Три шершавых языка

– Великие слова! – произнес Марк вслух, закончив размышления.

Лишь иногда настроение омрачали выходки его друзей, периодически взмывавших от душевной восторженности над законами и правилами дорожного движения. Бывало, вели они себя и вправду как обезьяны, вырвавшиеся на свободу. Пара вынужденных задержек целой группы по настоянию дорожной полиции вернули их на путь спокойствия и сдержанности в порывах.

Уверяю вас! За столь короткое путешествие можно прожить сотню жизней какого-нибудь доходяги-менеджера, ютящегося в коробке полтора на полтора метра.

Глава 19

Учение подходило к тому самому времени, когда Марк мог гордо заявить, что самая сложная часть пути уже пройдена. Впереди его ждали экзамены, дипломная работа, но прежде стоило бы закрыть хвосты, накопленные благодаря переменчивой погоде с гололедом, жарой и дождями. Такие природные аномалии задавали невероятное количество работы в автомастерской. Мешали также жить и душащие мозг гормоны, с которыми просто договориться о перемирии, хотя бы на месяц, разумеется, невозможно. В общем, Марк переживал довольно напряженный период времени, большая часть которого уходила на работу и учебу, но никак не на себя.

В один из таких дней Марк вернулся с очередного набега на женскую часть общежития, но на сей раз познать вкус успеха ему не удалось. Мало того, ему ясно дали понять, что им просто пренебрегают.

Настроение было самым что ни на есть омерзительным. Марк ненавидел все и всех, когда оно было таковым. Но прежде он винил себя в своих неудачах. Но сегодня он был во всех смыслах голоден, зол, и предпосылок, что настроение хоть как-то улучшится в ближайшем будущем, не предвиделось.

Нужно наесться от пуза, чтобы не быть таким агрессором, выспаться, пусть ценой пропуска первых пар, и заняться, наконец, своими хвостами. Так он думал, поднимаясь по пожарной лестнице, чтобы через чердачное окно пробраться до своей комнаты. Общежитие к всеобщему неудобству на ночь запиралось, чтобы приучить студентов хоть к маломальскому распорядку.

И вот он на месте. Обшарпанный холодильник, две двухъярусные кровати, один-единственный годный стол, на котором следовало еще и проектировать чертежи, хотя учиться вроде нужно было всем троим сразу. Кроме прочего, стулья, шкаф и куча коробок среди остального барахла. Нет, это картина отнюдь не начала века, но точно, конца двадцатого. Марк взял полотенце, сходил в умывальник и вернулся обратно.

Кастрюли в холодильнике не оказалось, но она обнаружилась на столе, с торчащей из нее поварешкой. Этим-то она и вызвала раздражающие мозг подозрения. «Не дай боже, опять все сожрали», – подумал Марк, чувствуя, как кровь начинает закипать в теле. Он грубо выхватил крышку и получил то, чего меньше всего желал. Пустая грязная посудина с отбитой местами эмалью и обглоданной суповой костью на дне искренне потешалась над ним.

– Так, значит, поздно приходящему кости, – прошипел в злобе Марк.

Он встал, саданул ногой по дну верхнего яруса кровати, как раз в том месте, где решетку растягивал неподъемный зад Жира. Тот мгновенно вздрогнул, словно обжегся о раскаленную сковородку, приподнял голову, но слезать с кровати не отважился. Вместо этого он забился в ее дальний угол и плотнее накрылся по шею одеялом.

– Ты совсем обезумел, я сегодня полдня варил и что я вижу? – рычал Марк.

– Ты сегодня рано, – оправдывался Жир.

– Без тебя знаю! Где жратва?

– Я думал, ты как обычно вернешься после завтрашних пар, а до этого времени я бы успел приготовить, – мямлил толстяк.

– Давай слезай и вари, – скрипел зубами от растущей злобы Марк.

– Ты успокойся, пожалуйста, я… я слезу и сварганю что-нибудь, – мямлил тот.

– Бегом!

Жир был человеком, совершенно не приученным что-то соображать в агрессивной или быстро меняющейся обстановке. В каждом подобном случае он будто закрывался с головой в броне своего лишнего веса. И даже если на его голову сыпались ругань, плевки, груды ударов, все равно из своего черепашьего мира он выбирался только тогда, когда становилось относительно тихо и безопасно. Притом делал он это мучительно медленно для наблюдавших. В противовес этому у Марка хватило времени накопить еще больше кипящей злобы, готовой просочиться из всех щелей, но высвободиться наружу.

