Надежда встретить Лилю не покидала Миронова. Иногда на улице ему казалось, что идущая впереди девушка – Лиля. Он обгонял ее, оборачивался – это была не Лиля. И тогда он решил зайти к ее сестре Вере. Веру он не знал, знал ее имя-отчество – Вера Петровна, знал фамилию мужа, известного молодого ученого.

Миронов поехал на Большую Калужскую по адресу, полученному в справочном бюро.

Дверь ему открыла Вера. Миронов сразу догадался, что это она: такие же, как у Лили, голубые глаза, льняные волосы, только ниже ростом, немного поблекшая, изящная, интеллигентная.

– Здравствуйте, – сказал Миронов, улыбаясь, – я из Сосняков.

Тревожная тень пробежала по ее лицу. Она пропустила Миронова в комнату и стала в дверях.

– Моя фамилия Миронов.

Она сразу успокоилась.

– Я вас знаю. Присаживайтесь.

Комната была обставлена модным по тому времени тяжелым темно-коричневым гарнитуром – низкий, во всю стену сервант, застекленные книжные полки, квадратные кресла чешского или немецкого происхождения.

Окна выходили во двор, в комнате было темно, и оттого и сервант, и журнальный столик, и кресла, и книжные полки, и книжные корешки казались еще темнее.

– Вы надолго в Москву?

– Завтра уезжаю.

Оттого, что он просто так, без особенного дела, без предупреждения, без звонка явился в чужой, незнакомый дом, Миронов чувствовал себя неуклюжим и назойливым провинциалом. Подыскивая оправдание своему приходу, он сказал:

– Мы с Фаиной Григорьевной работаем на одном заводе, раньше жили в одном доме, вот и решил зайти. Может быть, вы хотите что-либо передать?

Она слегка, едва заметно пожала плечами:

– Особенно ничего. Лиля уехала к маме.

– Как у нее с институтом?

– Год она пропустила, не решила, в какой подавать. Может быть, в этом году поступит, хотя всюду конкурс.

– Лиля не скоро вернется?

– Я не знаю.

– Передайте ей привет из родных Сосняков.

– Спасибо, передам, – что-то грустное и тревожное опять промелькнуло в ее лице, – я их совсем не помню, Сосняки.

Выйдя на улицу, Миронов оглянулся… Новый академический дом, бдительный лифтер в подъезде, академическая дама в кружевной гипюровой блузке… И нет уже, наверно, той Лили, Лили в ситцевом платье, с билетами в руках, Лили, печально смотрящей на горящий барак… Нет уже, наверно, этой Лили.

На следующий день Миронов явился в главк. Начальник главка не был таким веселым и радушным, как вчера. Он строго посмотрел на Миронова и протянул ему ходатайство завода о выделении серебра. На углу рукой Меньшова было написано: «А золота вам не требуется?!»

Прошло полгода после этой поездки. Однажды в цехе Фаина подошла к Миронову и попросила устроить Лилю на завод.

– Лиля вернулась?

– Что ей делать в Москве? Не для нее Москва. И здесь ничего хорошего. Не оформляет ее Ангелюк, подлец. Отцом-матерью попрекает. А она при чем? Я ей отец, я ей и мать.

– Пусть придет завтра в заводоуправление.

И вот он увидел Лилю. Он увидел другую Лилю. Не ту, с которой расстался два года назад, и не ту, какой думал встретить ее в Москве, в приличном и чинном академическом доме. Это была другая Лиля – вызывающая, беззастенчивая, в модной клетчатой юбке, с сумкой через плечо. Она еще больше вытянулась, и было в ней что-то усталое, – отпечаток, который накладывает беспокойная жизнь на очень нежные лица. И Миронов понял, что́ были для нее эти два года, что была для нее эта новая жизнь, в которой, по его мудрым предположениям, она должна была найти новую цель.

Она улыбнулась ему по-приятельски:

– Будешь устраивать меня?

– Попытаюсь.

– Лапонька! Ведь я ничего не умею делать.

– Научишься.

Обращаясь к Богатыреву, Миронов ставил его в неловкое положение: директор завода не занимается наймом и увольнением рабочих, он должен сделать исключение не ради ценного работника, а ради неквалифицированной подсобницы.

