Загадки Понта Эвксинского. Античная география Северо-Западного Причерноморья

Эти данные датируются, видимо, III в. до н. э. Во всяком случае они не могут быть ранее конца IV — начала III в. до н. э., т. е. времени перемещения устья реки.

Разновременность страбоновых сведений доказывается и сопоставлением стадиев. Так, в первой части отмечены 140 стадиев от устья до Никония и Офиуссы. От района села Приморского до северной окраины села Роксоланы примерно 26 км. Следовательно, в данном случае при измерении использован стадий в 185 м. Во второй части отрывка расстояние от устья до Тиры определяется в 120 стадиев. Этот отрезок пути от района Цареградского гирла до Белгород-Днестровской крепости составляет около 19 км. Следовательно, здесь имеется в виду стадий в 157 м.

Таким образом, отрывок из Страбона состоит из двух разновременных сообщений, в которых расстояния измерены от разных устьев, разными стадиями, а под «рекой» фигурируют ее разные рукава. Поэтому вторая часть отрывка по своему смыслу и содержанию никак не может быть связана с первой, и все попытки согласовать их обречены на неудачу. Ведь географ слил воедино указания, взятые из разных источников. Этот отрывок — результат компиляции. Он наглядно иллюстрирует принцип работы Страбона, который «не перерабатывает своего материала, а его эксцерпирует или, лучше, сокращает, причем механически соединяет в одно целое выдержки из источников разных категорий»[98]. Рассматриваемый случай как нельзя лучше показывает глубину и точность общей оценки Страбоновой «Географии», которую дал М. И. Ростовцев: «Но Страбоном нельзя пользоваться механически. Он только тогда ценен и понятен, если в каждом конкретном случае сумеет дать себе отчет, кто из многочисленных источников говорит с нами в каждом данном случае»[99]. Этот важнейший для нас вывод был высказан 60 лет назад, но, к сожалению, не обращал на себя внимание исследователей.

Так что же теперь мы можем сказать об Офиуссе? Имеющиеся данные дают основания предположить, что Офиусса была отдельным самостоятельным городом и находилась на острове в дельте реки. Это подтверждается и самим ее названием, которое в переводе означает «змеиный остров». Оно аналогично названиям островов Питиусса, Питекусса, Гидрусса, Элеусса, Аргинусса и др. Происхождение их названий, а также трактовка не вызывают никаких сомнений. Вторая часть слова — «усса» — означает «остров», а первая — его личное название. Относительно Питиуссы, например, Страбон ясно сообщает: «Остров назывался также Питиуссой от названия дерева» (IX, I, 9), т. е. слово «Питиусса» означает «сосновый остров».

В древнегреческом мире известно около десяти Офиусс. И все они, разумеется, имели островное положение. Это острова: Офиусса (у Крета), Офиусса (в Пропонтиде, западнее Кизика), Офиусса — Родос, Офиусса — Тенос, Офиусса — Форментера и др. (см. RЕ, Нb. 35, 1939, Зр. 663–665). Почему же днестровская Офиусса должна быть исключением? Само название говорит о том, что город этот должен иметь островное положение. Ведь называть Офиуссой поселение, расположенное на коренном берегу, т. е. будущую Тиру, было бы абсолютно неправомерным и ничем неоправданным. «Змеиный остров», безусловно, должен иметь островное положение. И такой остров здесь был, и находился он именно напротив Никония.

Офиусса была, вероятно, первым греческим поселением в низовьях Тиры. А в ранний период греки чувствовали себя на новом месте не совсем уверенно. Боясь столкновений с местными кочевыми племенами, они на первых порах старались селиться на, может быть, и не совсем удобных, но безопасных местах. А остров в дельте Тиры как раз отвечал этим требованиям и был пригоден для жилья. Ведь именно здесь позднее жили тирагеты.

Когда была основана Офиусса — сказать трудно. По косвенным данным и общеисторическим соображениям можно предположить, что это событие произошло не позднее второй половины VI в до н. э. Примерно к этому времени, видимо, относится и сообщение Валерия Флакка, который упоминает в Нижнем Поднестровье только один пункт — Офиуссу. После Офиуссы во второй половине столетия на коренном берегу левого рукава появился Никоний, а вслед за ним более десятка небольших сельских поселений.

Когда положение греков упрочилось, необходимость в островном городе отпала. Примерно в V в. до н. э. жители Офиуссы решили перебраться на коренной берег. К тому времени левобережье дельты было в общем-то освоено, а правый берег оставался малозаселенным. Туда и направились островитяне. Новое место для города было выбрано на возвышенном мысу, где изгиб правого рукава образовывал удобную для гавани бухту. Здесь, возможно, уже существовало небольшое поселение. Так как название Офиусса уже не соответствовало новому местоположению города, то его переименовали в Тиру. Греки, как известно, часто давали городу название реки, на которой он находился, например Истр, Борисфен, Фасис и др. А на острове вместо Офиуссы могло остаться небольшое поселение. Разумеется, предлагаемая гипотеза еще требует дальнейших исследований и дополнительной аргументации. Но и на сегодняшнем этапе разработки она представляется вполне обоснованной и находит признание исследователей и дальнейшее развитие.

Так, Ю. Г. Виноградов полностью принимает гипотезу о существовании Офиуссы на дельтовом острове и, проводя аналогию с Березанским поселением, служившим эмпорием Ольвийского государства, высказывает мысль о том, что «и Офиусса со временем могла превратиться в эмпорий (хотя и недолговечный) Тирасского полиса» (Полис…, с. 374). В. П. Яйленко также предполагает, правда очень осторожно, что при освоении Нижнего Поднестровья колонисты основали сначала Офиуссу, а затем перебрались в Тиру[100].

Изложенная гипотеза не встречает возражений и при общем рассмотрении письменных и археологических данных.

Сведения древних авторов располагаются в хронологическом порядке, надо полагать, следующим образом. Первый населенный пункт в этом районе, Офиусса, указан источником Валерия Флакка. Псевдо-Скилак отмечает уже два города — Никоний и Офиуссу. Источник первой части отрывка из Страбона знает также Никоний и Офиуссу. Из его данных следует, что эти города расположены на левом рукаве реки: Никоний — на коренном берегу, а Офиусса — напротив, т. е. на дельтовом острове. Источник второй части отрывка из Страбона сообщает только о Тире, которую называет просто городом. Псевдо-Скимн, Мела, Плиний, Стефан Византийский также упоминают только Тиру, причем два последних добавляют, что город раньше назывался Офиуссой.

Данные Плиния и Стефана Византийского не противоречат нашей гипотезе. В самом деле, если население Офиуссы перебралось на коренной берег и на новом месте продолжала существовать та же городская община, то эти события следует рассматривать как перенесение Офиуссы на новое место и переименование ее, но не как основание нового города. Поэтому сообщение о том, что город Тира раньше назывался Офиуссой, по сути правильно. Просто оно нуждается в небольшой, но весьма существенной поправке в том, что город в то время находился в другом месте, на острове. Плиний, видимо, располагал какими-то смутными сведениями о перемещении города и поэтому написал, что Тира находилась на том месте, где, как говорят, прежде была Офиусса. Как мы видим, автор не был уверен в том, что Тира расположена на том же месте, где и Офиусса. Не так категорично звучит это место и у Стефана Византийского. Автор сообщает буквально следующее: «Тира — город и река при Эвксинском Понте… назывался Офиуссой». В. В. Латышев счел необходимым дополнить это место: «…город назывался еще Офиуссой» (ПОNТIКА, Спб., 1909, с. 141). Эта конъектура, разумеется, произвольна. Если строго придерживаться текста, следует признать, что, указывая город Тиру, Стефан связывает с ним название Офиусса, но прямо не отождествляет их. Рукопись в этом месте, по всей вероятности, испорчена, и точно восстановить ее не представляется возможным. Но даже при дополнении В. В. Латышева из этого указания не следует, что Офиусса должна находиться на месте Тиры.

