Воздушные замки

– Ты же сказала – четыре ящика?

– А народу я что продавать буду? Ты пока собираешься – мне мужикам родниковую воду предлагать, что ли? Ящик оставлю на реализацию.

– И надолго его хватит? – Погрустнел Вовка.

– Зависит от дней недели: на выходных полностью уйдет; на буднях – дня четыре.

– Так сегодня же четверг?

– Ага! Рекомендую поторопиться.

– Да чего ты гонишь-то? – Он огрызнулся. – Поспешишь – людей насмешишь!.. А в нашем случае – вообще, на нары загремишь!

– Ой, не надо только ныть, – закатила глаза Алка. – Тебя папка вмиг отмажет, не впервой, знаем. А вот ты сейчас полмагазина вынесешь, а потом я людям что скажу – неожиданно все кончилось и тут, случайно, магазин сгорел? Я же не совсем дура, Вова. Сделай так, чтоб никто не подкопался. Чем-то придется пожертвовать – не жмотничай.

– Тебе самой-то не жалко? Вы же за это заплатили уже?

– МНЕ! ИЗ ЭТОГО! НИЧЕГО! НЕ ЖАЛКО! – словно молотком по пальцам пробила неожиданно разъярившаяся Алка. – Ни одной копейки этой мрази!

– Ладно-ладно! Ты чего? Вон вся красная какая – выдохни уже!

Алла неожиданно сделала шаг к Вовке и прижав его голову к своему животу, начала с настойчивой нежностью теребить волосы руками:

– Володька, милый… Я так устала здесь… Забери меня, пожалуйста, а?.. Не могу я с этой мразью больше… Просто сделай все хорошо, и мы сможем уехать отсюда навсегда. Пожалуйста, хороший мой – ты же умный… И сильный… И храбрый… И…

– Ла-а-адно! – Вовка зарделся и обхватив Алку двумя руками схватился за ее ягодицы. – Солдат ребенка не обидит: сказал – сделает!

– Когда?

– Сегодня! Ночью будем вывозить.

– А куда?

– Есть одно местечко, сейчас поеду-гляну! – Он встал и собрался уходить.

– Володя…

– А?

– Ты же понимаешь, что, кроме нас двоих, об этом никто не должен знать? Здесь такие тайны долго не держат…

– Ты меня совсем за идиота не держи, да? В лесу все спрячем, в заброшенной сторожке.

– Ладно… Просто страшно мне до жути…

– Не боись, ты же со мной! – теперь уже Вовка притянул Алку к себе и смачно впился в ее губы. – Только завязывай уже про батю моего говорить – я сам по себе и мне никто не поможет, поняла? Вместе плывем – в одной лодке, вместе и потонем.

– Сплюнь, глупенький!

Вовка сплюнул и три раза постучал по лбу и, прихватив лишнюю канистру, вышел.

***

– Дядь Игорь, а здесь, вообще, охотники есть?

– Откуда ж, Вов? Я не любитель; Серега из двадцать четвертого тоже… У Валерки когда-то двустволка была, но он ее давно пропил…

– Ну а в соседних деревнях? На всю округу ни одного охотника совсем?

– А ты никак в охотники решил податься? – подхватила тетя Света, разливая душистый кроваво-красный борщ по тарелкам. – В армии не настрелялся, что ли?

– А почему нет? – Весело отозвался парень. – Стрелять я умею и люблю…

– А зверей тебе не жалко совсем? – Скуксила гримасу тетка, – У них же детки малые…

– Люди всегда охотились – это наша сущность и право сильнейших! – Гордо заявил Вовка. – В природе же как: либо ты охотник, либо добыча.

– Кто тут сильнейший? Ты попробуй на медведя без ружья выйди… – Усмехнулась женщина. -Да что там медведя – хотя бы на кабана с дубиной! Вот тогда ему и покажешь – кто тут сильнейший!

– А чего сразу на медведя? Я может на косулю собрался, или тетерева какова…

– Тебе что, жрать нечего? Люди охотились, чтобы есть. Вот тебе суп – жуй! – Вспылила Светлана. -А если так руки чешутся— завтра курицу заруби – тебе тетерев, а нам ужин. Хватит сил?