– Абросимова – кадровая аппаратчица, – сказал Миронов, – а ее приемной дочери мы не даем работу. Куда ей идти?

Богатырев посмотрел на Миронова: он знал, кто такая приемная дочь Фаины, и хотел убедиться: знает ли это Миронов? И убедился – знает.

Некоторое время Богатырев молчал, наклонив седую голову. Потом закрутил скрепки вокруг ладони и поднял трубку.

– Ангелюк! Богатырев говорит. Что же будет с подсобниками? Ставим аппаратчиков, платим сверхурочные… В какой цех ни приду – один и тот же разговор, слушать надоело! Привыкли, понимаешь, высокими материями заниматься. Ты это брось! Вот Миронов у меня, сегодня в ночь некого на загрузку аппаратов ставить. Пришла к нему подсобница, ты не оформляешь… Ты погоди, погоди, не перебивай, меня ее фамилия не интересует. Я по фамилиям всех помнить не могу и не хочу… Да не перебивайте вы меня, товарищ Ангелюк! С директором завода разговариваете! – И без того багровая шея Богатырева налилась кровью. – Извольте слушать! Кто, что – этого я знать не хочу, это ваше дело – знать. И ваше дело обеспечить производство рабочей силой – понял? Иначе тебя поставлю на подсобные работы. И Миронова поставлю, и всех начальников корпусов, чтобы не бегали ко мне, а делом занимались. Думайте об интересах завода, черт возьми! Сегодня ночью объеду цеха и, если увижу хоть одного аппаратчика на подсобных работах, завтра выгоню с завода начальника корпуса и Ангелюка в придачу… Это я без вас знаю. И будем требовать бдительность. Но тормозить производство не позволю. Не пропускаете по анкете – найдите другого человека. И чтобы я больше о подсобниках не слыхал!

Он бросил трубку. Помолчал. Размотал с ладони скрепки. Хмуро и устало проговорил:

– Сделано твое дело. Иди.

А Лиля сидела в коридоре, закинув ногу за ногу, и курила – молодая, красивая, хорошо одетая. И все думали: «Какая красивая, какая счастливая». А у нее обрывалось сердце в предчувствии унизительного разговора, который ей предстоит, оскорбительного отказа, который услышит. Всюду ее встречали любезной улыбкой – она сползала с лица, как только выяснялось, кто Лиля такая.

Ангелюк оформил Лилю. Но Миронову сказал:

– За кого хлопочешь, за сволочей?

– Сам ты сволочь! – ответил Миронов.

Ангелюк испуганно посмотрел на него и отошел.

В спецовке, с подобранными под косынку волосами, Лиля была совсем не такая, как вчера, простая, беленькая, растерянная девушка, впервые пришедшая на завод, на незнакомую и малопонятную работу.

– Не трудно тебе?

– Нисколько.

Он смотрел на нее.

– Я так тебе благодарна, – сказала Лиля, – надоело унижаться.

– Месяц проработаешь – перейдешь на аппарат.

– Спасибо.

– Я хотел зайти к вам завтра.

– Завтра? Я думала с утра поехать в Верхний, надо кое-что купить. К вечеру вернусь.

– Вот совпадение, – сказал Миронов, – я тоже еду. У меня назначена встреча. Поедем вместе?

– На машине? Это будет замечательно. Руль дашь?

– Ты ездишь?

– Езжу.

– Хорошо?

– Чего я буду сама себя хвалить? Посмотришь. Я езжу здорово.

Она ездила «здорово» в том смысле, что гнала машину, как человек, убежденный, что с ним ничего не может случиться. Но с такими все и случается.

Миронов любил быструю езду, сам ездил быстро, ему нравились ее смелость и бесстрашие, и только в опасных местах он предупреждал: поворот, развилка, переезд, деревня. Шоссе было пустынно, изредка попадались одинокие машины, укрытые брезентом и обвязанные веревками, ранние безропотные трудяги, несущие на усталых колесах пыль дальних рейсов.