А Клавдий Птолемей прямо указывает на Офиуссу и Тиру как на два отдельных, самостоятельных города. Его мнение некоторые исследователи считают ошибочными. Но для этого у нас нет никаких оснований. Ведь не разделил же географ Ольвию, называвшуюся также Борисфеном, на два разных города, а только добавил ее второе название: «Ольвия или Борисфен». Почему же он должен был ошибиться с Офиуссой? Она указана между Тирой и Никонием, что вполне согласуется с палеогеографической реконструкцией и предлагаемой ее локализацией. Схематически все три города отмечены в общем-то довольно точно, хотя в абсолютных цифрах имеются, как уже говорилось, неизбежные при таких сложных расчетах расхождения. Одним словом, у нас нет никаких объективных причин и необходимости приписывать Птолемею столь существенную ошибку. Он основывался, надо полагать, на не дошедших до нас источниках, ясно указывающих Офиуссу и Тиру как два самостоятельных, отдельных друг от друга города.

Таким образом, гипотеза об островной Офиуссе не только полностью согласуется со сведениями древних авторов, но и объясняет их кажущиеся противоречия. При этом исчезает необходимость одни данные признавать достоверными, а другие — ошибочными. Выясняется, что все источники заслуживают доверия.

Предлагаемая гипотеза помогает решить проблему, связанную с вопросом о времени основания Тиры. Одни исследователи относили это событие к VII в. до н. э., другие — к VI в., третьи — к V в.[101] В настоящее время принято считать, что город основан в VI в. до н. э. Ученые исходят из общепринятого положения, что позже Милет не мог выводить колонии, так как в 494 г. до н. э. был разгромлен персами за участие в ионийском восстании. Такое рассуждение вполне логично. Но дело в том, что самые ранние слои Тиры датируются лишь V в. до н. э.[102]

Ученые считают, что открытие ранних сооружений — дело времени. Но эти давние надежды не оправдываются. Раскопки Тиры ведутся уже не один десяток лет, а доказательств существования города в более ранний период до сих пор нет. Но все же принято считать, что он основан именно в VI в. до н. э., так как более поздняя датировка противоречит истории Милета.

Если принять гипотезу о существовании Офиуссы на дельтовом острове, проблема снимается. В этом случае Тира возникла действительно в V в. до н. э. Но ее возникновение не связано с Милетом. Тиру основали милетяне, приплывшие сюда не из далекого Милета, а из соседней Офиуссы.

Никоний: поиски и раскопки

Судьба этого древнегреческого города сложилась необычно. Такой же необычной была и история его поисков. Ни один другой город Причерноморья, пожалуй, не вызывал столь острых и продолжительных дискуссий, связанных с его локализацией. Основная причина споров заключается в том, что античные авторы по-разному определяют его местоположение.

Впервые этот город упомянут в перипле Псевдо-Скилака: «За Фракией живет народ скифы, а в их земле следующие эллинские города: река Тирис, город Никоний, город Офиусса» (§ 68). Из этого краткого указания ясно, что Никоний находился где-то у реки Тиры. Более конкретные сведения приводит Страбон. По его данным, город находился, как мы уже знаем, на левом берегу реки, в 140 стадиях выше ее устья. Анонимный автор кратко сообщает, что «от местечка Никония до судоходной реки Тиры 30 стадиев» (§ 87). А Птолемей помещает этот пункт примерно в 250 стадиях выше устья. Расхождение источников, как мы видим, огромное. Три конкретных указания — и три разных цифры: 140, 30, 250 стадиев. Какая же из них правильная? И в чем причина таких больших расхождений?

Ответ на эти вопросы пришел не сразу. Основываясь на таких противоречивых сведениях, исследователи долго искали Никоний в самых различных местах. Поиски осложнялись еще и тем, что в первое время было неясно, какой район считать устьем Тиры. Поэтому одни ученые отсчитывали расстояние от устья реки, а другие — от устья лимана. В результате получилось так, что город искали практически на всем побережье лимана от устья реки до самого моря.

Ранний период поисков характеризуется накоплением различных точек зрения. И. Стукий поместил Никоний несколько южнее Овидиополя, М. Броневский — в устье Днестра, Г. Меркатор — также к югу от Овидиополя, Ж. Ковенс и К. Мортье — на левом берегу устья лимана.

Затем этот вопрос стал рассматриваться подробнее. К. Маннерт, основываясь на неправильном переводе отрывка из Страбона, пришел к выводу, что Никоний находился на правом берегу Тиры, а не на левом. Сопоставляя сведения Страбона и Анонимного автора, он заключил, что данные перипла уточняют расстояние, указанное географом, и поместил город на правом берегу Днестровского лимана, в 30 стадиях выше устья (с. 240).

Так же неверно перевел слова Страбона и Ж. Гэль. Он отсчитал от современного устья Днестра указанные географом 140 стадиев и локализовал Никоний на правом берегу реки, севернее села Олонешты (т. 1, карта). А позже на карте, составленной по данным перипла, он поместил город на берегу моря в районе устья реки Барабой (т. 3, карта).

Г. Келер отсчитал 140 стадиев Страбона от устья лимана и локализовал Никоний на своей карте на левом берегу лимана, у села Надлиманское. В том же 1826 г. И. А. Стемпковский пришел к выводу, что город находился на месте Овидиополя (с. 23–25). Здесь, в районе турецкой крепости, были найдены следы античного поселения, которое исследователь связывал именно с Няконием. Эти находки послужили важным аргументом для указанной локализации. Позже к ней присоединились многие исследователи: Н. Н. Мурзакевич, Э. Г. Муральт, Г. Киперт, 3. А. Аркас, К. Мюллер, К. Шпрунер, Т. Менке и др.

В 1841 г. Ф. Линднер возродил почти через три столетия мнение М. Броневского и поместил локализуемый пункт в устье Днестра (с. 197).

