке. Прохладное такое, немного колючее. Хорошо, что в туалет не хотелось, иначе точно бы обмочился. С трудом удерживаясь от того, чтобы не заорать, я открыл глаза. Немножечко так, чтобы только через щелочки смотреть.

Если бы кому рассказал, подумали бы, что обкуренный. Может, мне снится?

Верхом на брате сидел, покачивая мясистыми листьями, цветок. Одна его часть обвилась вокруг шеи, пупырышки прямо присосались к коже. Антоха вздрагивал во сне, закрытые веки беспокойно дергались. Как назло, ночь сегодня лунная была, и в комнате можно было различить все до мельчайших деталей. Лучше бы я этого не видел всего. Цветок дергался, по зеленому стеблю ходуном ходили красные вены, всасывая кровь.

Я завопил так, как еще ни разу не вопил. Превозмогая отвращение, сбросил цветок с Антохи.

Шлеп-шлеп. В сторону двери быстро удалялись узловатые мясистые корни.

Совершенно ополоумевший, я зажег свет и стал будить Антоху. Мои вопли разбудили и маму, она вбежала в комнату. Когда я ей рассказал про цветок, она отвесила мне затрещину и велела так не шутить больше. Нет, ну, я, конечно, и сам бы себе не поверил, но все равно обидно. Я ж правду говорю. Тоже начал кричать на нее, требовать, чтобы цветок выкинула. Ясное дело, что она этого не сделала.

Мы с ней вместе прошли в гостиную, где среди остальных растений невинно так стоял себе этот монстр. Вообще-то следы он оставил. По полу тянулась землистая полоса. Но мать заявила, что это я намусорил, чтобы ей мозги запудрить.

Не понравилось мне, как цветок в мою сторону качнулся. Ой, не понравилось.

На следующую ночь я закрыл дверь и подпер ее стульями. Потом залез в кровать к Антохе и стал ждать. Где-то в полночь за дверью послышалось шерудение. Я потирал руки и хихикал: «Не пройдешь, гад.» И тут мои глаза полезли на лоб. Дверь стала медленно приоткрываться, моя баррикада жалобно заскрипела ножками по полу. Ну и силен же, урод.

Я вскочил с постели и, хоть колени предательски дрожали, приготовился обороняться.

Но этого я точно не ждал. Цветок выпустил сквозь открывшуюся щель длинный прутик и обвил меня за шею. Я даже пискнуть не успел, так и повалился на пол, пытаясь его оторвать. Хрипел и катался по полу.

Чудовище, тем временем, уже пролезло внутрь и подбиралось к Антохе. Мне оставалось только наблюдать, как оно снова пьет его кровь. А потом я вообще отключился.

Проснулся от криков матери, с перекошенным лицом склонившейся над постелью брата.

— Антошка, сыночек.

С трудом поднялся на ноги и доковылял до кровати. Брат, высохший, словно мумия, смотрел на меня невидящими остекленевшими глазами. Он больше не дышал. Матерясь и смахивая слезы, я бросился в комнату к цветку. Растерзаю гада.

Остолбенел. Пупырышки на растении превратились в горящие красным мелкие цветы. Такой красоты я еще не видел. Прибежавшая следом за мной мать тоже остолбенела. Мне показалось, что она вообще забыла про Антоху. Смотрела на цветок и радостно улыбалась.

Только тут я понял то, что и так уже подозревал. Она же сумасшедшая. Наверняка тронулась после того, как отец нас бросил. Он еще тогда сказал, что у нее даже цветы дохнут, такая она отвратительная хозяйка. С того времени она и свихнулась на растениях…

Антоху мы похоронили. А в нашей квартире даже журналисты побывали. Снимали цветок этот проклятый. Говорили, что он — настоящее чудо. Я пытался рассказать всем о том, что видел, но никто не верил.

Цвел этот гад ровно семь дней, а потом цветы осыпались.

На восьмой день я проснулся от крика. Мне снился кошмар. Будто кто-то душит меня. Чувствовал я себя вяло. Делать ничего не хотелось. Мать повела меня к доктору, и тот сказал, что у меня малокровие, как и у брата…

После того, как я попытался убежать из дома, мать запирала входную дверь на ключ. Я просил ее сделать на двери спальни шпингалет, но она сказала, что это глупости.

Снова лежу на кровати и пытаюсь не заснуть. Это трудно. Я так устал. Мне так хочется спать…

Слышу знакомый звук, словно по полу что-то тащат. А потом шлеп-шлеп… У самой кровати. По стене простирается огромная узловатая тень, тянется ко мне.

Скоро цветок снова зацветет. Осталось совсем немного…