Он встал ногами на нижний ярус, чем вырос над Жиром, и отвесил две мощные оплеухи бедолаге, который, вместо того чтобы живо использовать руки для защиты, зажмурил в испуге глаза и втянул шею, прижимая еще плотнее шерстяное одеяло.

– Слезай и вари, – орал Марк, но отклик был ровно таким же, а именно нулевым. Мало того, к заторможенности Жира добавились сопливые всхлипывания.

Недолго думая, Марк схватил кровать двумя руками и просто сметающим все на своем пути движением принялся сваливать ее набок. Словно подпиленная сосна, она со все нарастающей скоростью начала падать, а Жир в это время выглядел медведем на ее вершине, с ужасом наблюдавшим происходящее. В конце он так и вылетел с нее и кубарем шмякнулся об пол. Для него это были едва ли не самые шокирующие секунды жизни, всерьез угрожавшие дальнейшему прозябанию. Потолок, стена, проклятое одеяло, мешавшее сориентироваться в пространстве, о господи, твердый, как железо, пол. Он так лежал, обдумывая свое положение, тщетно пытаясь решить, что ему сейчас делать и кончились ли, наконец, бедствия на его голову.

– Встал и начал варить! – последовала команда, послужившая для Жира сигналом, что все-таки нужно начать что-то делать, хотя бы шевелиться.

Он поднялся на ноги, часто и глубоко вдыхая воздух как рыба, выброшенная на берег, наконец-то открыл холодильник и достал из морозильного отделения кусок мяса. Затем, схватив разделочную доску и нож, принялся резать его. Замороженное мясо совсем не планировало поддаваться Жиру, а было твердым как глыба, под месяцами не точенным ножом. К тому же оно больно обжигало руки ледяным холодом. К череде несчастий Жира добавилось еще одно, чего он никак не ожидал.

Постепенно по комнате начал разноситься тяжелый смрад, сковывающий своей тяжестью легкие. Как оказалось, Жир, пока падал с кровати, от всей души наделал в штаны и, пребывая в шоке, не заметил этого. Зато его обычно добрый сосед увидел все, чего не желал. Гневу Марка в это мгновение не было предела. Наблюдать со стороны, как человек с мокнущими штанами в объеме удушающего своей вонью пространства тщетно пытается приготовить пищу, было для него той самой отправной точкой, пройдя которую, в бешеном безумии хотелось все к чертовой матери крушить до потери сознания. Вложив в свой кулак всю ярость, всю ненависть к этому миру, что он испытывал сейчас, он подошел и ударил несчастному в голову, отчего его жертва упала навзничь. Недолго думая, по инерции Марк вылетел из комнаты, громко хлопнув за собой дверью, и быстрым шагом направился прочь, подальше от этого места.

***

Редкому «счастливцу» в своей жизни довелось испытать на себе муки настоящего гнева. И эта чертова пакость, окажись в ее лапах, так просто тебя уже не отпустит. Она словно демон, вселившийся в твое тело, отвернет от тебя все самое прекрасное в этом мире. Мало того, внушит желание все это «прекрасное» в твоей душе разрушить, растоптать, насмехаться над ним. Демоны живут только в аду, если не получат приглашение притащить его с собой.

Гнев душил Марка, выворачивал его кости, сжимал до боли мышцы, но хуже всего, изгалялся над его разумом. Он вспомнил все давно забытые обиды и события чистейшей несправедливости. Живо прокручивал перед глазами сцены унижения и неоплаченных долгов. Вознес и приукрасил их в высшей степени своего мастерства. Твоя ли вина, чужая – не важно, все послужит топливом для внутреннего ада, чтобы жечь, чтобы поднимать температуру мук. Все будет работать, чтобы держаться как можно дольше в пойманной душе, а в лучшем случае, довести до крайней точки. Вот где настоящая боль и отчаяние – эта неспособность совладать со всевластвующей в твоей душе агонией, заключил Марк.