Рис. 11. Поиски Никония: 1) И. Стукни, Г. Меркатор, К. Нойман. Э. Минз; 2) М. Броневский, Ф. Линднер; 3) Ж. Ковенс и К. Мертье, Г. Шоталь; 4) К. Маннерт; 5) Ж. Гэль; 6) Ж. Гэль,  Л. Вивьен де Сен-Мартин; 7) Г. Келер; 8) И. А. Стемпковский, Н. Н. Мурзакевич, Э. Г. Муральт, Г. Киперт, А. Аркас, К. Мюллер, К. Шпрунер и Т. Менке, Ф. Билабель. А. Геррманн, Л. А. Ельницкий и др.; 9) П.В. Беккер, А. А. Сибирский, А. С. Уваров, Ф. К. Круп, Ф. А. Браун, В. И. Гошкевич, И. В. Фабрициус, П. О. Карышковский и др.; 10) Г. Шоталь; 11) М. С. Синицын

В середине XIX в. П. В. Беккер выдвинул новую точку зрения. В отличие от своих предшественников он как и при поисках башни Неоптолема, не стал отдавать предпочтение одному из источников, а попытался согласовать их противоречивые данные. По его мнению, причина расхождения между сведениями Страбона и Анонимного автора заключается в том, что они принимали за точку отсчета два разных района: первый — район Будакского лимана, а второй — левый берег устья Днестровского лимана. Оба расстояния (140 и 30 стадиев) привели исследователя к северной окраине современного села Роксоланы. Здесь он действительно нашел следы античного города, который и отождествил с Никонием (с. 174–182). При этом П. В. Беккер подробно проанализировал и убедительно отверг локализацию этого города в Овидиополе. Обстоятельно аргументированные, убедительные выводы ученого привлекли к себе внимание, и к его отождествлению присоединились А. А. Сибирский (с. 38), А. С. Уваров (с. 150), Ф. К. Брун (Черноморье, ч. I, с. 163) и другие ученые. К. Нойман полагал, что указанные в перипле 30 стадиев до Никония следует измерять не от реки, а от города Тиры. И соответствующие расчеты привели к выводу, что Никоний находился несколько южнее Овидиополя (с. 359). Позднее к такому же мнению пришел и Э. Минз (с. 14).

В 1860 г. Г. Шоталь выступил с новой, принципиально иной точкой зрения. Он обратил внимание на небольшое различие в написании названия этого пункта и пришел к выводу, что здесь существовало два разных города. Один из них, Никония (Νικωνια) Страбона, находился, по его мнению, на правом берегу устья Днестра, а другой, Никоний (Νικωνιον), — на левом берегу устья лимана (карта). Но эта гипотеза, основанная на богатой фантазии автора, не получила признания. Расхождения в названии настолько незначительны, не дают ни малейшего основания видеть здесь два разных города.

Несколько позже Л. Вивьен де Сен-Мартин вслед за Ж. Гэлем указал Никоний на берегу моря, в районе реки Барабой[103].

Так к концу XIX в. выкристаллизовались две основные локализации Никония: 1) у села Роксоланы, 2) на месте Овидиополя. Между ними и распределялись мнения исследователей в ходе оживленной дискуссии, которая продолжалась вплоть до середины нашего столетия. Одни ученые отождествляли Никоний с Роксоланским городищем (Ф. А. Браун, В. И. Гошкевич, И. В. Фабрициус), другие указывали его в Овидиополе, (Ф. Билабель, А. Геррманн, Л. А. Елышцкий).

Еще одну точку зрения высказал М. С. Синицын. Используя неправильный перевод отрывка из Страбона, вслед за К. Маннертом и Ж. Гэлем «перенес» Никоний на правый берег Днестровского лимана и отождествил его с городищем у села Пивденное (с. 23). А Роксоланское городище исследователь считал Офиуссой.

На этом длительная и оживленная дискуссия в общем-то закончилась. Как мы видим, большая группа ученых еще с середины XIX в. отождествляла Никоний с городищем у села Роксоланы. Но другие ученые были против этого отождествления, так как местоположение этого городища не соответствует данным Страбона и Анонимного автора. Так вопрос о локализации Никония еще некоторое время оставался открытым.

В 60-е годы к этой проблеме обратился П. О. Карышковский. Как уже отмечалось, он попытался объяснить расхождения в источниках тем, что они измеряли расстояния от разных точек широкого устья Днестровского лимана. По его мнению, источник Страбона считал устьем Тиры юго-западную оконечность лимана, откуда и следует отсчитывать указанные 140 стадиев (с. 159). Анализируя сведения Анонимного автора, П. О. Карышковский вслед за своими предшественниками считает, что здесь, как и в сообщении о башне Неоптолема, вместо города Тиры ошибочно указана река, и, следовательно, упомянутые 30 стадиев «представляют расстояние от Никония не до берега реки, а до того же города, т. е. ширину лимана» (с. 158). Измерения в обоих случаях приводят к Роксоланскому городищу. Следовательно, считает ученый, именно здесь был Никоний (с. 162).

Однако и после статьи П. О. Карышковского некоторое время исследователи проявляли чрезмерную осторожность и продолжали называть этот пункт просто городищем у села Роксоланы. Лишь в последние годы его стали прямо называть Никонием. Но и сейчас еще не рассеялись сомнения относительно правильности такого отождествления. И надо заметить, что сомнения эти в общем-то вполне законны. Ведь, строго говоря, местоположение Роксоланского городища не соответствует указаниям древних авторов. Расстояние до него от Цареградского гирла, устья современного лимана, почти втрое больше указанного Страбоном. Объяснения же П. В. Беккера и П. О. Карышковского о том, что 140 стадиев Страбона измерены не от современного устья, а от юго-западной оконечности лимана, основанные на логических умозаключениях, а не на фактах, не могли до конца убедить исследователей. Ведь таким образом можно «подогнать» любое необходимое расстояние в пределах длины извилистого берега от Затоки до Приморского. Кроме того, никому из ученых не удалось достаточно убедительно объяснить сообщение Анонимного автора о том, что «от местечка Никония до судоходной реки Тиры 30 стадиев».

Одни исследователи считали, что здесь имеется в виду расстояние от Никония до устья Тиры (К. Маннерт, И. А. Стемпковский, Ф. К. Брун, П. В. Беккер, 3. А. Аркас, К. Мюллер, А. С. Уваров, А. Геррманн). Причем одна часть из них подразумевала устье реки, а другая — устье лимана. Другие ученые пришли к выводу, что текст перипла в этом месте испорчен: вместо «река Тира» должно стоять «город Тира», а отсюда следует, что в источнике отмечено расстояние между двумя городами, т. е. ширина лимана (К. Нойман, Ф. А. Браун, Э. Диль, П. О. Карышковский и др.). Оба вывода выглядят вполне правдоподобно. Но согласиться с ними нельзя, так как и то и другое расстояние почти вдвое превышает приведенную в перипле цифру. Как же тут быть?

И здесь на выручку вновь пришла палеогеографическая реконструкция. Сопоставление письменных источников с реконструкцией показало, что у Страбона в сообщении о Никонии под устьем Тиры указано раннее устье реки, находившееся у села Приморского. Следовательно, оттуда и измерены известные 140 стадиев. Это расстояние равно — в зависимости от того, какой здесь использован стадий (157 м или 185 м), — 22–26 км. Оно приводит нас именно к Роксоланам, у северной окраины которых и расположено городище. Расстояние до него составляет 26 км. Таким образом, местоположение городища полностью соответствует сведениям Страбона. А сообщение Анонимного автора о 30 стадиях от Никония до судоходной реки Тиры, как мы увидим дальше, не имеет никакого отношения к расстоянию до устья реки. Эта цифра измеряет совсем другой отрезок пути.

