Брошенные тексты. Автобиографические записки

1979

11 октября

Начинаю свои записки. Черт возьми! Пришла мысль начать дневник. Хватит ли меня? Во всяком случае, сейчас горю. Общеизвестно, что у всех «великих» были свои дневники. К таковым себя не причисляю (мне всего 15 лет). Хотя Моцарт в это время уже был великим, Пушкин тоже. А я — простой человек, с простой психологией, которую эти страницы должны выдержать. Итак, уже десять минут как 11 октября. Сижу за своим столом. Вадик пошел в ванную мыться. Сегодня наш день рождения. Пишу поздравление брату, но пока получилось написать только о себе.

Да, я не Пушкин, не Коперник, не Блок я и не Галилей. Простой советский парень Верник, горжусь фамилией своей. Страна великая Россия и Леонид Ильич родной в меня вложили столько силы, такое небо надо мной, что не могу я не гордиться, и слезы счастья лью о том. Страна, ты будешь мной гордиться! Когда? Когда-нибудь потом… Я буду третьим ЭмИльичом!

Скажу Вадику, что это о нем…

Сколько же всего случилось в этой комнате. Синие, подвыцветшие, не очень плотные шторы закрыты. Рядом с моим столом — точно такой же стол Вадика. Но на нем все аккуратно: ручки в пенале, лежит альбом, в который Вадик вклеивает вырезки из «Театральной жизни», из программок спектаклей, из журнала «Советский экран». Уже не знаю, какой это его альбом по счету. Дальше книжные полки, которые перекочевали к нам из родительской спальни. Особенно выделяются свежими обложками, полученные на днях в обмен на макулатуру «Три мушкетера» и «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя» А. Дюма.

Вдоль стены — моя кровать. Уже выдвинута в ногах часть, в которую вставлены две подушки, ее удлиняющие. Головой к ней вдоль другой стены — кровать Вадика, такая же точно. На синих, как мама их называет, «шаляпинских обоях» плакат с Ириной Скобцевой. Над моей кроватью афиша. С Кириллом Козаковым дурачились, и он сделал несколько моих фотографий с гитарой и надпись: «Игорь и Ко приглашают на концерт, который состоится там, где пожелает любезный зритель». Вот и вся комната. Нам сегодня исполняется по 16 лет.

Брат, ты помнишь историю нашу? Я приплыл, ты лишь пробовал плыть. И сегодня хочу, как и раньше, нашу встречу я опередить, на минут на 15, не дальше.

Хотел написать ему большое стихотворение, но глаза слипаются. Завтра первый урок — химия. Домашнее задание даже не пробовал сделать. Вообще ничего не понимаю. Алгебру не понимаю, геометрию, физику. Учительницы во время урока переходят на какой-то неведомый мне язык. Не понимаю ни слова. Но все претензии — к родителям. Родители, что-то вы не доработали, когда нас с братом зачинали. Не с ним, с Вадиком все в порядке! А со мной.

26 октября

Утром во время второго урока открылась дверь в классе, где шел урок математики, и вошла Бэла, сестра папы, со словами: «Я на минутку, Раиса Сергеевна. Как Игорь себя ведет?» — «Безобразно», — ответила та.

Я сидел за третьей партой рядом с Таней Долматовой. Бэла подошла ко мне и ударила по щеке: «Снимай часы». Я снял часы с руки, она выхватила их: «Мерзавец!» И вышла из класса. Стыдно и смешно. Она подарила мне эти часы на день рождения со словами: «Будь человеком и живи 120 лет».

15 ноября

Днем приходила Бэла и сказала, что задыхается здесь, в нашей с Вадиком комнате, и надо сделать маленькую форточку. Я ей говорю: «Открой окно». А она: «Я не могу слышать этот шум с проспекта Мира». — «Тогда терпи». Бэла сказала, что уходит.

Меня ждал суп, а она говорила и говорила. «Бэла, каждое твое слово — это тепло, уходящее из моего супа».

