Отношения и расстояния

Последний день. Мама гладит меня по щеке и шепчет: «Малыш, просыпайся, пора идти». Я такой сонный, что даже не обнимаю её, хотя не видел с неделю. Она велит быстро собирать вещи. Всё, что я хватаю, я кладу в рюкзак. Мама садится на корточки передо мной и протягивает маленькую зеленую книгу с золотыми буквами: «Это моя любимая книга. Возьми, а то потеряется. Потом почитаешь, малыш».

Раньше я в Выборге не был и, если бы не коронавирус, вряд ли бы заехал. «Иду красивый, тридцатидвухлетний», а тут такая разруха. И этот Ленин еще дурацкий прямо у вокзала. Жителям как будто наплевать на город. Старые модерновые здания прямо в центре почти разрушились и никого это не волнует. Сюда бы Собянина.

Да-да, я знаю эту историю. Что в период войны население трижды подчистую менялось. Но все же, сколько лет прошло? Может, хватит городу оставаться призраком? «Мерзость запустения», как любила говорить моя бабушка. Она входила ко мне в комнату без стука. Я боялся ее тогда до усрачки, отрывался от своих занятий, и всё тело у меня дубело, напрягалось. Ее кислый запах будто отрезал мне пути к отступлению. Тот факт, что она каждый день съедала по целой луковице с солью, держа ее как яблоко, теплоты ей не прибавлял. Так что, открывая рот, она мою волю подавляла окончательно. «Дружки эти твои об одном только думают. Коля вон с какой-то шалавой вчера прямо под окнами обжимался. Прости господи. И порнуху, небось, глядит целыми ночами. Тьфу! Мерзость запустения». Когда она уходила, я расслаблялся и первым делом открывал окно.

Она вычитала о «мерзости запустения» в Библии. Я в библейский смысл фразы не вдумывался ни тогда, в двенадцать лет, ни позже. Но видя заброшки в историческом центре и облезлые фасады, я полагал, что это как раз оно.

Отец оказался позади мамы. Она обернулась. Сила удара в челюсть повернула ее обратно ко мне. У нее закрылись глаза и она упала. Помню, как кричал «Мама, проснись!» и трогал ее за лицо. Отец стоял онемевший. До него будто дошло, какой силой он обладает и что он сделал. Мама открыла глаза и страх ушел. Она медленно поднялась и с отвращением уставилась на отца. Они смотрели друг на друга, мама начала пятиться, таща меня за капюшон. Оказавшись за дверью, мама рванула, зажав мою руку. До самого низа я перелетал по несколько ступенек за раз.

Единственное, что мне понравилось, так это библиотека. Светлое здание в скандинавском стиле с огромными окнами.

Я зашел с экскурсией в читальный зал.

– Это уникальный зал. Обратите внимание, в стенах нет окон.

Я осмотрелся. Деревянные стеллажи с книгами занимали три из четырех стен и размещались на двух уровнях. На второй уровень вела двойная широкая лестница. Стеллажам наверху было далеко до потолка, с которого падал мягкий свет.

– Окна только в крыше. Солнечный свет не вредит книгам благодаря специальным стеклам.

Я решил отстать от экскурсии и побродить.

В зале было где-то десять детей, которые периодически бегали, парочка библиотекарш и штук пять совершенно обычных взрослых.

За большим столом сидела маленькая девочка. Перед ней лежала стопка книг. Она брала их по одной, перелистывала и откладывала в сторону. Помню, как только я увидел эту стопку, у меня начал дергаться глаз. Я продолжал напряженно, как будто против воли, смотреть. Тревожно забилось сердце. Это точно она. Зеленая книжечка с золотым тиснением, которую я так и не прочел.

Мы долго-долго шли через снег и вьюгу, и помню только, что было очень холодно и будто вокруг меня крутятся голубые ели. Потом автобус. Тихонько ехал, трясся. Воздух в нем был такой холодный, что я иногда видел свое дыхание. Но мне было тепло. Мама прижала меня к себе.

Я достал книгу. Читать я не читал, только смотрел картинки.