Теперь попытаемся объяснить, почему Птолемей «увеличил» расстояние от устья реки до Никония на 110 стадиев. Обычно это объясняют неточностью птолемеевой градусной сетки, неизбежными искажениями при переводе линейных мер в координаты и обратном пересчете. Такое объяснение вполне убедительно. Но при этом возможно еще одно объяснение. Дело в том, что указанные 110 стадиев примерно соответствуют расстоянию между старым и новым местоположением основного устья Тиры. А Птолемей, как выясняется, имел в своем распоряжении разновременные сведения. Расстояния до одних пунктов были измерены от устья у села Приморского, а до других — от устья у села Затока. А в его описании указано только одно устье Тиры. Под его координатами географ отметил, как выяснилось, устье у Приморского[104]. Это исходная точка, к которой привязаны все пункты этого района. Птолемей, скорее всего, знал о существовании двух разных устьев реки, так как указывает не устье, а «устья реки Тиры» (III, 10, 7). Однако все объекты он привязал к устью у села Приморского. Так, указывая город Тиру и Гермонактову деревню, географ без всякой поправки перевел линейные измерения в координаты, в результате чего эти пункты «сместились» к западу примерно на 20 км, т. е. на расстояние между устьями. А относительно Никония и Офиуссы он, взяв данные о расстоянии до них от устья у Приморского, ошибочно приплюсовал сюда еще и разницу между устьями и получил примерно 250 и 200 стадиев. Поэтому Днестро-Дунайское междуречье оказалось «сжатым», а Нижнее Поднестровье, наоборот, «растянутым».

Как мы видим, из-за неясностей в сведениях античных географов поиски Никония продолжались почти четыре столетия. Однако в конце концов общепринятым стало отождествление Никония с Роксоланским городищем. И сомневаться в этом нет никаких оснований.

Городище это известно еще с начала прошлого века. В те времена на его территории были крестьянские наделы. При обработке земли здесь постоянно разрушали остатки стен, домов и других сооружений. Старожилы помнили, как сообщает П. В. Беккер, и развалины оборонительной башни. Вместе с камнями из земли извлекали обломки амфор, чернолаковых и лепных сосудов, монеты, различные предметы быта, украшения. Под впечатлением этих находок в селе родилась легенда о существовании здесь турецкой крепости Суклея и зарытых в ней несметных сокровищах. В поисках этих драгоценностей местные жители стали раскапывать развалины и самым хищническим образом разрушать городище. Однако, кроме камней, черепков и пустых сосудов, здесь ничего не находили.

В середине XIX в. городище обследовали П. В. Беккер и А. С. Уваров, которые отождествили его с Никонием. Уваров составил план городища и некрополя. Некрополь находился к востоку от города на высоком степном плато и состоял из курганного и грунтового могильника. В конце столетия кладоискатели стали хищнически раскапывать и захоронения. Остановить это варварское разрушение памятника и разбазаривание находок, которые охотно покупали одесские любители древностей, было невозможно, так как его территория находилась в частных земельных владениях. Ученым не оставалось ничего другого, как по возможности приобретать те или иные ценные находки. Так, В. И. Гошкевичем было куплено несколько монет и некоторые другие предметы. В дореволюционное время он дважды обследовал Никоний, снял его план и отметил, что прибрежная часть его интенсивно разрушается лиманом. С тех пор город был надолго забыт. В 1957 г. одесские археологи начали систематические раскопки городища. Результаты многолетних кропотливых исследований дают возможность восстановить общую картину исторического развития города, выделить его основные этапы, охарактеризовать материальную и духовную культуру никонийцев[105].

Никоний возник, видимо, в последней трети VI в. до н. э. К этому времени на острове в дельте реки уже существовала Офиусса. Отношения с местными племенами были дружественными, обстановка в округе спокойной, и вновь прибывшие переселенцы решили обосноваться не на острове, подобно офиуссцам, а уже на коренном берегу. Напротив Офиуссы было выбрано удобное, возвышенное место, отделенное с юга и севера глубокими балками, а с востока, со стороны степи, — ложбиной. Рукав реки в этом месте делал небольшой изгиб и образовывал удобную для гавани бухту. А вокруг раскинулись плодородные земли. Новый город был назван Никонием в честь богини победы Ники.

На новом месте греки занялись привычным трудом: земледелием, скотоводством, рыболовством, охотой, различными ремеслами. Город быстро наладил торговые связи с различными средиземноморскими центрами и местными племенами. В ранний период Никоний занимал небольшую прибрежную часть плато. Возможно, он состоял из верхнего и нижнего города. Внизу, вокруг гавани располагались портовые сооружения, складские помещения и т. п. А Выше раскинулась основная территория города. Здесь же были общественные, административные здания, а также культовые сооружения. Первоначально это был небольшой поселок, застроенный землянками и полуземлянками. Значительных каменных строений тогда еще не было. Вокруг него на левом коренном берегу возникла целая цепь таких же небольших сельских поселений, жители которых стали выращивать хлеб на продажу.

А теперь остановимся на одном интересном обстоятельстве. Все известные в Нижнем Поднестровье поселения VI в. до н. э. — а их насчитывается более десятка — расположены на левом коренном берегу[106]. А на правобережье неизвестно ни одного населенного пункта этого времени. Естественно, возникает вопрос, почему греки предпочитали левый берег и не селились на правом, где были такие же плодородные земли и такие же возвышенные участки коренного берега, на которых они обычно обосновывались. Военная и политическая обстановка на обоих берегах была одинаковой: эта территория вплоть до Дуная принадлежала Скифии, оседлого населения здесь не было. Так что скифы едва ли могли повлиять на процесс расселения греков в Нижнем Поднестровье. В чем же причина?

Ответить на этот вопрос помогла опять-таки палеогеография. Как мы уже знаем, Тира в своем нижнем течении разделялась на два рукава. Правый рукав, как видно из геологического разреза, был основным рукавом реки. И течение здесь было довольно сильным. Об этом говорит и само название реки, которое этимологизируется как «быстрая», и слова Овидия, который упоминает «не уступающий быстротой ни одной реке Тирас». Надо думать, сильное течение в правом рукаве реки затрудняло плавание кораблей, и поэтому греки предпочитали селиться в первую очередь на берегу куда более спокойного левого рукава; Условия судоходства здесь были лучше, и суда могли сравнительно легко подниматься вверх против течения. Таким образом, после дельтового острова греками в первую очередь был освоен коренной берег левого рукава реки, где условия судоходства были лучше. И только после этого в V в. до н. э. греческие переселенцы стали осваивать правобережье.

Вернемся, однако, к Никонию. Выгодное географическое положение послужило его быстрому экономическому развитию. В V в. до н. э. город разросся, установил тесные торговые связи с крупными центрами древнегреческого мира: Хиосом, Фасосом, Самосом. Лесбосом, Гераклеей и с соседними городами — Истрией и Ольвией[107]. Крепли также связи с местным населением. Никоний стал значительным городским центром Нижнего Поднестровья и прочно занял ведущее положение в округе.

