Невзгоды по наследству

– Товарищ главный старшина…

– А-а, Кацапов, – прервал он доклад Мишки, не прекращая своего занятия. – Вольно, присядь пока, подожди. Мне тут осталось всего ничего, на пару минут…

Мишка осмотрелся. Он впервые видел помещение баталерки. Оно было узкое и длинное. До самого потолка с обеих сторон располагались рундуки – выдвижные ящики для хранения обмундирования курсантов. На каждом рундуке была наклеена табличка с фамилией его обладателя. В конце баталерки виднелась еще одна дверь. Куда она вела и что находилось за ней – Мишке было неведомо. Возможно, там сейчас находились сожжённые им ботинки. Посторонним лицам находиться здесь не полагалось. На входе в баталерку имелась вторая дверь с небольшим окошком. Через него баталер из числа курсантов выдавал и принимал личные вещи сослуживцев. Заведовал всем этим хозяйством главный старшина Ольшанский. Вообще-то, должность старшины учебной роты была для военнослужащих сверхсрочной службы, но для Ольшанского руководство роты сделало исключение. Помещение было чистым и уютным.

– Ну, вот, закончил, – радостным голосом сообщил Ольшанский и отложил замысловатый чертёж в сторону. Карандаш остался у него в руке. Несколько секунд он смотрел пристально в лицо Мишки, словно соображая, как же ему поступить с проштрафившимся курсантом. Потом, расплывшись в улыбке, произнёс:

– Что братишка, погорел?

Слово «погорел» имело двойной смысл. Можно было трактовать его как «влип в неприятную историю», а можно было понимать, что обуглился вместе с ботинками. Возможно, вопрос старшины подразумевал и то, и другое одновременно. Да и какая теперь разница? Он сжёг ботинки сослуживцев, и сердце его теперь горит синим пламенем от стыда и обиды, принимая такой же безобразный вид, как скрючившийся ботинок.

– Окунулся в дерьмо, товарищ главстаршина, по самую маковку, – тихо проговорил Мишка и опустил глаза.

– Похвально, что осознал.

– Я возмещу, честное слово! Всю стоимость ущерба возмещу! – горячо заговорил Мишка, впившись взглядом в лицо Ольшанского. – Только дайте мне время. Не могу я писать письмо родителям, поверьте. Это будет не просто позор для меня, а клеймо отцовского презрения на всю оставшуюся жизнь. Он же у меня такой…такой… – Мишка хотел с исключительной точностью охарактеризовать своего отца, но споткнулся, не сумев подобрать подходящих слов.

– В общем, если он узнает о моём проколе – я не смогу смотреть ему в глаза, – продолжил он обречённо после некоторой заминки. – Муки совести не позволят мне этого. Когда батя давал напутствие в день отправки на службу, я поклялся себе: жилы порву, если потребуется, лбом буду стучаться в переборки корабля, но не посрамлю фамилию отца. Домой вернусь со всеми знаками воинской доблести, которые только могут быть у военного моряка. Батя будет гордиться мною также, как он гордится своими предками.

– А кто твои предки? – поинтересовался Ольшанский.

– Они были сплавщиками, известными на всю округу лоцманами. Перевозили по реке железную руду для металлургического завода.

– Ишь ты, – одобрительно отозвался старшина. – Читал я про уральские заводы, про Демидова, про графов Голицына и Строганова.

– Вот-вот, – оживился Мишка. – Отец сказывал, что приказчики графа Голицына лично приезжали за моим прадедом перед началом весенней кампании.

– Для чего?

– Торговались по сумме подряда. Прадед знал себе цену и не ставил себя в один ряд с теми горе-лоцманами, которые запросто могли разбить барку о скалы. Он лучше всех знал русло реки и её нравы, виртуозно вёл судно строго по фарватеру, поэтому его барка ни разу не села на мель, не разбилась о скалы. По его вине не случалось убытков. Приказчики ценили мастерство моего прадеда.