Ночной Берлин. Теплый встречный ветер, несравненный запах промоченного дождем бетона, автомобильных выхлопов и булочных. Чувство настоящей свободы и безопасности, где голод и угроза жизни были на последнем месте среди забот. Но словно маньяк всаживал нож в свою жертву, бешеным шагом шел Марк, бросая на все ненавидящий взгляд. Да пошло все к черту! И этот городишко с его жителями и всем их скарбом! Пусть все горит синим пламенем! Просто так, даже ни за что. Просто потому, что мне плохо.

Мало-помалу, но в голове стали проявляться идеи, как избавиться от своего внутреннего бедствия, а они, разумеется, просты как мир. Нужно прежде всего раздобыть алкоголь, подытожил он про себя, нужно выбить эту напасть из моей чертовой головы.

Долго искать не пришлось, зелье всегда имелось про запас в автомастерской, где его хранил на черный день Автодед. Мера вынужденная, поскольку всю его выручку отнимала очередная жена.

Наконец добравшись до работы, Марк откупорил бутылку и, собрав все, что было схожее на еду, облегченно вздохнул. Надменно попрощавшись с олицетворением своего гнева, будто стоявшим в проеме двери и глазевшим на него все это время, он начал опрокидывать рюмки, одну за другой. Марк презирал крепкий алкоголь, один только его запах вызывал тошноту, но здесь дело принципа. После трех заходов демоны затаились.

Наступили минуты звенящей тишины в голове, где никому ничего не нужно, где никуда не нужно бежать, никому не нужно что-то доказывать. Вот где мир моей мечты. Наконец-то я могу медленно плыть на теплых волнах своего спокойствия и равнодушия. Значит, вот кто на самом деле мой самый преданный и верный друг, подумал он, рассматривая бутылку. Так тепло и хорошо. Можно закрыть глаза, и тебя будто качает, будто вращает на волнах теплого моря.

Но что это? Какого черта? Что происходит? В голове, словно вода сквозь камни, поначалу едва просочившись, а затем ритмично и непрестанно принялась капать на мозг навязчивая мысль. К величайшему разочарованию Марка, на место гнева и затем спокойствия пришла оголтелая, просто бешеная тревога. Нет, только не он, только не чертов Жир!

Память вернула его в то самое мгновение, когда он покидал свою комнату. Перевернутая кровать, разбросанная постель, а главное, Жир лежит на полу и не шевелится. Какого черта я беспокоюсь за него, он же вонючий Жир. Нужно еще накатить, прогнать эти трусливые мысли. Но нет, тут уж дело оказалось непростым. Мало того, чем дальше тянулось время, тем более несправедливыми, ужасными казались сегодняшние поступки. Перед лицом всплыла кастрюля с местами отбитой эмалью, хаос, оставленный после него, и беспомощный ребенок в изнеженном теле Жира.

Да, черт возьми, что я наделал, в конце концов пришел в себя Марк. Из-за жалкой чашки супа я избил слабого человечка. Какой же я все-таки идиот. Пусть он и ничтожество, но все же безобиден. Да живой ли он вообще после такого удара?

В конце концов, наспех убрав за собой беспорядок, он направился обратно в общежитие. По дороге пришлось обдумать, как он появится в дверях своей комнаты, что ему сделать и сказать. Марк решил, что просто посмотрит, что с Жиром, возьмет для оправдания какие-то вещи и свалит на пару дней. Ночевать придется, скорее всего, на работе, но сейчас это было неважно.

Войдя в двери, он обнаружил у себя в комнате еще троих человек – однокурсники Жира с соседних блоков. Все троица уставились на него неодобрительными взглядами полицаев на митинге рабочих и крестьян. Они были готовы ко всему. Обойдя взглядом комнату, он нашел Жира и тут же отвернулся от него. Лицо его здорово опухло после удара и вскоре, видимо, здорово зацветет. Но к великому облегчению, он был жив и здоров.

Марк резкими движениями схватил зубную щетку, пасту и еще несколько своих личных предметов, что оказались на виду, и также быстро свалил прочь. Душа хоть и успокоилась немного, но стыд все еще держал его на строгом собачьем поводке. Да, все правильно, три дня придется ночевать подальше от своей комнаты, заключил Марк. Не хочу видеть того, что натворил.