Со второй половины V в. до н. э. начинается расцвет Никония. Землянки и полуземлянки сменяются каменными домами, застройка идет по разработанной планировке. Однако к этому времени отношения с местным населением, видимо, ухудшились, и никонийцы позаботились о крепостных сооружениях: в восточной части города, в ложбине со стороны степи, был вырыт глубокий ров и возведена оборонительная стена. Но эти меры не спасли Никоний. Примерно в середине IV в. до н. э. он был взят штурмом. Это нападение связывают с движением скифских войск под руководством Атея. Видимо, греки и скифы быстро пришли к мирному соглашению, и это спасло город от полного разрушения. Нанесенный урон был незначительным, и Никоний быстро оправился от нападения, жизнь в нем нормализовалась. Вскоре наступил период наивысшего расцвета. Процветали торговля, ремесла, строились большие общественные здания. Город начал выпуск своей монеты.

Но процветал Никоний недолго. Уже во второй половине IV столетия его экономическое развитие приостановилось и постепенно сменилось кризисом. Упадок проявился прежде всего в торговле.

Синопа еще в период расцвета сократила ввоз своих товаров в Никоний и одновременно увеличила объем импорта в соседнюю Тиру. А в середине IV в. до н. э. произошла аналогичная переориентация Фасоса. Ввоз его продукции в Никоний уменьшился, а в Тиру — соответственно увеличился. Через несколько десятилетий сократился импорт в Никоний гераклейских товаров. Экономика города была подорвана, наступил глубокий кризис. А соседняя Тира между тем значительно расширила свои торговые связи, укрепила экономику и вступила в период расцвета. К середине IV в. до н. э. она начала выпуск своей монеты и заняла ведущее положение в округе. Так приоритет от Никония перешел к Тире.

А кризис Никония углублялся. В III в. до н. э. прекратились его торговые связи со всеми крупными центрами: Фасосом, Синопой, Херсонесом. Сюда вообще перестали заходить заморские корабли. С потерей торговых связей город лишился, надо полагать, экономической и политической поддержки античных центров и очутился в полной изоляции. Он перестал быть центром транзитной торговли и потерял связи с местными племенами. Так Никоний из цветущего города превратился в небольшой поселок. Показательно, что в перипле Анонимного автора он назван уже не городом (πολις), а местечком (χωριον).

В конце столетия Никоний был разрушен, как считают исследователи, галатами. Были сожжены многие дома, снесены укрепления. Разрушения были настолько тяжелыми, что город уже не мог оправиться от них. Жизнь в нем постепенно замирала и вскоре прекратилась совсем. Возродилась она уже в римское время. А соседняя Тира просуществовала еще два столетия. И кризис ее связан с общим кризисом древнегреческого мира.

Что же случилось с Никонием? Дело здесь, конечно, не в конкуренции между Никонием и Тирой. Оба города могли получать любое необходимое им количество товаров. Однако торговая деятельность Никония постепенно уменьшалась, тогда как торговля Тиры расширялась.

Долгое время размышления над этим вопросом не давали мало-мальски вразумительного ответа. В этой связи привлекли к себе внимание слова Анонимного автора о том, что «от местечка Никония до судоходной реки Тиры 30 стадиев», т. е. около 5 км. Это сообщение, как уже говорилось, много десятков лет не давало покоя ученым. Одни исследователи видели здесь расстояние до устья реки Тиры, другие — до города Тиры. Но оба объяснения оказались неприемлемыми. Как же тут быть? Ведь при ином толковании получается, что Никоний должен находиться не на реке Тире, а в 30 стадиях восточнее.

Пытаясь найти выход из тупика, при анализе текста задумываешься над тем, почему автор перипла говорит о судоходной реке Тире. Что он этим хотел сказать? Теперь, когда мы знаем, что в античное время на месте современного лимана была дельта реки из двух рукавов, к каждому слову источника следует относиться особенно внимательно. При всей своей лаконичности текст перипла очень емкий.

Что же в данном случае дает нам палеогеографическая реконструкция? Итак, Тира в своем нижнем течении разделялась на два рукава, из которых основным был правый. Геологические разрезы дна лимана, т. е. бывшей дельты, показывают, что левый рукав реки, на котором находился Никоний, был примерно на 2–3 м мелководнее правого. А при изменении режима стока он мог быть еще мелководнее. В дельтах рек перераспределение стока в рукавах — довольно обычное явление. Так, для Дуная, сравнивая описания дельты древними авторами, можно проследить ее эволюцию: исчезновение одних рукавов и появление других, заиливание старых и переуглубление новых. Ранние источники отмечают пять рукавов реки, а более поздние — шесть-семь[108]. Подмечена общая тенденция — перемещение основного русла с юга на север. Происходит это в результате отмирания южных рукавов и появления новых, северных. В античное время, например, основным рукавом был ныне не существующий Священный рукав, в средние века — Георгиевский, до конца XIX в. — Сулинский, а сейчас — Килийский, через который проходит 70 % дунайского стока. На этом примере легче представить, как в результате изменения режима стока в дельте Тиры ее левый рукав постепенно обмелел и к III в. до н. э. стал несудоходным. Теперь становится понятным, что 30 стадиев перипла — это расстояние от Никония не до устья реки, как считали одни исследователи, и не до города Тиры, как полагали другие, а до судоходной реки Тиры, т. е. до ее правого рукава[109].

Таким образом, примерно в III в. до н. э. левый рукав дельты Тиры обмелел и сделался несудоходным. Это стало одной из главных причин упадка Никония[110]. Дальнейшие исследования откроют нам новые страницы истории этого города.

Остров Борисфен

(Борисфенида)

Ознакомив нас с низовьями Тиры, Страбон пишет далее: «Затем следует река Борисфен, судоходная на протяжении 600 стадиев, и неподалеку от нее другая река Гипанис и остров перед устьем Борисфена с гаванью» (VII, 3, 17; ВДИ, 1947, № 4, с. 200). Именно так перевел слова Страбона С. В. Мирошников в известном сборнике В. В. Латышева. При переиздании указанного свода источников в «Вестнике древней истории» процитированный перевод остался без изменений. Так же перевели эту фразу Г. Вероненс и Г. Трифернат, К. Цшукке, дю-Тейль и Корэ, Хр. Гроскурд, А. Форбигер, К. Мюллер, В. Юргевич и А. Маркопуло, Ф. Г. Мищенко, Г. Джонс, Л. А. Ельницкий, Г. А. Стратановский и многие другие исследователи[111].

Согласно такому пониманию текста, Страбон сообщает, что Борисфен судоходен на 600 стадиев, т. е. примерно на 111 км, если считать стадий, равным 185 м. А в действительности длина судоходной части Днепра превышает эту цифру во много раз. Такое расхождение бросает тень на репутацию Страбона и вызывает недоверие к другим его сведениям.

Разница настолько значительна, что ее трудно объяснить плохим знанием течения Борисфена. Здесь можно было бы ошибиться на какую-то часть общего расстояния, пусть даже на половину, но не в несколько раз. При этом указание источника четкое и категоричное. Поэтому размышления над этим несоответствием привели к мысли о необходимости проверить точность перевода.

