Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей

За глухими воротами

Пока я не развелась с мужем, на даче с моими родителями мы не жили. Но однажды летом, когда они на месяц отправились в Крым, мы решили в отсутствие “хозяина” (именно это слово стойко фигурировало во всех разговорах обслуги) переехать за город. Это не возбранялось, там даже оставалась кое-какая прислуга, которой вменялось так или иначе находиться “на объекте”, вроде как сторожить его, хотя там и без того охраны было полно.

На электричке или автобусе доехать до дачи было затруднительно: большинство этих “объектов” специально строилось в малодоступных для пешего народа местах, и попасть туда можно было только на машине.

Но в нашем положении все было довольно просто. На семью приходилось три казенных машины: на ЗИЛе ездил папа (летом его перегоняли для него в Крым), одна черная “Волга” предназначалась для бытовых нужд семьи, и еще на одной ездил так называемый комендант, уполномоченный из 9-го управления КГБ, охранник, по совместительству выполнявший роль всяческого помощника семьи – этакого доброго волшебника. В общем, достаточно было набрать номер телефона гаража – и через десять минут “Волга” была у дома, а еще через тридцать – на даче, в “Горках-10”.

Дача оказалась в двух минутах езды от кошмарного жестяного памятника защитникам Москвы. Машина остановилась у глухих зеленых ворот, водитель вышел, нажал на кнопку звонка – через полминуты открылось маленькое окошечко, а затем военный с помощью автоматического устройства открыл и сами ворота.

Когда они за нами сомкнулись, мы очутились в совершенно другом мире. Здесь даже воздух звучал по-другому, в нем витало что-то целебно-санаторное; высокие сосны и старые ели мерно покачивались, природа выглядела дикой, естественной, но в то же время было заметно, что за лесом тщательно следят.

Машина въехала на крутую гору, миновала стоящую слева будку, где дежурил военный (как говорила моя бабушка 1898 года рождения, “красноармиец”). Мы с мужем, как два дурака, покивали ему здороваясь и помахали из окна машины.

Перед нами, освещенный солнцем, стоял на возвышенном месте старомодный двухэтажный каменный дом в стиле сталинского ампира. И обставлен он был довольно громоздко и несовременно. Через несколько лет я увидела точно такие же странные хоромы в фильме Александра Сокурова “Телец”.

В круглом фонтанчике перед входом не было воды (“хозяева” же уехали), и мы потом каждый день доставали дощечками из пересохшей цементной лохани бедных лягушек.

Вокруг фонтанчика располагались стандартные клумбы, история которых не совсем обычна.

Дачу эту до Зимяниных занимал Арвид Янович Пельше. Он был ровесником моей бабушки, участником революции и т. п. Его изображение на портретах во время городских праздников (1 Мая, 7 Ноября) неизменно веселило народ: лицо вытянутое, щеки впалые, темные круги под глазами, выразительные залысины – его называли “призраком коммунизма”. Он был латыш, и бытовые вкусы у него были, скажем, несколько иными, чем у моих родителей. Мама рассказывала, что когда они приехали смотреть эту дачу, то обрадовались красоте альпийских горок вокруг фонтана, аккуратно скомпонованных кучками из мелких цветов на европейский манер, – может, они напоминали родителям цветочные каскады на склонах королевского парка Стромовки в любимой нами Праге. Однако на следующий день альпийские горки были оперативно срыты и перенесены на новую дачу Арвида Яновича. Агротехник объекта “Горки-10” Сергей Иванович, виртуоз своего дела, видимо, испытывая неудобство перед новыми хозяевами, мгновенно соорудил на опустевшем месте добротные советские клумбы из банальных петуний, бархатцев и бегоний, казенность которых, к сожалению, так и била в глаза.

Тень Арвида Яновича (недаром его звали призраком) преследовала нас еще много лет. Он был очень высокого роста, а мы, Зимянины, все маленькие. В доме к каждой спальне прилегала отдельная ванная и уборная. Так вот, все толчки были приподняты над кафельным полом сантиметров на 10–15 за счет деревянного пьедестала. Сидишь на троне – ноги вечно болтаются, как у Гулливера в стране великанов.