Володька нахохлился и, уткнувшись лицом в тарелку, с шумом начал хлебать горячий суп.

– Ты знаешь, Володь, – по-отечески поддержал парня дядька, – у нас просто не самые удачные условия для зверья – одни поля вокруг. Конечно, нет-нет, да пробежит кабанчик или косуля, но, это больше исключение… Птица в основном мелкая – там и для кота маловато будет – зря загубишь. Вот по осени – косяки летят – «стреляй – не хочу»!

– Мм… – Промычал Вовка в ответ, всем видом выказывая разочарование.

– На охоту далеко ехать надо, за область. Здесь лес редковат. Ты лучше рыбалкой займись – вот речка у нас отменная. Не Дунай, конечно, но прокормит с лихвой!

– Ага…

***

– Вовик, а далеко толкать-то? Тяжелая зараза!!! – Взвыла, наконец, Алка. – А по дороге никак нельзя было? Темно же уже…

– Толкай…

– Ну, Вов… Ну не могу я больше…

– Давай до тех кустов и там остановимся…

Тяжелый мотоцикл, до отказа забитый продуктами, резко вставал и не хотел двигаться, как только наезжал на камень, или торчащий корень на узкой тропинке. В темноте невозможно было маневрировать, но две темные фигуры упорно продолжали его толкать, тяжело отдуваясь и чертыхаясь. Наконец, они заехали за пышные кусты сирени и остановились отдышаться.

– Дальше я поеду один, а ты иди домой…

– А как ты сам потом?.. В лесу, поди – глаз выколи.

– Разберусь – у меня фонарь есть.

– Так, а чего ты его раньше не включил? – Алка возмущенно пыталась перевести дыхание.

– Аля, ну не тупи, а?! – Огрызнулся Володя. – Если бы кто увидел, как мы тут корячимся, не дай бог решил помочь. И что бы ты ему сказала?

– Да здесь никто в такое время не шляется – все давно дрыхнут по домам. – Огрызнулась в ответ девушка. – Давно бы уже уехал.

– Иногда лучше перебздеть, чем недобздеть! – Строго отрезал Вовка, вспоминая историю двухлетней давности. – Я погнал, а ты дуй домой. Завтра будет сложный день. Главное – без нервов!.. И все получится!

– Слушаюсь, мой генерал! – Алла чмокнула его в щеку. Взревел заведенный мотор и Вовка, оседлав его, врубил фару – мощный свет залил всю округу. Алка только успела крикнуть «Удачи», и тяжело груженная махина сорвалась с места, оглушая окраину деревни мощным ревом.

Еще пол ночи Вовка сгружал продукты в старую— заброшенную сторожку, одиноко покосившуюся на опушке дальней лесополосы: две канистры с водкой, слитую без разбора из большей части бутылок, палки копченой колбасы и головки сыра, консервы, печенье и шоколад с конфетами – все ценное, что можно было тайком спасти и не бояться, что оно испортится в полусгнившей лачуге.

***

– Ты вату принесла?

– Да, вот…

– А спирт где?

– В подсобке, сейчас принесу.

– А сразу не приготовить было?

Алка уже ушла, аккуратно – по памяти, обходя в темноте все углы и препятствия. Володя стоял возле старого электрического счетчика в торговом зале, фонарик на голове освещал ветхую проводку. Он нащипал легкий пучок ваты и пытался успокоить нервно дрожащие пальцы. Нужно было аккуратно подсунуть эту вату за провода, но сначала обрызгать все спиртом – спирт выгорит и не оставит следов, в отличии от бензина, а вата поможет огню продержаться пока он не разгорится на старых обоях как следует. Да где же эта Алка провалилась?

В темноте нащупав замочную скважину двери в подсобку, Алла аккуратно вставила ключ и повернув два раза толкнула дверь, предварительно приподняв ее за ручку, чтобы та не скрипела на просевших петлях. Дверь пошла, но в какой-то момент во что-то уткнулась и встала. Алка чертыхнулась и надавила посильнее плечом – дверь с трудом поддалась. Послышалось короткое мычание, какое-то причмокивание и за дверью кто-то грузно заерзал. Алка напряглась всем телом замерев. Все затихло. Через полминуты тишины девушка все же решилась протиснуться внутрь.