Обратимся к тексту. Страбон сообщает буквально следующее: «Είτα Βορυσυένης ττοταμός ττλωτός εφ εξακόσιους σταδίους». Эта фраза представляет собой простое повествовательное предложение. Исследователи полагают, что слова ττλωτός έφ' εξακόσιους σταδίους — целое выражение, которое переводят как «судоходная на протяжении 600 стадиев». На первый взгляд такая разбивка предложения и вытекающий отсюда перевод вполне правильны. Но при более близком ознакомлении перевод вызывает возражения. Дело в том, что слово έφ' — в данном случае предлог винительного падежа — имеет несколько значений. Он может отвечать: 1) на вопрос где; 2) на вопрос куда; 3) на протяжении, через, по. И от того, какое значение предлога избрано, зависят разбивка предложения по составу и его перевод. Ученые обычно выбирают значение «на протяжении» и получают традиционный перевод. Но если взять первое или второе значение, то слова έφ' εξακόσιους σταδίους следует отнести к слову είτα. В результате получается принципиально иной перевод: «Затем, в 600 стадиях судоходная река Борисфен».

Итак, перевод отрывка зависит от правильного выбора значения предлога έφ'. При одном значении 600 стадиев определяют длину судоходной части Борисфена, а при другом — указывают расстояние между Тирой и Борисфеном. При первом переводе данные Страбона вступают в резкое противоречие с действительными расстояниями, при втором — полностью согласуются с ними. По-видимому, традиционный перевод является неточным. Для проверки этого предположения необходимо обратиться к тексту «Географии».

Знакомясь с терминологией Страбона, мы замечаем, что он четко разделяет употребление слова «судоходный» с помощью двух синонимов. Если географ просто отмечает, что та или иная река судоходна, то применяет прилагательное ττλωτός. Именно этот термин использован, например, в таких выражениях: «судоходная река Тира» (VII, 3, 15), «судоходная река Пирам» (XII, 2, 4), «две судоходные реки — Акирис и Сирис» (VI, 1, 14), «судоходные реки» (VII, 5, 2) и др. Если же Страбон определяет длину судоходной части реки или степень ее судоходности, то использует другой термин — производный от глагола άναττλέω. Такой термин фигурирует, к примеру, в следующих фразах: «Река судоходна почти на 1200 стадиев от моря до Кордубы и местностей, лежащих немного выше… Далее до Гиспалия река судоходна для значительных по величине грузовых кораблей на протяжении 500 стадиев без малого, а для меньших по величине грузовых кораблей она судоходна до городов, лежащих выше течения вплоть до Илипа» (III, 2, 3); «Патавий доступен для судов на протяжении 250 стадиев от большой гавани вверх по реке» (V, 1, 7); «На этом пути встречается река, судоходная для грузовых судов вверх вплоть до области далматов и либурнского города Скардона» (VII, 5, 4); «…река Дрилон, судоходная в верхнем течении, к востоку вплоть до Дарданской области» (VII, 5, 7). Количество тех и других примеров легко можно умножить.

Таким образом, эта закономерность в стиле Страбона показывает, что в данном случае географ просто называет Борисфен судоходной рекой, а не указывает длину его судоходной части. В этом предложении к подлежащему Βορυσυένης ττοταμός относится только нераспространенное определение ττλωτος.. А выражение έφ' εξακόσιους σταδίουςотносится к слову είτα.. Такое построение предложения с разрывом составных частей обстоятельства места характерно для Страбона. Примеры такого рода встречаются у него особенно часто при кратком, лаконичном описании местности, например Западного Причерноморья (VII, 6, 1). Вследствие подобной манеры изложения в предложении о Борисфене сложилась такая расстановка слов, в результате которой появилась неправильная разбивка предложения по составу, из чего вытекает неточный перевод.

Итак, отрывок из Страбона переводится, а вернее сказать, интерпретируется следующим образом: «Затем, в 600 стадиях судоходная река Борисфен». Именно так перевели это место еще И. Казобон и А. Пенцель[112]. Но в начале XIX в. К. Маннерт выступил против такого понимания текста и присоединился к традиционному переводу (с. 252). Несколько десятилетий спустя К. Нойман раскритиковал возражения К. Маннерта и настаивал на переводе, который здесь обосновывается (с. 352, прим. 2). Но эти важные выводы ученых остались, к сожалению, без внимания. В результате общепринятым стал неточный перевод, согласно которому Страбон якобы определил судоходную часть Борисфена в 600 стадиев. В действительности же географ указывает расстояние между устьями Тиры и Борисфена. Эта цифра вполне соответствует действительному расстоянию между реками и согласуется с данными других источников, например Анонимного автора.

Здесь же Страбон упоминает и «остров перед устьем Борисфена с гаванью». А составитель хрестоматии из «Географии» Страбона указывает, что этот остров также назывался Борисфеном (см. ВДИ, 1947, № 4, с. 243). Клавдий Птолемей отмечает здесь остров Борисфениду (III, 10, 8; ВДИ, 1948, № 2, с. 243). Безусловно, речь идет об одном и том же острове. Что же это за остров? Казалось бы, вопрос простой и никаких особых сложностей вызывать не должен. Устьем Борисфена греки считали устье Днепро-Бугского лимана. А неподалеку от него расположен небольшой остров под названием Березань. Других островов здесь нет. Выходит, что Страбон и Птолемей указывают именно Березань. Долгое время так и считалось. Тем более что на Березани открыто самое раннее в Северном Причерноморье греческое поселение, которое, естественно, имело и гавань. Как говорится, налицо полное соответствие сведениям Страбона.

Но со временем выяснилось, что в античный период район Березани был не островом, а полуостровом. Встает вопрос, о каком же острове идет речь у Страбона и Птолемея. Ведь их сообщения предельно ясные и не вызывают сомнений. Оказалось, что здесь был еще один, ныне не существующий остров.

Тот, кто бывал в районе Днепровского лимана, вероятно, знает, что такое нижнеднепровские пески. Эти обширные песчаные массивы на левобережье Нижнего Днепра и Днепровского лимана вытянулись на многие десятки километров и завершаются вблизи Очакова Кинбурнским полуостровом, который омывается с одной стороны лиманом, а с другой — морем. Этот малозаселенный район, покрытый дюнами и периодически высыхаемыми солеными озерцами, малопригоден для жилья. Здесь нет ни плодородных земель, ни высоких обрывистых берегов, на которых предпочитали селиться греки. Поэтому археологи и не искали здесь древнегреческих поселений.

Но вот более десяти лет назад работники лесничества обнаружили в дюнах недалеко от села Ивановка, на берегу Ягорлыцкого залива, обломки амфор, черно-лаковой и лепной посуды, бронзовые наконечники стрел, свинцовые изделия, стеклянные бусы и другие предметы. Археологические исследования под руководством А. С. Островерхова показали, что здесь в VI в. до н. э. существовал древнегреческий ремесленно-производственный центр[113]. Тут были развиты железоделательное, бронзолитейное, стекловаренное и другие производства, которые изготовляли свою продукцию (оружие, предметы быта, украшения и т. п.) для продажи в Скифию.