Но даже когда и эту старую “сталинскую” дачу с ее диковинными нарощенными толчками, каких я больше никогда не видала, через год снесли и на ее месте возвели новую, шикарную, “модерную”, как говаривала мама, призрак не давал нам покоя. Так, вся территория (и немалая), прилегавшая к дому, была окольцована асфальтовой дорожкой для пешеходных прогулок – терренкура, и по ней “хозяину” надлежало размеренным шагом прогуливаться до и после работы. И примерно через каждые сто метров стояли скамейки, рассчитанные на такого гиганта, что, когда задницей я сползала на самое дно желоба, пятки касались края скамейки! А у Пельше тут, видимо, были коленки…

Эти лавки так и не поменяли, да никто на них особенно и не сидел, и они проторчали по всему кругу до следующего “хозяина” – Анатолия Ивановича Лукьянова.

С главного пешеходного круга отходили тропинки, тоже заасфальтированные и ведущие в лес. По другим, натуральным тропинкам ходить не рекомендовалось, так как между кустами была коварно натянута проволока – на уровне между щиколоткой и коленом: видимо, ловушка для диверсанта-злоумышленника.

Фантасмагорическое впечатление производили звуковые сигналы, то и дело раздававшиеся с пульта “красноармийца”. Скорее всего, таким образом он прослеживал путь объекта наблюдения: по территории были разбросаны небольшие локаторы, вроде двух квадратных лопат друг напротив друга, черенками не до конца воткнутых в землю. Наверное, каждому локатору соответствовал свой звук, но мне, несмотря на мое музыкальное любопытство, за все годы как-то неудобно было спросить об этом “красноармийца” или хотя бы заглянуть, что делается на его немудреном пульте, усеянном цветными лампочками.

Грибов в лесу было довольно много, и отец, заядлый грибник, даже тут (или, наоборот, именно тут), в этой резервации, находил грибные места. На кухне целлофановый мешочек с добычей от него принимали, надо думать, без восторга: ужас отравления, я думаю, весьма логично витал на всех таких дачах. Так что не знаю уж, долго ли такие грибы вымачивали или вообще заменяли их другими, заказанными на правительственной базе.

Спальня для основного контингента

Итак, однажды летом мы с мужем привольно пожили на этой барской даче. Был тут и кинозал, он же бильярдная, с большим экраном, где на журнальном столике перед диваном лежал толстенный, сантиметров в десять, перечень фильмов, изданный на мелованной бумаге, как мадонны Рафаэля, в идиотически торжественно-синем тяжелом переплете с золотыми буквами.

Можно было заказать что угодно, а также не вошедшие сюда любые наши и западные новинки. Для затравки мы начали с ностальгического: муж заказал мне “Хеппенинг в белом”, а я ему – скромного (был в прокате), но жутко смешного “Оскара” с Луи де Фюнесом. Дальше мы по нахалке попросили “Иисус Христос – суперзвезда”, потом “Волосы” Формана, “Томми” Рассела… Все наши невероятные желания выполнялись, и это казалось сном.

Позже я поняла, что киномеханик и сам был заинтересован в том, чтобы посмотреть что-нибудь этакое (он тем самым становился носителем ценной информации, недоступной для других). Кроме того, каждую дачу обслуживал свой киномеханик, они обменивались между собой впечатлениями, и их маленькая доблесть состояла в том, что “хозяину” можно было предложить что-то новенькое или особо ценное, что обычно крутилось в Москве на таких дачных показах.

Несколько раз я замечала, что кроме механика в окошечко смотрит кино еще и “красноармиец”, покидавший свой лампочно-музыкальный наблюдательный пункт ради “идеологической диверсии”, как назывались тогда все не шедшие у нас западные фильмы. Здесь, на даче, нам либо показывали их с переводом, записанным прямо на звуковую дорожку, либо присылалась аннотация с подробным содержанием на страничку.

Когда старую дачу снесли (в процессе нашу семью переселили в гостевой одноэтажный коттедж, но все с той же прислугой) и построили новую, я поняла, что такое роскошь в советском понимании.

Новый спецобъект не выглядел большим, но внутри казался огромным; он был полон лесного аромата, простора, летом не чувствовалось разницы между домом и улицей – воздух был одинаково чист и свеж. Затрудняюсь сказать, сколько там было комнат. Может – двадцать, а может – и сорок. Из просторного холла размером с небольшую советскую трехкомнатную квартиру можно было пройти в бильярдную или в большую комнату отдыха с круглым столом и камином (который никогда не топили), куда по моей просьбе привезли рояль, совершенно разбитый, но все-таки настоящий.