– Только бы не медведь… Господи, только бы не медведь!!! – взмолилась про себя потная от страха Алла. В подсобке воняло перегаром и было слышно, как кто-то глубоко дышал похрипывая. Алла отодвинула край плотной занавески и впустила блеклый лунный свет внутрь – он упал на предметы серыми тенями, озаряя лишь силуэты. Вполне достаточно, чтобы распознать на топчане человеческое тело, развалившееся в раскоряку – одна нога свешивалась и подпирала дверь ведущую вглубь магазина, левая рука свисала, а правая была закинута под голову – на топчане спал пьяный Алкин батя.

Он проник в магазин с заднего входа, надеясь обнаружить в подсобке хоть какой-то алкоголь на хранении. Это был вариант «НЗ», после которого, Вадику обычно прилетало от домашних. И именно сегодня его как раз прижало, и он решил воспользоваться планом «Б».

Не найдя в подсобке ничего сто́ящего, Вадик попробовал вломиться в торговый зал, однако, плотность двери была выше плотности тщедушного тела алкоголика и больно тюкнувшись о твердое деревянное полотно, он откинулся назад, завалившись спиной прямиком на небольшое лежбище. Решив дать себе немного времени и отдышаться, он через пять минут уже благополучно дрых, неаккуратно развалившись – как упал, так и заснул.

– Сука, ты… И мразь! – Алка уселась на пол и вытерла рукавом накатившие слезы. – Ненавижу тебя. Тряпка поломойная… Ну почему, ты все время всем всё портишь?

Она посидела еще минутку, собираясь с мыслями, а потом схватила банку со спиртом и выйдя в зал – заперла за собой дверь на ключ.

Магазин горел ярко и долго. Тушили всей деревней – бабы, причитая, бегали с ведрами, а мужики покрякивая и тяжело дыша подхватывали перегоревшие балки и доски баграми, оттаскивая их в сторону; но все было тщетно – слишком старым было здание и в один момент почерневший остов обрушился, обвалив за собой остатки ветхих стен и последний раз, вспыхнув снопом искр до самого темного неба – обжег высоко висевшие звезды.

***

– Почему ты все время молчишь? – Не выдержал Вовка. Он уже вторые сутки был взвинчен донельзя – нервы совсем сдавали, и он постоянно курил, одну за одной, сигареты. – Тебе что – все равно?

– Нет… – Помедлив и еле слышно ответила Алка.

Они сидели на краю леса, облокотившись спинами на покрытые мхом валуны, когда-то стащенные сюда с полей. Их сложно было различить на общем фоне – люди и камни были одинаково серыми, и вместе, как одна неразделимая и молчаливая группа, упорно смотрели в бесконечно уходящее в горизонт поле.

– Он же твой отец…

– Да…

– Ты даже не плачешь…

Алка упорно продолжала смотреть вдаль, а вся ее поза и взгляд, отражались в печальной монументальности и весь её вид выражал немую скорбь, которая бывает, только когда человек перенес невыразимую боль, принеся в жертву нечто глубоко сакральное. Что можно было сказать ему – этому никчемному, эгоистичному трусу, который только скулит разрываемый страхом изнутри. Что может понять этот маленький, глупенький пацанчик, все мужество которого сводится к мелким хулиганствам? Что он может видеть и замечать, кроме своего бешено бьющегося в истерике, маленького сердечка? Как он сможет это все понять? Если он даже сам не понимает – о чем спрашивает? Глупые вопросы – глупого, незрелого мальчишки.

– А зачем плакать? Разве слезы смогут что-то вернуть?

– Ну, это как-то ненормально – не плакать, когда умер твой близкий… – Вовка никак не мог собраться и его голос из нарочно спокойного, нет-нет да взлетал на истерические высоты. – Это же мы виноваты…

– Сам виноват. – Слишком спокойно парировала Алка. – Нечего было влезать куда не следует.