Это очень счастливое воспоминание. Я плачу, когда оно вдруг приходит.

С этой книгой кроха не спешила так, как с предыдущими. Она, кажется, точно так же увлеклась иллюстрациями, как и я тогда в автобусе. Я подошёл к противоположной стороне стола. Не отрывая глаз от книги, она встала со стула. Почему-то я обратил внимание, что голова ее при этом осталась на прежнем уровне.

Мы приехали к бабушке. Выпили чай с бутербродами. Я температурил. Мама меня переодела и уложила в кровать. Она сказала: «Мне нужно в город по делам. Я скоро приеду. Веди себя хорошо». Когда я проснулся, ее не было. Я очень сильно ждал. Всё донимал бабушку. Иногда кричал даже.

До меня не сразу дошло, что я вцепился в книгу и реву как поехавший. Ору не я один. Девочка в истерике. Но книгу всё ещё держит. Большая сила берет меня за пояс и резко оттягивает от стола. Этой силой оказывается здоровенный мужчина, стриженный под ёжик. У него открывается и закрывается рот, но звуки до меня не доходят. Слышу я только: «Это моя любимая книга, потом почитаешь, малыш».

Маму нашли через три месяца. Бабушка потом рассказала, что все ее лицо было в синяках, а на носу был большой пластырь. Всё, что у меня осталось от нее, – та книга.

Победа, если можно так сказать, оказалась за мной. Я держал книгу побелевшими пальцами. Побелел я, наверное, весь. Стены закружились и упали.

Что помню дальше: сильный запах нашатыря, печенье «юбилейное» и сладкий-сладкий чай.

Добрые женщины библиотеки смотрели на меня с подозрением. Сцену я закатил будь здоров; обронил слезинку ребёнка, как последний негодяй, взрослых тоже напугал. А теперь ещё и чай пил, как будто так и надо.

Я сидел вечерами и никак не мог ее открыть. Смотрел на золотой орнамент, гладил вдавленные буквы. Засыпал с ней в обнимку. Утром убирал под подушку. Не прочитал ни строчки – еще не научился.

– Давай-ка допивай и уходи. Скоренько. Мы закрылись.

Я подчинился. Поглотил чай-печенье, осторожно встал и, убедившись, что стены на месте, пошёл к выходу.

– А можно я всё-таки заберу книгу? Мне она нужна. Очень.

– Давай-давай иди. Книга ему нужна. Сейчас полицию точно вызовем, если не уберешься.

– Но вы! Вы не понимаете! Я ее так и не прочитал! – и на глаза навернулись слезы.

– И не прочитаешь. Иди давай. Иди, говорю.

Сжалившись надо мной, другая работница тихонько разъяснила, что книгу взяли на выходные. И будет она только в понедельник.

Я был искренне рад ее сочувствию. Как сильно мне не хватало тепла и доброго слова. Я и не знал. А теперь вот почувствовал.

– Спасибо, до свидания, – сказал я.

Подошёл к двери и заметил: книга стояла на полке. Получается, женщина мне соврала. Я почувствовал, как резко закололо в животе, где-то в районе желчного.От ее жалости стало противно. Скрючившийся, я подошел к стеллажу и протянул руку.

Я пришел домой и разулся. Бабушка забрала у меня батон и сдачу. Сказала идти на кухню. «А вот и внучек мой любимый», – сказала она мужчине в длинном черном платье. Мне зачем-то было велено поцеловать ему руку. Мужчина протянул мне книгу и сказал: «Это Библия для детей. Благослови тебя господь». Я пошел в свою комнату, поставил Библию на полку. Я слышал с кухни слова «грех», «покаяться», «от лукавого» и несколько раз «это всё бесы».

На следующий день зеленый томик с золотыми буквами из-под моей подушки исчез.

Книга упала. Я смотрел на неё секунду-две. Поднял, раскрыл, пролистал. И смёл все книги с полки. Потом с другой, с третьей, с шестой, с десятой…

Это была не та книга.