Жир, как выяснилось позже, тоже решил не испытывать судьбу в будущем и выклянчил у коменданта место на другом этаже общежития. Потому впоследствии они встречались исключительно редко и даже словом не перекинулись с тех пор.

Добравшись до своих богатеньких однокурсников, вполне обеспеченных, чтобы снимать квартиру, Марк напросился переночевать у них, хотя ночь уже начинал сменять день. Его впустили, выделили место для сна на диване и даже предложили завтрак. Сидя за столом и потягивая обжигающий чай, потерявший для Марка всякий вкус, он принялся мысленно сражаться с вероломным навалом неотступных мыслей, всей силой пытавшихся уязвить его, пристыдить, вновь напомнить о череде совершенных им проступков.

Да пошло все, вспылил он. Я один! Я пойду против всего мира! Ни бог, ни сатана мне не указ, внушал он себе. Но почему-то легче не становилось. Поборовшись таким образом пару часов, лежа на диване, он все-таки уснул. Но сон, и тот не стал избавлением. В нем он нашел себя в квартире своих гостеприимных однокурсников, как будто это был и не сон вовсе. Он бродил из комнаты в комнату просто так, бесцельно, и ничего ценного его взору не встречалось.

Вдруг в голову пришла идея взглянуть на пейзажи, лежавшие за окном. Тем более квартирка находилась довольно высоко, и это еще больше возбудило его интерес. Он подошел к частично приоткрытому окну, распахнул его настежь и какое-то время глядел вдаль. Перекресток, от которого шли прямые как линейка дороги, низенькие старенькие дома с острыми крышами и нелепыми трубами, все серо-бурое, навевавшее скуку.

С самого детства у Марка была привычка отмечать высоту, на которой он когда-либо побывал, и новая планка давала очередной повод для гордости. Интереса ради он решил заглянуть на дорогу, лежавшую под окном, и вот уже стал перегибаться над широким подоконником, как вдруг почувствовал, что какая-то сила тянет его в оконный проем наружу.

«Да какого черта происходит опять? – не на шутку испугался он. – Эй, кто там что делает? Черт возьми, отвалите!» Он уперся руками в раму окна и со всей силы пытался вырвать себя, втащить обратно внутрь помещения с твердыми полами, к безопасности. Но невидимая сила медленно и уверенно тянула его в противоположном направлении и в то же время не позволяла разогнуться. Любое послабление она тут же использовала выгодно для себя и глубже затягивала жертву в оконный проем.

Секунда за секундой все шло так, как меньше всего этого хотелось Марку. И вот голова и грудь свисают над каменной мостовой, а руки тщетно пытаются зацепиться за раму открытых створок окон. Уже снаружи, а не изнутри комнаты. Расцепилась одна рука, затем медленно, будто кто-то растягивал удовольствие, освободилась другая. Резкий рывок – и стопы ног вместе с изогнутыми пальцами зацепились за подоконник, как за последний рубеж перед падением. Теперь бесполезные руки уперлись в кирпичную кладку стены со стороны улицы.

Все усилия казались напрасными, и пощадой здесь даже не пахло. Сердце бешено билось – а когда оно вообще так билось, успел подумать Марк. Лицо залито потом, и леденящий холод в глубине грудной клетки. Марк в ужасе наблюдал, да черт возьми, чувствовал, как сначала одна, потом вторая стопа против его воли, против его жизни вытягивалась в прямую линию. А значит, для него, видимо, все скоро закончится. Ни одной мысли, что это сон и все это нереально, ему не приходило.

Грубый победный рывок – и он видит, как каменная мостовая, холодная и твердая, приближается к его голове. Он слышит поющий в ушах ветер, чувствует режущий глаза воздух, наблюдает, как руки и ноги беспомощно болтаются в пустоте, пытаясь хоть чем-то помочь, выровнять тело в выгодную позицию для падения. И вот страшный удар. Удар, почему-то прочувствованный зубами, с каким-то странным лязгом, отчего Марк очнулся, подскочил в своей постели, в квартирке людей, приютивших его сегодняшним утром.

