Жизнь номер 2016. Песни девочки не со звёзд

Но Семёныч…

Хороших людей – единицы, подставлять его не хотелось. Он столько сделал для нас! Устраивал девчонкам свидания, не отбирая почти ничего. Иногда разрешал алкоголь, а потом говорил по душам и гладил по голове. И меня всегда защищал.

К тому же, он очень смелый! Однажды, «гости» нанюхались кокса и собрались к малолеткам. Семёныч встал на пути:

– Это дети! Через мой труп!

Пьяная полицейская шишка сказала:

– Да все они шлюхи! Дрочат дни напролёт. Изначально испорчены, знаешь и сам. Не всё ли равно, в каком возрасте начинать?

Но Семёныч их не пустил.

Его не убили. Даже не посадили. Наверное, им пока хватало и нас.

Мужики – одноклеточные, мы для них вещи. Как выглядишь, кто ты такая – им всё равно. Кончил в новое тело – и рад, в голову больше не бьёт.

Но даже они на меня не велись. Это радовало. Однако, уверенности не добавляло.

И вдруг, Злата! Самая красивая девушка в мире!

– Мика, привет! Затеяла стирку?

Голос мужской. Я вздрогнула, не узнав – в голове всё гудело. Обернулась и успокоилась – рядом стоял Мурлыка.

Вообще-то, в нашем крыле обитали только девчонки. Семёныч строго за этим следил, гоняя мальчишек и делая исключение лишь для мужчин. И то, далеко не для всех – только для обладателей власти, а иногда – богатеев. Однако, мальчишкой Мурлыку никто не считал – ни Семёныч, ни даже девчонки.

Иногда его заставляли лизать, но относились при этом не как к мужику, а скорей – как к коту, приученному сгущёнкой. Он никогда не отказывался, но и не рвался. Да и девчонки делали это от скуки, и чтобы слегка отомстить обладателям членов.

Какое уж тут удовольствие! Ведь, чтобы добраться до пика, нужно ценить мужика, с которым ты спишь. Во всяком случае, мне так казалось…

Откуда мне знать про какие-то пики? Если солдат суёт в задницу член, разве тебе до оргазмов! Думаешь только о том, как остаться в живых. Потом, рыдаешь от боли, пытаясь посрать.

– Я принёс порошок! – Мурлыка нахмурился. – Эй! Ты чего вся трясёшься? И кровь…

– Благодарю! – я подставила руку, и Мурлыка насыпал в ладонь. – Не парься, я в норме.

Мурлыка поставил на раковину красный флакон с надписью «Gucci Rush».

– Подарок от Златы, – он изобразил её грудной голос: – Щоб пахла, як дівчина.

– А по-простому, чтоб не воняла говном.

– Может, хочешь курнуть? Девки все уже пьяные, а Семёныч закрылся со Златой.

– Ты же знаешь…

– Знаю. Ты – дура! – мальчишка зашёлся безумным смехом. – Тогда так посидишь, повтыкаешь!

Конечно же, я согласилась. У меня не особенно много друзей.

Только Мурлыка.

Когда мы вышли на крышу, звёзд ещё не было. День догорал, солнце падало за горизонт.

Мы уселись на парапет, свесив ноги. Я зажмурилась от удовольствия – когда раскалённый за день бетон греет жопу, это одно из самых восхитительных чувств. А если болтать ногами, то можно представить, что ты – шагающий по степи великан.

Внизу был бетонный забор, защищающий лагерь от золотого океана степей. С проходившей поблизости железной дороги ветер нёс резкие запахи и грохот порожнего товарняка. Левее был лес и развалины старого корпуса, за которыми возвышалась ажурная радиовышка. А совсем далеко блестел Днепр.

Мурлыка стал забивать косячок.

– Как думаешь, если лебедя трахнуть, а он не самкой окажется – это сочтут извращением?

– Лебеди или люди? – задала я встречный вопрос. Мальчишку «ответ» устроил.

К Мурлыке нужно привыкнуть. Только начнёшь говорить с ним серьёзно, как он что-то ляпнет такое, что сразу теряешь нить разговора. Он говорит: «это всё потому, что грибы создают необычные связи нейронов». Но думаю, он делает это специально – чтобы выбить меня из проторённой колеи.

– Мур, почему питалки и даже Семёныч не боятся пускать нас на реку и в лес? Всякое может случится!

– А к спонсорам почему не боятся? А в город? – он усмехнулся. – Разве не видишь, всё уже вышло из-под контроля. Если коробку открыл, и бабочки разлетелись, то фиг их назад запихнёшь.

– Какие мы бабочки… Нам не взлететь…

– Мика? Ты для чего на крышу приходишь?

Странный вопрос! Здесь так хорошо! А почему, я не задумывалась.

– Наверное, чтобы быть ближе к небу. И тут нет людей. А ты?

– Как будто не ясно! – Мурлыка кивнул на косяк.

Такое объяснение расстроило. Лучше бы он сказал: «Чтобы делить с тобой красоту на двоих». Но для мальчишек, всё это сложно. Даже для необычных бесполых мальчишек, как он.

А мне так хотелось быть нужной!

Мурлыка курил, щурясь от дыма, набирая полную грудь и время от времени кашляя.

– Ещё, чтобы быть с тобой. Делить все миры на двоих.