Мишка чуть было не ударился дальше в повествование о сплаве по сноровистой реке и готов был рассказать всё, что слышал от отца.       Ольшанский слушал его с неподдельным интересом и не перебивал. У Мишки в какой-то момент сложилось ложное впечатление, будто старшина и пригласил-то его к себе лишь для того, чтобы узнать подробности мастерства сплавщиков. Старшина уже не казался ему грозным великаном, жаждущим жестоко покарать салагу за провинность. Они сидели друг против друга и вели разговор на равных, словно оба были курсантами и делились воспоминаниями о покинутых родных местах, о семье и друзьях.

Неожиданно карандаш, который Ольшанский вертел в руке, выскользнул из пальцев и упал на пол. Старшина наклонился, чтобы его поднять, и тут перед глазами Мишки предстала форменка, которая висела на спинке стула, заслоняемая до этого момента широкой спиной хозяина. В глаза бросились две широких полоски нового золотистого галуна на погончиках. Мишка будто протрезвел, в один миг вернувшись в реальность положения. Желание рассказывать о прадеде, барках и шитиках пропало напрочь.

– Ты чего замолчал? – спросил Ольшанский, выпрямившись на стуле и вновь заслонив спиной сверкавшие полоски галуна.

– Вы ведь, товарищ главстаршина, не для того вызвали меня к себе после отбоя, чтобы послушать байки о сплавщиках, – Мишка снова потупил свой взор.

– Верно, не для того. Но будет совсем не лишним узнать в какой семье ты воспитывался, и что от тебя можно ожидать в будущем.

Мишка насупился и молчал, словно воды в рот набрал.

– Ты не задумывался, почему я заступился за тебя перед командиром роты? Почему не наложил взыскание сразу?

Мишка пожал плечами.

– А я тебе скажу по секрету, – старшина придвинулся ближе, его большая голова с чёрными, слегка вьющимися волосами оказалась совсем рядом с Мишкиным лицом. В карих глазах старшины, как показалось Мишке, зажегся загадочный свет.

– Хочу разобраться, что к чему. Перерубить канат можно одним взмахом топора, а вот срастить концы после этого уже не получится, – с насмешливостью сказал он. – Когда я начинал службу, со мной тоже произошёл подобный казус. И тоже с ботинками. Только не с рабочими, а с парадными. Они у меня бесследно исчезли по дороге с материального склада. И что любопытно, ровно столько же пар, сколько в твоём случае. Любопытное совпадение, не правда ли? – на лице Ольшанского появилась добродушная улыбка.

– И чем всё закончилось?

– Поклялся я тогда мичману, что не виновен. Он поверил мне, не стал выносить сор из избы, хотя мог проявить принципиальность, имел на это право. Ещё бы! По накладной было одно количество, мичман сам пересчитывал при погрузке, поставил свою подпись в накладной. При выгрузке выявилась недостача. В кузове грузовика по пути в часть кроме меня никого не было. Сам мичман ехал в кабине. Водитель в погрузке не участвовал, возился с карбюратором. Мотор у него в дороге зачихал. А хищение, как говорится, на лицо. На кого ещё можно подумать? Только на меня. Но если я не крал, то куда, спрашивается, на самом деле могли подеваться полтора десятка пар ботинок? Не выбросил же я их по дороге? Но факт на тот момент оставался фактом. Недостачу нужно было как-то покрывать.

Ольшанский на некоторое время умолк, достал из пачки папиросу «Беломора», чиркнул спичкой, прикурил. Выпустив дым через ноздри, продолжил:

– Попросил я денег у мичмана, докупил в магазине военторга недостающее количество. Конечно, можно было связаться с отцом и в два счёта решить проблему. Но тогда я вдруг понял, что воспользоваться покровительством отца будет отвратительным поступком с моей стороны. Каждый человек должен сам отвечать за свои необдуманные действия и сполна расплачиваться за все содеянные грехи. Отдать позору фамилию героев-моряков Ольшанских было бы равносильно предательству.

– А как потом отдавал долг? – спросил Мишка, машинально перейдя на «ты», и смутился.

Старшина не заметил смущения.

– Мне повезло, не пришлось отдавать. Я быстро вычислил воришку, взял за грудки. Он и вернул всё сполна.

Мишка на миг представил, как Великан берёт за грудки щуплого шофёра, поднимает его над полом, и впервые за время встречи улыбнулся. У него в голове будто произошло какое-то просветление. Чувство обреченности и неизбежной кары, засевшего в мозгу по пути к старшине, внезапно исчезло. На душе стало неожиданно легко, будто он избавился от непосильного груза.