На первом же этаже была одна хорошая спальня с современной большой светлой туалетной комнатой (окно, ванна, биде и т. д.). Помню, была там комната, в которую я даже ни разу не удосужилась заглянуть.

Огромная столовая с длинным столом персон на тридцать – точный ее аналог весь мир увидел в ново-огаревской хронике в 1990 году. Я даже вздрогнула: не на “нашей” ли даче снимали переговоры?

Меня больше всего в столовой поражали не ее размеры, и не безукоризненно белоснежные накрахмаленные скатерти, и не шикарные свежесрезанные букеты, которые Сергей Иванович, как и овощи, выращивал в своих теплицах где-то на горе. Поразили чашечки кузнецовского фарфора, крохотные, со светящимися от своей тонкости стенками. Они красовались в застекленном шкафу, можно было брать и пользоваться, чего мы, конечно, не делали, а потом и вообще перестали обращать на них внимание.

Хотя я не права: меня поразили не сами чашечки, а то, что их до сих пор никто не спер, стояли они все шесть, комплект, а ведь можно было “разбить” и списать…

Думаю, это было последнее наследие дореволюционного барского хозяйства. Ведь, побывав на нескольких “объектах”, нельзя было не заметить, что госдачи строились на высоком солнечном месте в живописном лесу – на месте, облюбованном когда-то каким-нибудь помещиком. Как христианские храмы строились на месте капищ.

Столовая соединялась мудреными проходными помещениями (чтобы запахи не проникали) с большой кухней, посередине которой стояла огромная электрическая плита, эдакий раскаленный стол с одной гладкой металлической поверхностью – где хочешь, там и ставь кастрюли и сковородки (где-то я уже видела такую… да, в детстве, в Праге, на миллионерской вилле!).

На втором этаже жилой площади было еще больше: лестница поднималась в холл с камином (снова мертвым), возле которого, всегда мешая при уборке, живописно торчали щипчики, металлические стеки и прочие соответствующие причиндалы. Страсть к каминам у спецградостроителей (при постоянном стреме охраны – пожар, проникновение в дом и т. д.) так и осталась мне не понятной.

Направо была самая большая, очень просторная, метров 60–70, спальня, очевидно, для “основного контингента”, как выражалась обслуга в этой среде, но папа с мамой предпочли две более скромные спальни рядом друг с другом, и вся роскошь основной пришлась на долю мою и моих маленьких детей. Серебряные портьеры с богатым узором были той же ткани, что и кресла под старину. Кресла эти обладали удивительным свойством – их практически невозможно было сдвинуть с места, а когда мы навалились втроем – едва подвинули, но грубые ножки – деревянные чурбаки – поцарапали паркет! А ведь это уже было время, когда в продаже появились югославские гарнитуры, где здоровенные креслища легко катались на колесиках по любой поверхности! Значит, мастерили наши умельцы, повторяя модель из какого-нибудь западного каталога, нисколько не заботясь о функциональности мебели.

Портьеры с трудом удавалось раздернуть и задернуть – они просто были нанизаны на стальной тросик. Тем не менее последнее обязательно приходилось делать вечером, так как окна были огромные, “красноармийцы” не дремали, время от времени делали обход, и мне совсем не хотелось, чтобы они потешались, увидев меня в окне в одном лифчике, и потом долго хихикали, коротая холодную ночь.

Вообще что-то нелепое было в том, что люди старались обставить этот дом побогаче, пошикарнее, имея, наверное, малое представление о подлинном комфорте. Или их скрытая ненависть к нам, будущим обитателям, зарядила тут все предметы?

Так, из моей спальни одна дверь вела в шикарную ванную комнату кофейного цвета, где вся арматура была финская. Краны имели необычную форму. Причем из одного текла только холодная, из другого – только горячая вода. В ванне из-под крана – холодная, из душа оригинального изгиба – кипяток.

Самым замечательным предметом тут было, конечно, биде, в котором это деление на две воды было особенно ощутимым. В нем разве только ноги можно было ополоснуть, и то виртуозно исхитрившись.