Сердце затрепыхалось. Я сделала вид, что мне безразлично.

– Миры? Тебя уже вставило?

Он рассмеялся: «Не отпускало!» А после сказал, очень-очень серьёзно:

– Мне кажется, всё уже было. И крыша, и ветер, и степь.

– С нами?

– С нами, только с другими.

Мурлыка опять говорил ерунду. Неудивительно – он был очень странный мальчишка.

Никто в интернате не знал, откуда взялся Мурлыка. Казалось, сначала был он, а интернат появился потом.

Никто не знал, сколько Мурлыке лет. Рассказывали, что девятнадцать. Что он уже мог бы уехать, но здесь его что-то держит. Глядя на детскую щупленькую фигурку, верилось в это с трудом.

Никто не знал его имени. Конечно, в каких-то журналах была и фамилия, и дата рождения. Но только, в каких?

– Это называется «дежавю». Ошибка мозга. У планокуров бывает.

– Дура! Причём тут план!

Я не обиделась. Просто сказала: «Сам идиот!», и треснула так, что он чуть не упал.

Случалось, Мурлыка был груб – но совсем не со зла. Просто, на первое место он ставил естественность. В ответ я делала так же, спонтанные грубые выходки Мурлыка ценил. Он утверждал: «Время – иллюзия. Есть только миг. Смысл в том, чтобы этот миг ухватить! И тут нужна концентрация».

Концентрировался Мурлыка по-своему, при поддержке грибов и таблеток, дыма и трав. Он был самозабвенным исследователем нашего и близлежащих миров. Однако, всемирная слава ему не светила – с головой было плохо, и становилось всё хуже.

– Знаешь, я чуть не свалился! – он посмотрел на меня уважительно.

– Подумаешь… – кивнула я равнодушно. – Пять этажей.

– Четыре, – заброшенный полуподвал Мурлыка этажом не считал. – Всё верно, бывают места и повыше. Вон, ретранслятор, хотя бы. Когда-нибудь нужно залезть!

О вышке Мурлыка мечтал постоянно, трезвоня о том, что самое главное в жизни – преодоление себя, и о том, как важно выйти за рамки системы, увидеть и лагерь, и ситуацию в целом, со стороны…

Но дальше рассказов дело не шло. Мурлыка стоял на ногах не особенно твёрдо. Куда там, взобраться на стометровую вышку!

– Мика… А можно спросить?

Сейчас он продолжит: «Что у тебя случилось?» Я всё расскажу, от единственного и лучшего друга у меня нет секретов. Он будет хмурится и сопеть, ему не понравится мой рассказ. А после, чем-то закинется.

Так у нас было всегда, каждый день.

– Что у тебя случилось?

Изложив все подробности, я подвела итог:

– Ненавижу девчонок!

Диск солнца коснулся степи, и поле утратило летние краски. Колыхалась трава, как волнуется океан, полный крови – от края до края.

– Думаешь, мальчики лучше?

Сегодня Мурлыка не стал дожидаться финала истории, чтобы сожрать свою дрянь. Едва я дошла до момента, в котором Танюха отправила мою голову в унитаз, он вытащил из кармана таблетки. А когда я поведала всё, то Мурлыка, еле ворочая языком, стал рассказывать сказку про сотканную из лунного света сказочную принцессу, странствующую среди звёзд.

Такой у нас был ритуал. Так Мурлыка меня пытался утешить.

– Знаешь, Мика. Раз хочешь увидеть бабочку, придётся терпеть и гусениц.

Метафору я уловила, не зря Мурлыка сидел со мной все вечера. Без него я не знала бы даже этого слова. Вот только, мне было не до метафор.

– Из Танюхи не вырастет бабочка.

– Вообще-то, я про тебя. Остальные друг друга сожрут.

– Друг друга? Я первая в очереди на пожирание.

– Глупая! У тебя самое безопасное место. Все тебя монстром считают, шарахаются. Клиенты, девчонки… – он помолчал. – И у меня безопасное. А жопа привыкла.

Солнце уже почти скрылось, торчал только маленький край.

Я опустила глаза. В сравнении с жизнью Мурлыки, моя была раем. И это при том, что всего я не знала – он о себе говорил неохотно.

– Почему им так нравится жопа? Там ведь говно!

– Акт доминирования.

Я сказала рассеянно:

– Будто нельзя доминировать в рот…

– Можно в рот. Ну а можно и в жопу.

– Слушай, а где ты таких словечек набрался? «Акт доминирования»!

– Не помню… Наверное, книжки читал.

– Читал? А сейчас не читаешь?

– Больше мне это не нужно. Я сам себе книга. И жизнь, тоже – книга. И ты!

Ласточки прекращали облёт. Наваливалась чернота. Сквозь перекрытия слышались визги и вой, будто внизу веселились все демоны ада.

Не люблю это время. Может когда-нибудь, люди научаться оставаться людьми целый день. Пока что, рассудка хватает только на утро.

– Как думаешь, есть в мире что-то, кроме вот этой тьмы?

Мурлыка молчал, качаясь, как будто тростник на ветру.

– Знаешь, я книжку читала… Она от лица героини написана: «Я думала, я говорила…» В конце этой книги она умирает. Финал ведь для всех одинаков… – я положила ладошку ему на бедро. – Но может, она не совсем умерла, если рассказывает историю?