Володя резко повернулся и вперил взгляд на подругу, глаза его были дикими и красными: – ты же была там! Как ты, вообще, могла его не заметить?!

Алла молча пожала плечами.

– Я помню, – продолжал Вовка, – ты еще пропала надолго. Я тогда подумал, что ты передумала…

На самом деле, в тот момент – сам Вовка уже передумал, но, когда он окончательно созрел до этой мысли, неожиданно и как-то слишком резко появилась из темноты Алка и так решительно стала подгонять весь процесс, что у него просто не хватило духу признаться в своей слабости.

– Ты же вышла совсем не своя – другой человек. Я тебя такую не знаю… Ты и сейчас такая – как робот…– Алка продолжала молчать, только лицом стала серее. – Мы сожгли человека… Твоего родного отца! ОТЦА!!! А ты даже слезинки не проронила… Ты… Ты нормальная вообще?

– Да что ТЫ сам знаешь о нормальности, вообще? – Взвилась, наконец, девушка, и ее слова полились как пули из крупнокалиберного пулемета, разрывая в клочья всё, что было у нее на пути. – Ты жалкий мальчишка, который вечно прячется за папкину спину. Поэтому ты сейчас так плачешь, о моем папашке? Тебе просто страшно, от одной мысли, что твоего отца вдруг не станет, да? Кто тогда будет помогать тебе и вытаскивать из всего дерьма, в которое ты постоянно влезаешь… Думаешь, ты герой, потому что в армии побывал? Ага, как бы не так… Всем известно, что ты просто сбежал, поджав хвостик… Тупо отсиделся… Хотя, чем это лучше – чем тюрьма? Просто чтобы в ментовке не было на тебя дела, так?.. Что бы жить с чистого листа, да?

Алка вскочила на ноги, вся пунцовая и взъерошенная, похожая на маленького воробья в драке. Её руки сковало, а кисти судорожно сжимались:

– Ты хочешь поговорить о нормальности? А что для тебя значит – нормально? Нормально – когда маленький ребенок боится собственную мать, словно чужую тетку? Нормально, когда детство заканчивается, даже не успев начаться? Нормально, когда твой папашка подсовывает тебе еще более страшную тетку, вместо матери-алкоголички, которая не видит в тебе, не то что ребенка, а просто человека? А сам, в это время, тупо спивается и превращается в уродливого – вонючего бомжа, который ворует у собственного ребенка… Это нормально? А эта тетка, как злая мачеха из «Золушки» – забирает все последнее, что есть в этой несчастной жизни и превращает ее в ад! Это нормально?! И ведь его никто не просил туда лезть… Я столько раз его прощала…Столько от него вытерпела… Почему именно в ту ночь ему нужно было опять туда залезть? А знаешь почему – потому что он слабак и тряпка… Потому что синий змий ему стал дороже родной дочери… За что мне его любить? Просто за то, что дал мне жизнь – полную дерьма? Да туда ему, уроду, и дорога…

– Так, ты его видела! – Закричал Вовка и его глаза неестественно вылезли, расширившись до предела на бледном осунувшемся лице. – Ты это специально… Ты…

– Да пошел ты!..– Алла выплюнула в его рожу эти слова и развернувшись резко пошагала прочь.

Володя вскочил и догнав, схватил за плечо, развернув к себе:

– Дура! Ты и меня втянула во все это…

– Да отвали от меня, козел! – Она оттолкнула его и навзрыд закричала: – ты просто сосунок, который боится за свою шкуру! Тебе страшно, потому что ты трус и чмо! Потому что теперь, даже папка тебя не отмажет – если он узнает, то сам посадит тебя в тюрягу. И поделом тебе! Потому что ты такой же трус, как и все! Давай беги к папочке… А не можешь, да? Не-е-ет, не можешь! Вот и живи теперь с этим, тряпка!

Она развернулась и побрела прочь, шатаясь из стороны в сторону – шла и рыдала. Сейчас, наконец, она могла себе это позволить. Она была совершенно одна в этом мире – маленькая, никому не нужная сирота. И эти слезы, так долго копившиеся последние годы, давали ей право быть сильной и идти дальше – бороться с этим безжалостным миром. Одна против всех.