Что же касается мебели, то я выяснила, что она была изготовлена (во всяком случае, обивка) по спецзаказу в реставрационных мастерских Ленинграда, которые восстанавливают обстановку старинных дворцов. То-то мне показалось, что я уже видела такую ткань благородного узора на экскурсии в замке Бирона в Латвии.

Все комнаты независимо от того, жили в них или нет, ежедневно убирались. Свойство женщин, работавших на госдачах, было таково, что их никогда не было ни видно, ни слышно – почти как в сказке “Аленький цветочек”. Разве что “хозяйке” вдруг требовалась сердобольная собеседница. Это были идеальные слуги! Порядок поддерживался вроде как сам собой, окна и зеркала сверкали на солнце, нигде ни пылинки, ни разбросанных вещей, даже когда по дому носились маленькие дети.

Стоило пожить на даче больше двух дней (а мы с детьми бывали там в субботу – воскресенье) – этот тихий ненавязчивый порядок околдовывал: никто не гремел ведрами, не гудел пылесосом, не звякал посудой, не шаркал веником – все делалось по щучьему велению. Иногда буквально приходилось встряхиваться и говорить себе: это – не реальная жизнь, это морок, обиталище сомнамбул, убаюканных сиренами. Бежать отсюда!..

И я возвращалась в Москву.

Евгений Водолазкин

Трудности существуют для того, чтобы их преодолевать

После третьего курса киевских студентов-филологов отправляли пионервожатыми на ЮБК. Произносилось это в три слога: Ю-Бэ-Ка. Так звучит первый гром или соло на барабане. Так восточные люди произносят слово “юбка”.

ЮБК – Южный берег Крыма.

Не знаю, почему для этого благословенного места было выбрано такое обозначение, но факультетское начальство называло его только так: ЮБК. Возможно, оно считало, что три неблагозвучных слога вкупе с суровым словом “лагерь” не дадут нам расслабиться. Недели за две до отъезда на доске объявлений был вывешен адрес педагогической практики: поселок Гурзуф, п/л “Жемчужинка”.

Получив красные галстуки и оформив санитарные книжки, мы готовились к встрече с пионерлагерем. Авиабилеты в Симферополь были куплены университетом еще полтора месяца назад. Накануне вылета отъезжающих напутствовал парторг факультета.

– Рано или поздно вы столкнетесь с трудностями, – предупредил он. – Но трудности существуют для того, чтобы их преодолевать.

Трудности действительно возникли – причем гораздо раньше, чем мог предположить парторг. Поездка в Крым состояла почти исключительно из трудностей. И, разумеется, их преодоления.

Началось с того, что я и мой однокурсник Владислав на самолет опоздали. В пионерлагере ждали нашего срочного прибытия, о чем сообщала посланная Владиславу телеграмма. В ней говорилось, что отсутствие сразу двух вожатых нанесет ущерб воспитательному процессу “Жемчужинки”.

Более того, к этому процессу не могли приступить и вожатые, уже прибывшие в лагерь: у них не было санитарных книжек. Чтобы ни одна из них не потерялась, все книжки перед отъездом решили передать одному ответственному человеку. Таким человеком тогда казался Владислав. “Мы ошиблись в выборе и вручили наши санитарные книжки не тому, – подводила итог телеграмма. – Положение – хуже не придумаешь”.

– Придумаешь, – сказал, помолчав, Владислав. – Они еще не знают, что сумку с книжками я потерял.

Он сообщил, что отправляется на поиски сумки, я же, по его мысли, должен был срочно лететь в Крым. Важно было, чтобы долетел хоть кто-то из двоих. Мы напоминали себе мушкетеров, которые, уменьшаясь в количестве, везли подвески королеве. Сравнение, конечно, хромало, поскольку сумка с санитарными книжками на подвески никак не тянула. Кроме всего прочего, сумку еще требовалось найти.

Время поисков Владислав не мог оценить даже приблизительно, поскольку накануне посещал много разных мест. Прежде чем искать сумку, ему требовалось установить эти места. Обзванивая очевидцев, он пытался выяснить, где вчера был с сумкой, а где – уже без.