Твою мать, подумал Марк, в жизни таких снов не снилось, все больше убеждаясь, что это был именно он. Сердце бешено билось как безумная канарейка, там же поселилась какая-то боль. Но вот почему-то страшно зудела левая сторона верхней челюсти, что было вообще необычно. Нащупав языком злополучное место, он выскочил из кровати и подбежал к зеркалу в ванной комнате. Было немалым удивлением обнаружить, что верхний левый клык стоит неестественно, не на своем месте, а вызывающе выпирает из ряда зубов. Марку и раньше приходилось слышать о таком явлении, как бруксизм. На сотню коек в одном помещении детского дома обязательно находилась пара любителей скрипеть и стучать среди ночи зубами. Но за собой он такого раньше не замечал. А тем более, чтобы так дело пошло!

Именно потому такая странность заставила задуматься и связать это явление с ночной историей. Но позже, разумеется, все благополучно забылось, и первоначальная завязь событий показалась ему смехотворной. Зуб он, в конце концов, потерял. Да и плевать на тебя, подумал он, все равно умру молодым.

Глава 20

Как обычно это рано или поздно происходит, учеба для Марка оказалась в прошлом. И вот он видит себя в списках студентов с зачтенной дипломной работой, а через день пожимает руку главного ректора учебного заведения. Теперь он счастливый обладатель диплома инженера – плод огромных усилий и нервов. Сколько было ожиданий вокруг него, какие планы только ни строились, когда пальчики крепко сожмут вожделенный приз.

Однако в душе витало совсем другое чувство, отнюдь не то, что он хотел испытать. Какого черта со мной происходит – думал Марк. Неужели это разочарование? И почему мне показалось, что я стою на краю отчаяния? Попытки размыслить свое состояние привели его к неутешительному выводу. Та жизнь, к которой он так привык, теперь навсегда осталась позади. Все его друзья и подруги, с кем он делил веселье и радость общения, флиртовал и бесновался, теперь разъедутся раз и навсегда, и больше он никогда о них не услышит.

Все будет ровно также, как было с приютом после освобождения от опеки. Кого из своих старых знакомых он после того видел? А моя работа, ее тоже придется бросить? Забота государства вскоре официально прекратится, а тех денег, что он зарабатывал в автомастерской, будет недостаточно для полноценной взрослой жизни.

Но самое главное, его пытал один любопытный вопрос, ставивший ребром его собственную жизнь. А куда собрался податься Курт и как поступить ему, если их пути начнут расходиться? Прежде, когда Марк спрашивал его о планах на будущее, тот раздраженно отвечал, что и сам не знает. Но скорее всего Британия будет путеводной звездой. Британия так Британия, думал Марк. А может, мне все-таки податься в Америку, нельзя же отказываться от мечты. Но кто меня там, черт возьми, ждет?

***

Однажды оказавшись в цепких лапах длинной очереди к кассе продовольственного магазина, Марк услышал за спиной, что кто-то произносит его имя. Он обернулся и увидел знакомое лицо старушки, его бывшей учительницы по математике. Эта была редкая по своим добродетелям женщина, всегда спокойная и улыбчивая. Как учитель она разительно отличалась от всех прочих. За все время, что Марк был под опекой приюта, она ни разу не повышала голос, а оценки выставляла в соответствии со своим особым видением мира. Впрочем, я уже упоминал про нее.

Как бы то ни было, у многих из нас именно такие преподаватели часто определяли дальнейший ход нашей судьбы, выбор профессии и образ мышления. Во многом потому, что привносимые ими знания в облаке обаяния носителя становились для нашей души чем-то теплым, понятным и приятным. В ту же секунду и Марк осознал ее вклад в выборе своей специальности. С тех времен, когда он видел ее последний раз, она существенно постарела, уменьшилась росточком, хотя и без того всегда была низенькой. Пальцы рук все также венчали изуродованные грибком ногти.

– О боже, здравствуйте, так приятно вас видеть! – начал Марк. – Вы не представляете себе, как я рад, что встретил вас, – искренне добавил он.

– И я рада видеть своего лучшего ученика, – тепло ответила его любимая учительница, хотя она всем так отвечала. – Ты сам-то как здесь оказался?

– Случайно! Я живу в другом конце города на самом деле. Кстати, я только что окончил университет, – похвалился Марк, подавая выбранные товары кассиру. – Сейчас немного работаю, но скоро буду искать что-нибудь посерьезнее. А вы-то как, расскажите?