– И кто оказался вором? – поинтересовался Мишка.

– Водитель грузовика. У него в кузове лежали две автомобильных покрышки, в них он и успел рассовать ботинки, накрыл брезентом, пока я внизу торчал в ожидании мичмана. За несколько минут изловчился, гадёныш, запрыгнув в кузов за какой-то мелочёвкой.

– Повезло вам. А мне придётся искать где-то 72 рубля и 50 копеек, – грустно произнёс Мишка. – Это же месячная зарплата токаря, если его выработка не превышает ста процентов. А пенсия моего отца составляет чуть больше пятидесяти рублей.

Ольшанский уловил мгновенную перемену в душе курсанта, сделавшегося таким же мрачным, когда вошёл в баталерку.

– Не падай духом раньше времени, Кацапов, – с добродушной улыбкой проговорил старшина. – Тебе не придется платить за ущерб, если правдиво ответишь на все мои вопросы.

После последних слов Мишка насторожился. Вопросы ещё не были заданы, а он уже понял, к чему клонит старшина. В голове лихорадочно замелькали мысли. Ему с предельной ясностью стало понятно: Ольшанский предлагает сделку. Мишка усиленно соображал, как поступить. Рассказать всё, как было? Как Тарасенко издевался над ним? Как внутри у него всё кипело и клокотало? Как однажды, сжав кулаки, он едва сдержался, чтобы не ударить инструктора. Или поведать о том, как тот почти ежедневно позволяет унижать Колю Мокроусова, который каждый раз от обиды и безысходности плачет после отбоя, уткнувшись в подушку? Но как будет выглядеть его откровенность со стороны? Торжество справедливости или стукачество? Если второе, то Мишка никогда не доносил на кого-либо и с презрением относится к тем, кто это делает. А может быть, здесь совсем другой случай? Может, сейчас он просто обязан доложить старшему по званию о нарушениях корабельного устава со стороны инструктора? Нет права у Тарасенко отправлять матроса через день на ремень, оскорблять и унижать подчинённого, бить кулаком в живот, проверяя натяжение брючного ремня. Эх, знать бы, где грань между жесткой дисциплиной и издевательством над человеком? Может, на флоте негласно так и положено закалять силу и волю матросов с первых дней службы? Может он, Мишка, недопонимает роли инструктора в воспитательной работе? Ведь учат же плавать человека броском в воду, где он не может достать ногами дна? И у них в таёжном посёлке часто так поступали. И ничего, никто не делал из этого трагедии. Некоторые потом даже благодарили.

– Я понимаю, о чём ты сейчас думаешь, – вывел его из оцепенения басовитый голос Ольшанского. – Ты расценил мои слова, как предложение наябедничать на командира, верно?

– У меня на родине это называется: настучать на человека, – хмурясь, ответил Мишка. – У нас такого человека презирают. С ним перестают общаться.

– Я с тобой согласился бы, если бы речь шла о доносе, если бы я попросил тебя оклеветать человека, опорочить его честь, – Ольшанский недовольно сморщился, словно его безвинно уличили в подстрекательстве на омерзительный поступок, и он вынужден оправдываться. Он встал и молча поглядел на Мишку сверху вниз, будто оценивал его способность понять сказанные им слова правильно. Потом отошёл на пару шагов в сторону, сделал несколько физических упражнений головой и руками, снова сел рядом с Мишкой.

– Ты, как мне сообщили, занимался боксом, – сказал Ольшанский, пристально заглянув в глаза Кацапову. – Так?

– Ну, занимался, – подтвердил Мишка, не понимая, какое это имеет значение к начатому разговору.

– И я занимался. Разве не появлялось у тебя на ринге жгучее желание сделать противнику также больно, как больно он сделал до этого тебе явно со злым умыслом. Нарушал правила, подло проводя удары ниже пояса или, будто невзначай, бил по твоему лицу открытой перчаткой, чтобы заплыл твой глаз.