– Один раз я проехала за рулем от Москвы до Харькова, – говорила Лиля, – слово! И сразу выучилась, никто не поверил, что я первый раз. А потом села Танька, моя подружка, машина завиляла – и в кювет. Обошлось! Мы смеемся, а Таньку трясет, больше за руль не садилась. А я ездила и на «опель-капитане» и на «Победе». Будь у меня московская прописка, я бы и права получила. Здесь можно права получить?

– Конечно.

– Надо будет получить. Это ничего выглядит – девушка-шофер?

– Неплохо.

– Не хуже, чем чихать в твоем корпусе?

– Не хуже.

Они подъехали к бензоколонке. В проезде стоял самосвал.

– Алло, шеф! – крикнула Лиля шоферу. – Ты здесь не один.

– Успеешь, – ответил шофер, садясь в кабину.

– Отчаливай! – смеясь, сказала Лиля.

В магазине продавщицы были ей знакомы. И всем хотелось посмотреть, кого наконец отхватила себе Лилька. Продавщицы улыбались и перешептывались, старались ей угодить, чтобы она угодила ему, – извечная солидарность одиноких женщин, живущих отблеском чужого счастья.

– Я ведь тряпичница, – весело говорила Лиля. Она приложила к груди кофточку, вопросительно посмотрела на Миронова. – Тебе нравится?

– Замечательно.

Она положила кофточку на прилавок.

– Тугриков не хватает.

– Я тебе дам.

– С какой стати?

– Мне хочется, чтобы у тебя была такая кофточка.

Она повернулась и посмотрела ему в глаза.

– И учти, – сказал Миронов, – у меня с собой есть еще деньги.

– Давай их лучше прокутим, – сказала Лиля.

Они шли в толпе по солнечной воскресной улице мимо магазинов, кафе, закусочных. Он держал ее руку в своей, и Лиля улыбалась ему дружески и доверчиво.

Наталья Кирилловна Елохова, доктор химических наук, профессор, ученая московская дама, возвращалась из командировки и остановилась в Верхнем, чтобы повидать Миронова. Командировка ее продолжалась три месяца, она торопилась домой, в Москву, и все же задержалась в Верхнем. От Миронова зависела судьба ее очередной работы, которая должна принести ей очередную порцию славы.

Это была сорокалетняя, грузная, коротконогая женщина, с квадратными плечами и смуглым лицом, миловидность которого портило выражение собственной значительности, какое бывает у ученых женщин, сознающих свою необходимость человечеству. Она умела показать свою работу, смело отстаивала правду и справедливость, под коими понимала прежде всего собственные интересы. Притом, однако, была талантлива, работяща, прогрессивна, поскольку прогрессивным было дело, которым занималась.

В поездке ее сопровождал научный сотрудник института Леня, молодой человек, у которого всегда был такой вид, будто он вчера прилетел из Сочи. Его знали все химики, хотя в химии он ровным счетом ничего не сделал. Наталья Кирилловна позволяла себе оказывать ему покровительство за счет науки, в которой она, как известно, была первой, а сама эта наука, как известно, была первой среди других наук.

Лиля заказала яичницу – была голодна. Миронов сосиски – тоже был голоден. Наталья Кирилловна ограничилась мороженым – уже позавтракала. Леня тоже уже позавтракал, но потребовал и яичницу, и сосиски, и мороженое.

– И по рюмке чего-нибудь, – объявил Леня бодрым голосом командировочного человека, дорвавшегося наконец до компании, где ему не запретят выпить.

– Я за рулем, – сказал Миронов.

– Пока поедем, все выветрится, – беззаботно сказала Лиля, – выпей, Володя, я поведу. Ты выпей, а я не буду.

Она казалась ему изумительной за этим столиком, в этом павильоне, на этой улице – стройная, с длинными льняными волосами, падающими на светло-синюю куртку на золотых пуговицах.

– Армянский коньяк три звездочки – мимо, армянский коньяк четыре звездочки – мимо, «Двин» – о! – сказал Леня, читая карточку вин.

Наталья Кирилловна не повернулась к нему, только звякнули лауреатские значки на ее груди.

– Леня, вы не рано принимаетесь за коньяк?