– Ну, я ушла на пенсию, – задумчиво произнесла она. – Сам знаешь, быть учителем, конечно, здорово, но мне пришлось вернуться в отчий дом, в Берлин. Мать захворала и вот с тех пор живу здесь.

– А знаете что, – очнулся Марк, оценив тяжесть ее покупок, – я вам помогу донести ваши сумки.

– Спасибо большое, если, конечно, ты не занят. А так, я не откажусь от помощи. Заодно и поболтаем, – обрадовалась старушка.

– Ничего страшного. Работа у меня сейчас не самая серьезная. Могу и позже прийти.

– А ты не мог бы мне помочь прикрутить поручень в ванной комнате? – неожиданно спросила она. – Очень трудно бывает мать вытянуть без посторонней помощи.

– Мм… конечно, – ответил Марк, – с радостью! Я рад, что вы меня спросили, – добавил он.

– И тебе придется со мной выпить чашку чая. Мать не любит чужаков, боится, что ее ограбят. Вот и приходится уговаривать посидеть за светской беседой всех сантехников и грузчиков, выдавая их за своих бывших учеников.

– Разумеется, все, что вам угодно. Это самое малое, что я могу сделать в благодарность вам за…

– Как хорошо, что мы встретились, – чуть ли не в слезах запричитала старушка. – По правде говоря, не так давно думала о тебе и еще об одной ученице. Не помню, как ее звали… неважно, наверное.

***

Дом, где жила его учительница, испугал бы своим внешним видом даже самых неуспешных в жизни людей, но внутри впечатлил бы и богачей, и музейных работников. Унылое многоэтажное здание с обсыпавшейся штукатуркой скрывало огромную шестикомнатную квартиру в раннем викторианском стиле. Оказавшись в гостях, невольно пытаешься представить, какой славой и богатством были увенчаны ее хозяева. Хотя, судя по кричащей за себя обветшалости, было это лет так пятьдесят назад. Поднявшись на третий этаж по избитым временем ступеням и пройдя в двустворчатые дубовые двери, отделанные бронзовыми украшениями, Марк открыл для себя мир богачей из романов Джейн Остин.

Колонны, искусные бронзовые статуэтки, китайские вазы, старинная винтажная мебель под высоченными потолками, огромная библиотека, занимавшая целую комнату, дорогие картины в толстенных резных рамах среди огромных пространств напыщенных комнат. Но все-таки чего-то не хватает, подумал Марк.

– Увы, но слуг в ливреях мы больше позволить себе не можем, – внесла ясность старушка. – Тебе придется посидеть минут сорок, я должна привести в порядок мать, а затем мы выпьем чаю.

– Хорошо, я с удовольствием подожду, – ответил ей Марк, еще не придя в себя от увиденного.

***

Ждать пришлось в гостевой чуть более часа. Огромные, в деревянном корпусе часы с тяжелым маятником дважды дали бой. Гостевая оказалась не менее помпезна, чем вся остальная квартира, но была единственным местом, где кроме всего прочего шика выпячивался огромный камин, а над его полкой крест-накрест были скреплены кремневые ружья. С других стен глазели на посетителя чучела голов хищных животных, что чаще всего привозят с Африканского континента богатые мужья. Также не обошлось без старинных картин, с портретами дам и мужчин давно ушедших эпох, и грамот с золочеными гербами и широкими росчерками.

Наконец появилась старушка и на подносе принесла три чашки чая на блюдечках, какие-то скляночки и большой заварник. Затем она снова исчезла. Еще пару минут спустя она выкатила инвалидную коляску, в которой восседала ее мать.

Холодное жесткое лицо, идеально ухоженные, хоть и седые волосы, дорогие украшения с крупными камнями, ярко сверкавшие гранями, – вот что сразу бросилось в глаза Марку. Кроме того, выглядела она будто бы моложе своей собственной дочери. И однозначно крупнее, я бы сказал, статнее. Такое довольно часто происходит в людском мире, когда одна всю жизнь раздавала свою душу, не требуя ничего взамен, а другая, образно говоря, пила всем кровь.

Марк привстал ожидая, пока его учительница и ее мать не устроятся за столом, затем уже сел. С первых секунд на него свалился тяжелый недоверчивый взгляд, продолжившийся возмутительным блиц-допросом.