Мишка молча сопел и ёрзал на стуле. Как же, он хорошо помнит таких противников, помнит, как ему было приятно, когда удавалось отправить такого нахала в нокаут. Он смотрел на копошащегося на полу соперника, пытающегося встать на ноги, и улыбался от распиравшей его радости, что справедливость восторжествовала.

– Вот и сейчас с тобой произошло нечто подобное, – убеждённо проговорил Ольшанский. – Тарасенко превысил свои полномочия. Он направлял тебя в наряды большее количество раз, чем это предусмотрено уставом. Твой организм не успел восстановить силы, и ты заснул, сжёг гады, и должен оплатить ущерб. Разве это справедливо?

Мишка продолжать молчать и засопел ещё громче.

– Несправедливо, – продолжил Ольшанский. – Вот и я так считаю. Тарасенко должен понести ответственность. Одних слов здесь недостаточно, нужен письменный документ.

– Если речь идёт о количестве нарядов – то я уж не помню, сколько их отстоял. Данные есть к книге нарядов у дежурного, можно посчитать.

– Ты, как я понимаю, отказываешься дать письменные показания о противоправных действиях инструктора, – усмехнулся Ольшанский.

– Не отказываюсь, но мне просто нечего больше вам сказать, – пробубнил Мишка, пытаясь оттянуть неприятное для него изложение фактов. Он никак не мог решиться на такой постыдный, с его точки зрения, поступок.

– Тогда я тебя больше не задерживаю, можешь идти, – улыбка исчезла с лица главстаршины. – Но учти, Кацапов, снять с тебя вину в таком случае у меня нет оснований. Придётся оплатить ущерб в полном объёме. Иди и думай, где ты будешь брать деньги. Я тебе в долг не дам. И никто тебе не одолжит ни рубля, потому как ты не оправдал надежд сослуживцев. Через тебя они мечтали поквитаться с Тарасенко, но из-за твоего ложного представления о доносах их надежды рухнут.

Мишка не ожидал такого резкого поворота событий и словно приклеился к стулу.

– Иди, говорю, – процедил сквозь зубы Ольшанский. – Видеть тебя больше не хочу.

Кацапов встал и как-то неуверенно шагнул к двери.

«Лучше бы побил», – пронеслась у него в голове дурацкая мысль. – «Тогда смело можно было бы смотреть в глаза сослуживцам».

– Могу дать дружеский совет, как добыть деньги, – донёсся вслед бас старшины.

Мишка моментально обернулся:

– Как?

– Пойти на поклон к Тарасенко, ему каждый месяц из дома идут денежные переводы. Думаю, тебе он не откажет, – хохотнул Ольшанский. – А что касается презрения товарищей, так для тебя, как мне представляется, большого значения не имеет. Ты же у нас волк-одиночка, держишься особнячком и придерживаешься иных правил.

– Товарищ главстаршина! – почти выкрикнул Мишка с обидой и злостью. – Зачем же вы так?!

– Как? – усмехнулся Ольшанский. – Нечестно? Не по правилам? Съездил тебе по лицу открытой перчаткой? Ты это хотел мне сказать?

– Я ведь не догадывался, чего ждут от меня пацаны…Если это правда, то я согласен изложить письменно об издевательствах Тарасенко. Но с одним условием.

– Каким?

– Я должен поговорить с ребятами, которых преследует Тарасенко. Хочу лично убедиться, что они ждут от меня такой заявы. Постараюсь убедить их накатать коллективные показания.

– Поговорить, ты конечно, мо-ожешь, – проговорил Ольшанский с растяжкой. – Но вот коллективной заявы, как ты выразился, писать не следует.

– Почему? – удивился Мишка. – Такие показания будут более убедительными, чем моя кляуза.

– А ты не въезжаешь?

– Нет.

– Коллективная жалоба, Кацапов, – это уже ария из другой оперы. Она будет расцениваться как протест матросов против произвола младшего командного состава. Ваше творение вынесут на рассмотрение партийного бюро. Достанется на орехи всем, в том числе и командиру роты за слабую воспитательную работу с личным составом, за недальновидность при подборе кандидатур на должности младших командиров. И поплывёт дерьмо по морским просторам…Не обойдут и меня стороной, так как я с недавних пор влился в ряды партии. Бунт на корабле не приветствуется, даже если он исходит из благородных побуждений.