Вылететь в Симферополь мне не удалось: билеты были раскуплены на месяц вперед. И тогда я вспомнил об Артуре, летчике гражданской авиации и моем соседе по подъезду. Не знаю, на что я надеялся. Тем июньским вечером, когда пилотам, скажем прямо… Ну да. Не оставалось ничего другого, как обратиться к летчику Артуру.

Я позвонил в его дверь, но мне никто не открыл. Между тем в квартире явно кто-то был: из-за двери раздавались разные неавиационные звуки. Меня просто не слышали. Я нажимал на кнопку звонка с такой силой, что она в конце концов влипла и звонок теперь звучал без перерыва. Минут через пять дверь начала судорожно дергаться. Не оставалось сомнений, что ее пытались открыть, забыв при этом о замке.

Наконец замок щелкнул, и с последним сотрясением дверь открылась. Кнопка звонка немедленно вернулась в прежнее положение. Войдя, я увидел летный экипаж в полном составе – включая стюардесс.

– Только что приземлились. – Летчик показал на накрытый стол и пригласил садиться.

Узнав о моих неприятностях, этот человек пообещал что-нибудь придумать. В гостях я просидел часа два или три, но к теме моего вылета больше никто не возвращался. Глядя на стюардесс, я удивлялся тому, как они не похожи на небесных ласточек, порхающих по салону самолета.

Под популярную в те годы песенку ансамбля “Баккара” стюардессы показывали, как правильно обращаться с ремнями безопасности. Для наглядности использовали ремни авиаторов. Когда я уже собрался уходить, Артур отцепил руки стюардессы от своего ремня и сказал, что поедет со мной в аэропорт. Этот летчик был человеком долга.

Когда мы вышли на улицу, я помог ему сесть в такси. И хотя состояние Артура скорого вылета мне не обещало, удивительным образом в аэропорту ему удалось взять себя в руки. Распорядившись следовать за ним, летчик Артур провел меня по каким-то коридорам, и мы оказались на летном поле.

Нас обдало прохладным ночным ветром. Прижав к голове фуражку, Артур двинулся к ближайшему самолету, от которого уже отъезжал трап. Я не был уверен в том, что этот самолет летит в Симферополь, но ничего не спросил. В тот момент мне хотелось куда-то улететь. Неважно куда.

Помахав водителю трапа, Артур вернул самоходную конструкцию на прежнее место. Через мгновение в двери показалась стюардесса. Поднявшись по трапу, летчик что-то коротко ей сказал и показал на меня. Несомненно, на стюардесс “Аэрофлота” мой сосед имел особое влияние. Меня посадили на какое-то откидное кресло, и самолет начал выруливать на взлетную полосу. Когда машина оторвалась от земли, я не удержался и спросил у стюардессы, куда мы летим. Оказалось – в Симферополь.

Через день в пионерлагерь прибыл Владислав. Без сумки – ее найти не удалось.

– Ты понимаешь, что теперь мы лишены санитарных книжек? – спросила старшая пионервожатая Эльвира. – А какие- то люди, наоборот, очень даже легко ими воспользуются.

Владислав кивнул. Он с трудом представлял себе таких людей, но кивнул. Он был не в том положении, когда можно возражать. Оценив смирение Владислава, Эльвира улыбнулась:

– Ладно, прорвемся.

Никогда не теряла присутствия духа.

На следующее утро мы поехали в ялтинскую поликлинику восстанавливать санитарные книжки. Сидели в полупустом дребезжащем автобусе, и в окна вливался душистый влажный воздух. Наверное, в нем и в самом деле было что-то растворено, потому что меня охватило чувство счастья. Я встал под открытый люк и наслаждался воздушным потоком.

В поликлинике мы прошли все необходимые осмотры и анализы, включая такую деликатную процедуру, как мазок. Через некоторое время нам требовалось приехать за результатами и получить восстановленные книжки. Это время мы обходились без них. Директор лагеря, подполковник в отставке, допустил нас к работе под свою ответственность. Пока же распорядился есть лук и чеснок. Сказал, что ест чеснок каждый день.

– А целоваться как? – пошутила Эльвира. – После чеснока-то?

– Отставить поцелуи, – ответил подполковник.

После признания подполковника в слабости к чесноку вопрос Эльвиры казался ему бестактным. Получалось, что жизнь его проходит без поцелуев.