– Где вы учились, молодой человек? – спросила мамаша властным тоном.

– Я учился там-то и там-то, – ответил ей Марк.

– Какой предмет преподавала вам моя дочь?

– Она преподавала математику.

– В какой день она родилась?

– Маменька, пожалуйста, перестань, достаточно вопросов, – вмешалась учительница.

– В какую дату у нее день рождения? – повторила она еще более властным голосом, что даже стекло отозвалось звоном в старинном трельяже.

– В день Святого Мартина, то есть 11 ноября, – ответил ей Марк. – Я помню, как ваша дочь в этот день покупала печенье и конфеты, затем устраивала чаепитие после уроков, и мы непринужденно болтали на темы, совсем далекие от школы. Перед этим мы полночи клеили из цветной бумаги нелепый коллаж, разрисовывали его и дополняли теплыми словами. Мы видели ее слезы, когда дарили его ей и совершенно не понимали, почему она плачет.

Я хорошо помню ее огромного персидского кота Мякиша, которого она тайком неделю проносила в школу, когда разорвало от сильных заморозков отопительные трубы в ее доме. Кот бедный чуть не помер от наших ласк. Я бесконечно благодарен ей за то, что только с ее помощью мы могли покидать до смерти скучные стены приюта и ходили в кино, музеи и театры в выходные дни. Да даже за простые прогулки в парке, где мы искали самые большие и красивые листья, опавшие с деревьев. Редкий преподаватель, кроме нее, соглашался нас куда-то вывести. Ни одна учительница не была с нами так добра, как ваша дочь. Для детей без родителей она стала лучиком света, образцом настоящего человека с несгибаемым добродушием и нежностью, которой, с самой искренностью заявляю, было больше чем достаточно для каждого из нас.

Сделав короткую передышку, Марк посмотрел на свою учительницу. Та в свою очередь не знала куда себя деть, чтобы не разрыдаться, но встала и вышла из комнаты, извинившись прежде за свое исчезновение.

Несколько минут Марк и ледяная женщина сидели молча, и все попытки начать какой-либо дельный разговор заведомо выглядели провальными. Такой неловкости я, наверное, за всю жизнь не испытывал, успел подумать Марк.

– У нее никогда не было своих детей, она не могла их иметь, – начала ее мать уже более мягким тоном. – В свою очередь, от единственной своей дочери я не могла заполучить внуков. Я так долго злилась на нее за это, издевалась, пока доктор не прояснил всю картину. С тех пор я не могу себя простить. В довесок ко всему плохому, что сделала ей, я еще больше ненавижу себя за свою хворь, за то, что оторвала ее от ее… от ее детей. Мне и раньше было не по себе, времени для самоистязания будь здоров, но вы еще раз напомнили мне об этом. Нет-нет, я вас не виню, я до последней капли заслуживаю любое снисхождение.

И вы уж простите меня за грубую встречу. Когда видишь этот мир, ограниченный своим положением, начинаешь его искренне презирать, притом все и всех без исключения. Даже богов, даже подлое текучее время, прошлое, настоящее и будущее. И без того ясно, чего я стою, но почему же все так мучительно продолжается? И я прекрасно понимаю, чем дольше это тянется, тем больше я забираю у своей дочери. Какая подлая несправедливость, какая все-таки гадость эта жизнь. Как горестно, что несмотря на возможность изменить себя, я этого не делаю.

Когда она покинула меня, встав на путь просвещения, я ей совсем не помогала, хотя удобных случаев для этого у меня было предостаточно. Глупые обиды, глупая гордыня. Тогда я посчитала, что это она покинула меня, сейчас же думаю по-другому: это я прогнала ее. Но теперь она здесь и ухаживает за жалкой сварливой старухой. Почему она расплачивается за мои прегрешения, почему выход из этой ловушки видится только один?

Вошла учительница, и они продолжили пить чай, но уже не произнеся ни слова. Лишь часы давили ударами своего маятника, и иногда, словно ради разнообразия, звенели чайные пары.

– Прости меня, доченька, – мягко произнесла мать, не поднимая глаз от чашки.

– Ничего, мам, все хорошо, – ответила дочь.

***

Когда битый час в ванной комнате Марк силился прикрепить поручень, вошла его старая учительница и предложила выпить чаю в благодарность за работу.