Мишка окончательно запутался и от этого растерялся.

– Да и не станут твои ребята подписываться под такой бумагой. Факт, не станут. Можешь поверить мне на слово. Они просто засомневаются в достижении желаемого результата. Тарасенко объявят взыскание, да и то не публично, не оглашением приказа перед строем, и оставят на прежнем месте. Курсанты будут твёрдо уверены, что после полученной взбучки инструктор станет лютовать пуще прежнего. А страх всегда сильнее желания или даже ненависти. Страх сковывает решительные действия человека. Так-то вот. Твои подзащитные предпочтут лучше понаблюдать со стороны, чем закончится дело.

Пока Ольшанский высказывал свои предположения, Мишка лихорадочно рассуждал.

«Старшина прав: коллективная жалоба успеха не принесёт. Такая бумага что лотерейный билет. Можно выиграть, а можно и проиграть. Как повезёт. Решение будет зависеть от того, на чьей стороне окажется больше сторонников. Жалобу подпишут пять, от силы семь обиженных курсантов. Остальные займут нейтралитет. Их Тарасенко не узурпирует, зачем им идти на конфликт? А может случиться, что и вовсе встанут на защиту Тарасенко. Что тогда? Взвод ведь не пять-семь человек.

– Тебе, Кацапов, сейчас нужно думать о себе, – продолжал Ольшанский. – И в первую очередь, как покрыть ущерб. Время для этого ограничено и работает не на тебя. Не пойму: ты чего такой упёртый? Не хочешь, чтобы твои показания выглядели как донос, пиши показания в виде объяснительной на моё имя. Это не будет терзать твою душу. А чтобы окончательно выветрить твои сомнения насчёт клеветы, стукачества и доноса, я задам тебе простой вопрос: что было бы, случись твой сон на боевой вахте в море? А? Соображаешь? Ты же специалист ЗАС. Мог проспать срочный приказ командования флота! Как бы стал оправдываться, когда экипаж лодки по твоей вине не выполнил боевую задачу? Какими деньгами платил за свою дурацкую принципиальность? То-то и оно.

С понурой головой Мишка вернулся в баталерку, сел за стол и написал объяснительную.

Глава 5

Мурманск встретил бывших курсантов неприветливо. Северный ветер швырял в их лица мокрый снег, заставляя инстинктивно прикрывать глаза и двигаться почти вслепую. При сильных порывах прибывшие моряки поворачивались спиной к ветру и какое-то время шагали к вокзалу задом. Ещё в поезде старшина команды распорядился отвязать от вещмешков бушлаты и надеть их при выходе из вагона, хотя в такую погоду следовало быть в шинелях. Белая черноморская роба и бескозырки с белым чехлом придавали нелепый вид и бросались в глаза встречным прохожим. Они с любопытством таращились на прибывших, потом радушно махали руками, на их лицах появлялись приветливые улыбки.

Встретивший пополнение мичман в отличие от гражданских лиц был суров и немногословен. На перроне он представился лейтенанту, сопровождавшему выпускников школы до места назначения, небрежно козырнув ему, и без лишних слов повёл группу на привокзальную площадь. Там с правой стороны вокзала их уже ждал крытый брезентом «Урал» с работающим двигателем.

Через десять минут матрос-водитель нажал на педаль газа, мотор грозно рыкнул и мощный грузовик повёз черноморскую команду в неизвестность.

Парни сидели вдоль бортов и тихо перешёптывались. Почти все они были уроженцами южных широт, и первое впечатление от северной погоды подействовало на них удручающе.

Мишка Кацапов забрался в кузов последним и устроился у заднего борта. Он смотрел на заснеженные сопки и мысленно сравнивал их с невысокими уральскими горами.

Общего между ними было мало, разве что сопоставимы были размеры и высота. Сопки с редкими карликовыми деревцами выглядели лысыми, в то время как горы в его родных местах были сплошь покрыты густыми зарослями елей и пихт.

Картина уральских гор, естественно, больше радовала его глаз, нежели эти угрюмые сопки, однако, здешняя природа и климат всё равно казались Мишке более близкими сердцу, чем жаркий и душный Крым.