То, что происходило дальше, было так скверно, что я даже не хочу описывать. Я двое суток просидел в изоляторе. Суд приговорил меня к штрафу, и я вышел обратно к развалинам.

Выборг был никому не нужным пограничным городом, а я был никому не нужным пограничным человеком. Ну то есть я так чувствовал, жалел себя.

Я сожрал местную достопримечательность – крендель, – и как-то отлегло. Развалины на солнце смотрелись сносно, а летняя зелень прикрывала прочую разруху.

За мной приехал Ваня – друг детства и заодно сосед. За ночь мы добрались до Москвы, поездку я не помню, сразу отключился. Ваня спал с дороги часов шестнадцать, после чего я без подробностей описал всё, что со мной стряслось.

– Пока поживёшь со мной, – сказал он. – Сходи завтра к врачу. А как оправишься – возвращайся к себе.

Я так и сделал. Пил прописанные лекарства, смотрел в стену, в потолок, иногда в окно. Ваня возвращался вечером с работы, внимательно смотрел на меня, спрашивал, как дела, и падал спать.

Постепенно я стал спать так же крепко, как он. Как-то случайно я глянул в зеркало, и выглядел уже ничего. До этого я был так истощён, что смотрения в зеркало прекратил. Одного взгляда туда хватало, чтобы весь день пошёл к черту. В тот же вечер я сготовил к приходу Вани ужин: порубил салат, нажарил картошки и мяса. Ваня посмотрел на накрытую поляну, одобрительно кивнул и накинулся.

В ту ночь он смотрел фильм, и я присоединился.

Я заметил на полке вроде как зеленую книгу. Не уверен, что это она. В конце концов, в комнате темно. Свет от монитора мерцающий и тусклый. Да и провёл я тут уже месяц, точно заметил бы.

– Не может быть, – сказал я вслух и даже махнул рукой.

– Ага, – согласился Ваня: Мэрил Стрип как раз взяла Филипа Сеймура Хофмана на понт.

Ну очень уж похожа.

Меня зафлешбэчило. Маленькая девочка, испуганная, вцепилась в книгу. Стены кружатся, голубые ели тоже, снег, снег, снег, мужчина, стриженный под ёжик. Ели на километры и километры вокруг.

Слишком, слишком много чувств для маленького меня. Ком в горле, слёзы, etc. С помощью жалких остатков воли я собрался. Взял книгу. Картинки были те самые. Я минималистично расшаркался с Ваней и ушёл в комнату, где обычно спал.

«Когда мистер Хайрам Б. Отис, американский посол, решил купить Кентервильский замок, все уверяли его, что он делает ужасную глупость, – было достоверно известно, что в замке обитает привидение».

Покатилась первая слеза. А потом ещё одна. Уснул я, только когда мне уже нечем было рыдать. Наутро я собрал вещи и убрался к себе домой.

Екатерина Николаенко. Умные люди

То, что они вообще сегодня увиделись, было большой удачей, несмотря на невеселый повод, и важно было ее не просрать. Они давно не разговаривали, если не считать смсок на день рождения, а теперь Аня даже не удосужилась написать ему, он бы так и не узнал, если бы не позвонила ее тетка.

По крайней мере, она села с ним рядом. Он сразу совершил одну ошибку – начал было про деньги, как бы невзначай. Она посмотрела на него так, как будто с ней заговорил холодец на ее тарелке, и сказала – ничего не нужно, спасибо.

Ему показалось, что она то и дело с раздражением оглядывалась на племянников, которые носились по ресторану, и он ухватился за это.

– По моим наблюдениям, – сказал он, прокашлявшись, – умные люди никогда не заводят детей.

Аня повернулась к нему, удивленно приподняла брови и вроде бы в шутку спросила:

– То есть сам ты, получается, дурак?

– Конечно, – серьезно ответил он. – Я имею в виду по-настоящему умных людей, мне всего несколько таких встречалось. В НИИ и потом, когда я компьютерами занимался. И все бездетные.