Изучение Ягорлыцкого поселения выдвинуло перед учеными ряд новых проблем. В первую очередь необходимо было выяснить, почему греки поселились в этих песках, в местности, неудобной для жилья. Что привлекло их сюда? Ответ оказался неожиданным — природные богатства этого места. Именно здесь сосредоточены большие запасы гематитовых песков, которые содержат высокий процент железной руды и служили в древности сырьем для получения железа[114]. Такой способ добычи металла описывает в своем произведении «О чудесных слухах» автор, известный нам под условным именем Псевдо-Аристотель: «Рассказывают о совершенно особом происхождении железа халибского и амисского: оно образуется, по рассказам, из песка, несомою реками; песок этот, по одним рассказам, просто промывают и плавят на огне, а по другим — образовавшийся от промывки осадок несколько раз еще промывают и потом плавят, прибавляя так называемый огнеупорный камень, коего много в той стране; этот род железа гораздо лучше прочих, и если бы оно плавилось не в одной печи, то, кажется, ничем не отличалось, бы от серебра. Только одно это железо, по рассказам, не подвергается ржавчине; но добывается оно в незначительном количестве» (II, 48; ВДИ, 1947, № 2, с. 327). Кинбурнский район богат также кварцевыми песками, которые являются сырьем для стекловаренного производства. Кроме того, здесь есть и необходимая для стеклоделия натуральная сода. Так была открыта на Ягорлыцком поселении одна из первых в Европе стеклоделательных мастерских.

Ягорлыцкие ремесленники не испытывали недостатка и в топливе. В то время низовья реки и лимана были покрыты пойменными лесами. Древние авторы называют эту местность лесной страной — Гилеей. Как повествует древнегреческий миф о происхождении скифов, их прародителями в этом краю были Геракл и Скифская змееногая богиня. Геродот (IV, 8–10) пишет, что Геракл, разыскивая похищенных по божественному предопределению коней из своей колесницы, прибыл в Гилею и встретил здесь в пещере полуженщину-полузмею. От Геракла у нее родились три сына: Агафирс, Гелон и Скиф. Геракл оставил им свой лук и пояс с золотой чашей с таким условием, что владеть этой страной будет тот из сыновей, кто сумеет натянуть его лук и опоясаться его поясом. Справился с отцовским наказом только Скиф. От него и произошли цари скифов. Здесь же, в Гилее, как сообщает Геродот (IV, 76), скифский царевич Анахарсис, один из семи мудрецов древнего мира, совершил обряд в честь Матери богов и за эту приверженность к греческим обычаям был убит своим братом, царем Савлием.

Постараемся теперь выяснить, как выглядел в древности район Ягорлыцкого поселения. Как мы не раз уже говорили, за прошедшие 2–2,5 тыс. лет в Причерноморье произошли довольно значительные изменения в географическом облике побережья. Это коснулось и района Кинбурнской косы.

Ягорлыцкое поселение расположено на берегу Ягорлыцкого залива, мелководной лагуны глубиной в 2–3 м[115]. А толща морских осадков достигает в среднем 2 м. Если к этой цифре прибавить глубину залива, то получим, что дно лагуны к моменту ее образования находилось на 4–5 м ниже современного уровня моря. А в античный период уровень Черного моря был ниже этой отметки. Следовательно, Ягорлыцкого залива в его теперешних очертаниях в то время не существовало. Это пространство представляло собой, видимо, периодически заливаемую водой низину. А в районе острова современного Долгого находились верховья Пра-Ягорлыцкого залива, который врезался в сушу совсем незначительно.

Как мы видим, море было довольно далеко от Ягорлыцкого поселения. Но и от Днепровского лимана оно отделено Кинбурнским полуостровом, ширина которого в этом самом узком месте — 7–8 км. Выходит, поселение не имело судоходных подступов и было изолировано от других населенных пунктов. Но такое размещение поселка противоречит греческой традиции. — Поселения древних греков всегда находились прямо на берегах моря, лиманов, рек, заливов. Кроме того, такой сравнительно крупный торгово-ремесленный центр не мог существовать без гавани. И она, бесспорно, была здесь. О ее существовании говорят и находки камней средиземноморского происхождения, которые попали сюда как балласт с греческих кораблей[116]. Все это заставило обратиться к геологической истории дельты Днепра.

Дельта Днепра в более ранние геологические периоды имела совсем иную конфигурацию[117]. Она начиналась в районе села Старая Збурьевка, где разделялась на несколько рукавов, которые выходили к району современной Тендровской косы. Со временем дельта переместилась в широтном направлении и постепенно приняла ориентировку, которую сейчас повторяет Днепровский лиман. Он представляет собой не что иное, как затопленную морем дельту. А между старым и новым местоположениями дельты речные наносы образовали водораздел, который положил начало формированию Кинбурнского полуострова.

Однако от старой дельты осталось несколько рукавов, которые продолжали течь по старой долине через косу. Один из таких рукавов существовал еще в XVI–XVII вв. под названием «Запорожская протока[118]. Он протекал от села Рыбальче через Аджигольское озеро мимо села Ивановка к Ягорлыцкому заливу. Через этот рукав запорожцы, избегая встреч с турецкими галерами, которые сторожили выход в Черное море у Очакова, переволакивали свои челны и выходили в море через Ягорлыцкий залив. «Запорожская протока» существовала и до недавнего времени в виде Ивановской старицы. И сейчас еще ее уровень не намного выше морского, поэтому еще в начале нашего века при восточном ветре вода из залива заходила в старицу. Но со временем в ее устье образовались коса и несколько песчаных островков. Они преградили доступ воде, и старица высохла.

А на дне Ягорлыцкого залива прослеживается затопленная морем часть днепровского рукава. Он представляет собой неглубокую, еще не полностью занесенную песком ложбину. А в нескольких километрах западнее Ягорлыцкого поселения видны следы еще одного рукава Днепра, протекавшего здесь в древности. На Кинбурнской косе от бывшего этого рукава остается еще цепочка крохотных озерцов. Затопленную его часть можно проследить на дне залива в виде неглубокой ложбины, которая выходит в море западнее острова Долгий.

С повышением уровня моря самая низменная часть Кинбурнского полуострова была подтоплена. В результате образовался современный Ягорлыцкий залив, поглотивший нижнюю часть днепровских рукавов.

Таким образом, выясняется, что в древности через Кинбурнскую косу протекали два днепровских рукава, впадавших в Пра-Ягорлыцкий залив. Теперь становится понятным, почему Клавдий Птолемей (III, 5, 2; ВДИ, 1948, № 2, с. 233) и Руфий Авиен (§ 720; ВДИ, 1949, № 4, с. 240) говорят не об устье, а об устьях Борисфена. Понятно также, почему летописец Нестор в «Повести временных лет» сообщает о том, что Днепр впадает в море «тремя жерелы», т. е. устьями[119]. Это сообщение долгое время считалось непонятным и даже ошибочным. Однако полученная палеогеографическая реконструкция полностью подтверждает указание Нестора.

Рис. 12. Палеогеографическая реконструкция района острова Борисфен. Схема района: а) в настоящее время; б) в античный период

А составитель хрестоматии из «Географии» Страбона не просто указывает устья Борисфена, но и определенным образом связывает местоположение острова с устьями: «Устья реки Борисфена и остров Борисфен лежат в углу Тамиракского залива» (ВДИ, 1947, № 4, с. 243). Это указание наталкивает на мысль о том, что остров Борисфен и по своему местоположению, и по своему происхождению связан с устьями реки.

Подведем итоги. Благодаря палеогеографической реконструкции мы выяснили, что в древности через Кинбурнский полуостров протекали два рукава Днепра и образовывали два острова. С одной стороны их омывало море, с другой — лиман, а рукава реки отделяли от материка. Эти острова изображены на многих средневековых морских компасных картах, так называемых портоланах (см. атласы А. Норденшельда, В. Кордта, рис. 49–50). Правда, на некоторых картах здесь показан только один огромный остров. Видимо, в данном случае картографы указывали только восточный рукав, "Запорожскую протоку", а второй, менее значительный рукав не учитывали.