Сам не зная почему, он с большой радостью и даже с некоторым ощущением душевного облегчения уезжал из тёплого края, где уже цвели яблони и ярко светило солнце. Возможно, такое чувство появилось по той причине, что Севастополь дважды обошёлся с ним неласково. Возможно, ещё и потому, что за полгода службы Мишке так и не удалось обзавестись хорошими друзьями, он до самого отъезда держался особняком, к нему прочно приклеилось прозвище «волчара». Прибыв на север, Мишка вдруг ощутил в себе чувство пьянящей свободы. Казалось, будто и дышать стало легче, словно он покинул душную прокуренную комнату и, наконец, вздохнул полной грудью свежего морозного воздуха. В нём появилась надежда на крутые перемены.

О настоящих друзьях в школе связи он даже не помышлял. Слишком мал срок для того, чтобы съесть пуд соли. Курсантов он сравнивал со случайными попутчиками в поезде. Обучение в школе, как и пребывание в вагоне, быстро закончится, каждый из них выйдет на своей станции и зашагает дальше указанной ему дорогой, которая уже никогда не приведёт в отправную точку пути.

Мишка давно установил для себя некоторые критерии, по которым ориентировался в выборе настоящего друга. В первую очередь это был человек, с которым у него имелись общие точки соприкосновения: схожие интересы, увлечения, взгляды на жизнь, одинаковые принципы и мораль. Среди тех, с кем ему довелось прослужить полгода, таковых не нашлось.

Во всём взводе у Мишки не было даже земляков. Так уж случилось, но представителем огромной территории Урала во всей роте он оказался один. Основная масса курсантов – украинцы и жители прилегающих территорий: Ростова, Белгорода, Краснодара. Многие были из одного города или района, знали друг друга ещё до призыва и всегда держались вместе. Между собой украинцы изъяснялись на том наречии, к которому привыкли дома. Их речь состояла из гремучей смеси русских и украинских слов с характерным произношением буквы «г».       Мишка среди них был чужим, уже через неделю эти бесцеремонные «парубки» стали его раздражать. Кацапова просто коробило, когда он видел, как «хлопцы» на камбузе набивали карманы брюк кусками хлеба, а потом перед отбоем с чавканьем поедали их с салом, невесть откуда появляющимся у них в кубрике.

К этому времени Мишка сумел подружиться с тремя кавказцами, кровати которых были в одном кубрике с ним. Они были разных национальностей: грузин, армянин и азербайджанец, но, к удивлению, общались друг с другом очень дружелюбно. Эти парни призвались из глухих горных селений и недостаточно хорошо владели русским языком, отчего учеба давалась им с великим трудом. Всякий раз глядя на то, как те бессмысленно смотрят на сложные электрические схемы, Мишка задавался вопросом: кому из военных начальников пришло в голову направить малограмотных ребят в школу связи? Мишке жаль было этих скромных ребят, и он ненавязчиво стал помогать им в изучении схем и инструкций. В начале горбоносые парни отнеслись к нему насторожённо, но уже через несколько дней оценили его бескорыстную помощь и приняли в свою дружную компанию.

Больше двух месяцев они вчетвером проводили свободное время, которого было совсем немного.

У представителей Кавказа всегда имелись карманные деньги, они часто посещали чайную на территории части, почти силой затаскивая туда с собой и Кацапова.

Мишка чувствовал себя неловко, поскольку не привык в своей жизни получать какие-либо блага за чужой счёт и поэтому противился каждый раз, вызывая недовольство гостеприимных горцев.

– Слушай, Мишико, – рассердился однажды азербайджанец Октай-ага-Гусейн-оглы, в очередной раз пытаясь затащить Кацапова в чайную. – Кончай, ну?

– Что это значит? – рассмеялся Мишка.

– То и значит: кончай, ну? Ты – помощь, мы – помощь, да? Не обижай, друг. Ты хочишь, чтобы я перестал подавать тебе руку, да? Ты этого хочишь, ну?

– Конечно, нет.

– Тогда заходи, дарагой, будем пить чай. Это кавказский обычай, от которого не принято отказываться.

Они зашли в чайную, набрали сладостей, взяли по два стакана чаю и устроились за столиком в углу небольшого зала. В этот день угощал грузин.