– И все мужчины, – поддела она, зная, что это его смутит, и он правда смутился и забормотал, что женщины просто иначе устроены, ну просто на физиологическом уровне. Тут у нее губы сжались в нитку, он ужасно боялся, когда у нее было такое лицо, поэтому попытался выйти на безопасную землю, свести все к проверенной шутке, которая когда-то ее смешила, и сказал:

– Да ладно тебе, ты же знаешь, я ничего не смыслю в женщинах, иначе бы не женился на твоей маме.

Но Аня вдруг потемнела лицом и не своим голосом, как кукла чревовещателя, сказала:

– Мог бы и постыдиться. В такой-то день.

Он открыл рот, чтобы оправдаться, но она, не глядя на него, бросила: «Мне надо попудрить нос» и выскользнула из-за стола.

Когда она не вернулась спустя двадцать минут, он не выдержал и пошел ее искать. На поминках было много народу – большинство он не видел с тех пор, как развелся, а кое-кого, кажется, вообще никогда. Он прошел вдоль стола, где давно уже наговорились о покойнице и теперь обсуждали цены на нефть, тантрический секс, вышки 5G и дачный сезон, смущенно покараулил у туалета, надеясь, что она вот-вот выйдет, но ее нигде не было.

Он вышел на парковку, собираясь уехать, не прощаясь, но Аня оказалась там – курила, сидя на бордюре. Он потоптался и неловко, грузно присел рядом.

– Я беременна, – вдруг сказала она в воздух. Он машинально посмотрел на ее живот, но из-за ее позы и свободного черного платья ничего не было видно.

– Так может тебе не стоит… – начал он, показывая на сигарету, но замолчал, споткнувшись о ее взгляд.

– Посмотрите-ка, кто этот тут высрался. Воспитывать меня. Десять лет спустя, блядь, как мушкетер.

– Мушкетеры же двадцать лет спустя, – растерянно сказал он, и она проворчала:

– Ну еще десять лет подожди, – и прыснула, сама себя насмешив, и он с облегчением рассмеялся тоже.

– Между прочим, я всегда был на твоей стороне, – сказал он, когда они оба успокоились. – Даже сигареты тебе покупал.

– Был да сплыл, – беззлобно парировала Аня и затушила недокуренный бычок об асфальт. Они немного посидели молча.

– А кто… – начал он, но она помотала головой и отрезала:

– Неважно. Ветром надуло.

– Понятно, – сказал он, хотя понятно ему ничего не было. – Если надо будет отвезти тебя куда-нибудь или там сходить с тобой…

– Отвези меня домой, – вдруг попросила Аня, впервые за весь день посмотрев ему в глаза.

Он закивал, засуетился, попытался подняться, но почувствовал резкую боль в коленях и беспомощно сел обратно. Аня, которая уже поднялась и ждала его, раздраженно втянула воздух носом (в точности как ее мать, подумал он), но все-таки протянула ему руку.

Варвара Коновалова. Белые сны

Лара уже давно не спит по-настоящему крепко. Но когда ночью браслет на руке вибрирует, оповещая о срочном собрании, она выключает его и переворачивается на другой бок. Лару не волнует будущее колонии. Лара смотрит в серое от сажи окно, за которым едва видны очертания двух лун. Одна из них похожа на синий марбл, если прищуриться.

Наутро в дверь звонят.

– В участок.

Полицейский по имени Герхард Коул расспрашивает ее, где она была этой ночью после трех. Что делала. Почему не явилась на собрание.

– Я крепко спала всю ночь. Не слышала оповещения.

– Всю ночь, значит, – полицейский внимательно смотрит на нее. – А как же сирена?

Лара моргает.

– Сирена?

– Сирена. Ее вы слышали?

Лара мотает головой. От страха немеют руки.

– А что случилось? – в горле пересохло. Попросить воды Лара не решается.

– Кто-то пробрался на Ковчег.

Лара бросает взгляд за окно на зимний лес. Окна выходят не на ту сторону. Из ее окна Ковчег хорошо видно. Сейчас он настолько зарос пылью, что его можно принять за руины древней цивилизации.

Это недалеко от правды.

– Ясно.