Вернемся, однако, к Страбону. Географ указывает «остров перед устьем Борисфена с гаванью». Теперь, зная, как выглядел этот район в древнегреческий период, можно наконец установить, о каком острове идет речь у Страбона и Птолемея. Имеющиеся данные говорят о западной части современного Кинбурнского полуострова. В древности она была отделена от материка и представляла собой обширный остров, на котором и было основано Ягорлыцкое поселение. Днепровский рукав, на котором лежало это поселение, был судоходным и связывал этот ремесленно-производственный центр как с морем, так и с Днепро-Бугским лиманом.

Следует подчеркнуть, что существование этого острова предполагал еще В. В. Латышев. Почти сто лет назад он высказал мысль о том, что Страбон, указывая перед устьем Борисфена остров с гаванью, имел в виду не Березань, а часть Кинбурнского полуострова (ПОNТIКА, с. 297). В те годы еще не было геологических данных о том, что Березань в античный период была не островом, а полуостровом, и о том, что через Кинбурнский полуостров протекал днепровский рукав; еще не было известно и Ягорлыцкое поселение. Теперь же имеющиеся данные полностью подтверждают высказанное В. В. Латышевым предположение.

Рассмотрим теперь еще один интересный вопрос. Плиний Старший при описании северо-западного побережья Понта Эвксинского указывает также расположенные здесь острова. Особый интерес вызывает такое его сообщение: «Перед Борисфеном есть остров Ахилла, который называют еще Левка и Макарон. Этот остров, по современным показаниям, лежит в 140 милях от Борисфена, в 120 милях от Тиры и в 50 милях от острова Певка. Окружность его около 10 миль» (IV, 93). Из этих сведений следует, что остров Змеиный, называвшийся в древности островом Левка, т. е. Белым и островом Ахилла, имел еще и третье название — Макарон, т. е. остров Блаженных. Но в определении его местоположения имеются два несоответствия: 1) расстояние от устья Тиры до Змеиного равно не 120 милям (178 км), а всего лишь 75 км, т. е. в два с лишним раза меньше; 2) окружность острова составляет не 10 миль (15 км), а около 3 км, т. е. меньше примерно в пять раз. Несоответствия, как мы видим, слишком значительны. Это заставляет детальнее рассмотреть сообщение Плиния.

Следует сразу же напомнить, что Плиний упоминает остров Ахилла дважды. Сначала он указан при описании низовьев Борисфена: «А в 120 милях от Тиры река Борисфен, а также имеющие то же название озеро, племя и город, отстоящий от моря на 15 миль, в древности носивший имя Ольвиополис и Милитополис. Назад по берегу — Ахейская гавань, затем Ахиллов остров, знаменитый могилой этого мужа, а на расстоянии 125 миль от острова — полуостров, протянутый в форме меча в поперечном направлении и по причине упражнений Ахилла названный Ахилловым Дромом; длина его, как сообщает Агриппа, 80 миль. Все это пространство занимают скифы-сарды и сираки. Затем лесная область, которая дала название «Гилейское» примыкающему к ней морю» (IV, 83). Даже беглое знакомство с отрывком позволяет подметить, что собранные в нем сведения явно противоречивы. Разберем их подробнее.

Отрывок и по своему месту, и по содержанию посвящен району Днепро-Бугского лимана. Ахиллов остров, с одной стороны, указан в непосредственной близости от Ольвии, а с другой — отдален от Тендровской косы на 125 миль (185 км). Создается впечатление, что здесь смешаны сведения о двух разных островах: об острове у устья Борисфена и о Змеином. Еще Г. Келер пришел к выводу, что группа писателей подразумевает под этим островом не Змеиный, в расположенную близ устья Днепровского лимана Березань (с. 632 сл.). Но этот вывод был подвергнут критике со стороны В. В. Латышева, который категорично подчеркнул, что «везде, где древние говорят об Ахилловом острове, следует разуметь остров Белый, нынешний Змеиный»[120]. Позже И. И. Толстой согласился с мнением В. В. Латышева, но при этом все же разделил письменные источники на две группы. К первой отнесены писатели, правильно определяющие местоположение острова: Псевдо-Скилак, Псевдо-Скимн, Арриан, Анонимный автор, Максим Тирский, Страбон. Вторую группу составляют Мела, Дионисий Периэгет, Авиен, Присциан, Солин, Птолемей, которые «помещают Левку гораздо севернее, почти у самого устья Днепра».

Анализируя эти данные, исследователь пишет: «Что именно послужило причиной того заблуждения, в какое впадают все писатели второй группы, помещающие Левку слишком далеко на север, перед самым устьем Борисфена, сказать затруднительно»[121]. А рассматриваемые сведения Плиния он признает смешанными: «Плиний помещает Левку перед Борисфеном, но расстояния, определяемые им от Левки до Борисфена, Тиры и Певки, весьма близко подходят к указаниям писателей первой группы» (там же).

М. И. Ростовцев в рецензии на книгу И. И. Толстого присоединился к мнению Г. Келера и заключил, что «Плиний слил в одно целое» указания о двух разных островах: Змеином и Березани: «Выходит так, что в римское время имелись два острова, посвященные Ахиллу, с его культом и храмом, один против устья Дуная, другой против устья Борисфена. Что это и фактически было так, показывают находки посвящений Ахиллу на Березани, определенно свидетельствующие о его культе и, вероятно, храме, во всяком случае святилище»[122].

К такому же однозначному выводу пришел и П. О. Карышковский, отметивший, что «Плиний сливает посвященные Ахиллу острова (совр. Березань и Змеиный) и соответственно приводит не согласуемые между собой сведения о расстоянии «Ахиллова острова» от разных пунктов побережья» (с. 150, прим. 6)

М. В. Скржинская также высказала близкое к этому суждение о том, что Плиний слил воедино сведения авторов, которые правильно определяли местоположение Змеиного, и тех, кто «ошибочно помещал остров Ахилла недалеко от Борисфена, очевидно путая его с Березанью» (Северное Причерноморье…, с. 28). Но этот вывод исследовательница распространяет только на сведения в § 83. Далее она пишет: «Сначала Плиний назвал этот остров в непосредственной близости от Борисфена (IV, 83). Затем, пользуясь достаточно верными современными его показаниями, удалил его от Борисфена на 140 миль, от Тиры — на 120 миль, а от Певки — на 50 миль (IV, 93)», — и тут же в примечании добавляет, что остров Змеиный лежит «на расстоянии 45 км к западу от Килийского устья Дуная, в 130 км от устья Днестра и в 250 км от впадения Днепра».

Попытаемся подробнее рассмотреть сведения Плиния в § 93. Здесь он помещает остров «перед Борисфеном… в 140 милях от Борисфена». Возникает вопрос, не слишком ли велико расстояние в 140 миль (207 км) для того, чтобы считать, что этот же остров расположен «перед Борисфеном». Явная несогласованность этих указаний наводит на мысль, что здесь также совмещены данные о двух разных островах: один из них находится «перед Борисфеном», а другой — «в 140 милях от Борисфена».