Когда мы приехали в Ялту во второй раз, Эльвира велела всем сесть на скамейки возле поликлиники и отправилась разговаривать с врачами. Я любовался ее маршевым шагом. Именно так, шлепая сандалиями, она подходила по утрам к знамени на флагштоке и поднимала его под скрип ржавой проволоки.

Вскоре Эльвира вышла и тем же шагом направилась к нашим скамейкам. Строго посмотрев на нас, сказала:

– Я так и знала, что у кого-то обнаружатся глисты.

Все молча смотрели на Эльвиру.

– У кого? – спросил Владислав, которому терять было нечего.

Эльвира бросила еще один строгий взгляд.

– У меня.

Бедная Эльвира.

Мы молча тряслись от смеха, но девушка напомнила нам, что легких путей никто не обещал.

– Это всё из-за меня, – вздохнул Владислав. – Перед полетом у тебя не было глистов.

Все согласились, что – да, перед полетом не было, а после полета были: это ли не загадка? И кого же могла теперь винить Эльвира – “Аэрофлот”? Владислава?

Она пожала плечами:

– В чем-то все мы здесь недоработали.

Распорядившись ждать ее, Эльвира снова направилась в поликлинику. Ее не было довольно долго. Мы опять сидели на скамейках и смотрели, как гора Ай-Петри постепенно скрывалась в облаке.

Когда в дверях поликлиники показалась Эльвира, в руке ее была небольшая коробка. Она приближалась к нам танцевальным шагом, потряхивая коробкой на манер джазовой мараки. Наша коллега не отстранялась от работы при условии ежедневного приема таблеток. Именно они отбивали внутри коробки победный ритм.

Как нам рассказала на обратном пути Эльвира, она дошла до главврача поликлиники. Сообщив ему, что является комсомолкой и старшей пионервожатой, Эльвира, по ее словам, потребовала выдать ей санитарную книжку.

– Жизнь так устроена, милая, – задумчиво сказал глав- врач, – что глисты посещают и членов ВЛКСМ, и даже старших пионервожатых. В данном случае их, вероятно, привлек ваш идейный уровень.

– Так, – выдохнула Эльвира. – И где же выход?

– Выход в таких случаях один. – Подмигнув, врач протянул ей коробку с таблетками. – Будем надеяться, что в течение недели ваши гости им воспользуются.

Всю неделю Эльвира и в самом деле не расставалась с коробкой. И хотя о результатах она благоразумно не докладывала, в ее победе никто не сомневался. Впрочем, на этой неделе хватало событий и без Эльвиры.

В одну из ночей девочки договорились мазать мальчиков зубной пастой. Часов около двух ночи, с тюбиками наперевес, они пробрались в соседнюю палату и беззвучно взялись за дело. Большого времени это не потребовало, но в последний момент кто-то из них зацепил стоявшую в углу металлическую вешалку. Покачнувшись, вешалка упала на кровать пионера Крючкова. Не просыпаясь, Крючков встал, поднял вешалку и опустил ее на голову пионерки Пивнык.

Прибежавшие на грохот вожатые включили свет. На кроватях пестрым индейским племенем сидели мальчики. На полу лежала злосчастная вешалка. Рядом с вешалкой, вся в крови, сидела Пивнык.

Потом приехала скорая и забрала Пивнык в травмпункт. Проглотив порцию таблеток, с ней поехала Эльвира. Часа через два они вернулись. Голова Пивнык была обмотана бинтом. На повязке темнело пятно проступившего йода.

Утреннюю линейку начали без поднятия флага. Подполковник сказал, что в присутствии таких пионеров ему стыдно поднимать советский флаг. Его слова сопровождались загадочным окончанием “мля”. Помолчав, он кивнул Эльвире, чтобы та продолжала: самому ему слов не хватало.

Эльвира велела Крючкову выйти из строя. Крючков, как и положено злодею, вразвалку подошел к пионервожатой. Он стоял, опустив одно плечо, и смотрел на окружавшие площадку кипарисы. Я видел их всех, как на старой фотографии – скособоченного Крючкова, Эльвиру, подполковника и раненую Пивнык.

– Ты знаешь, что сказали врачи? – спросила Эльвира у Крючкова.

– Знаю.