16 ноября

Бэлочка, дорогая моя, сегодня вечером ближе к полуночи я надвинул шляпу с узкими бортами на глаза, пересек проспект Мира и залез на фонарь, который давно уже облюбовал из своего окна. Сорвав с соседнего дерева ветку, я стал стегать ею железный столб, представляя себя наездником. Краем глаза я заметил, что подо мной на тротуаре образовалась темная толпа. Потом увидел, что по ноге фонаря ползет какой-то человек в фуражке, с погонами и отчаянно свистит в свисток. Далее, после короткой борьбы, я почувствовал, что выбит из седла и падаю вниз. Больше ничего не помню. Сейчас сижу за железной решеткой. Мне дали 15 суток за хулиганство со словами: «Фонари не лошади, а мостовые не место для скачек». Что ж, теперь я согласен с этим. Но тогда разве мог я соображать что-либо, когда в голове моей пульсировала одна мысль — завтра день рождения Бэлы! Кстати, три восклицательных знака не вылетели и до сих пор сидят у меня в голове.

23 ноября

Встретился с Наташей после недельной разлуки. Она пришла сказать, что пора ехать домой, но провожать ее не надо. Села в вагон метро и уехала. Сижу теперь в комнате и маюсь.

Метро советское, славься! Сегодня в твоей обители человека, убитого страстью, обидели.

24 ноября

Сегодня был в театре, смотрел спектакль Анатолия Васильева «Взрослая дочь молодого человека». Я в восторге. Хочу быть писателем, режиссером, актером. Не просто хочу, а не могу без этого.

Пустые улицы Москвы, люблю я вас в такое время, когда фонарь, как глаз совы, мигает в ночь попеременно. Я вас люблю за тишину, за это сердцу однозвучье, за воздух чистый, без простуд, за воздух, сотканный из губ, за случай. Когда, бессоницей томим, брожу я меж деревьев рыжих, пустые улицы Москвы, мне кажется, что я вас слышу. Мне кажется, что где-то там во тьме дворов играет внятно оркестр незримый до утра, про то, что так понятно…

Написал песню. Сижу на кухне. Все давно спят. На гитаре поэтому играл тихо-тихо. Сквозь матовое стекло в двери видел, как мама подошла, постояла немного и ушла в спальню…

25 ноября

Вечером сел за фортепиано, решил вспомнить то, что играл на экзамене в восьмом классе, «Лунную сонату» Бетховена. Вадика все хвалят, он прилежный. Он усидчивый, я не усидчивый. А в восьмой класс (про который говорят «для особо одаренных» или для тех, кто хочет продолжать музыкальную карьеру) почему-то меня взяли, а не Вадика. Надо, конечно, почаще садиться за инструмент, а то забываю тебя, старый приятель, изменяю тебе с гитарой.

Однажды к нам в музыкальную школу № 1 им. С. Прокофьева, где преподает мама, приезжал Святослав Рихтер. Невозможно было оторваться от его рук. Я смотрел на его пальцы. Он играл мощно, стремительно и вместе с тем как-то необычайно легко. Рядом сидели Вадик, мама, все педагоги музыкальной школы, а как будто в зале сидел один человек. Мы все были совершенно ошеломлены. Наверно, вот такие впечатления формируют человека. Чайковский говорил: «Вдохновение — это такая гостья, которая не любит посещать ленивых». Я думаю, он говорил о внутренней дисциплине. О том, что композитор каждый день должен брать в руки нотную бумагу, перо и писать, не дожидаясь вдохновения. Вот сижу, жду, когда придет мое вдохновение. Не приходит.

Я сижу. Я полон впечатлений, и ноль-ноль пятнадцать на часах. Муза не садится на колени. Может, потому, что я в трусах?

17 декабря

Суббота. Сегодня днем папа сказал, что будем смотреть видеопленки, которые он снимал летом в Паланге. Уже вечер. Наконец, папа кричит очень торжественно и взволновано: «Идите сюда! Анечка, закрой, пожалуйста, шторы». Затем вешает на карниз маленький экран: «Прошу всех садиться». Я, Вадик, мама и Слава садимся на диван. На столе куча пленок, папа нанизывает на проектор одну бобину, другую, затем протягивает пленку между ними, выключает свет и включает проектор. На белом экране появляются черные полоски, извиваются, двигаются вниз, наконец, появляется мама в цветном брючном костюме с зонтиком. Она идет на камеру и посылает воздушные поцелуи. Внезапно пленка обрывается. Папа говорит: «Одну секундочку!» Включает свет, макает кисточку в клей, склеивает оборванные концы пленки и вставляет ее обратно. «Пожалуйста, выключите свет», — вдохновенно говорит он. И вот уже папа с мамой бегут по пляжу, взявшись за руки, вбегают в море, хохочут, папа целует маму. Они в резиновых шапочках. Пленка рвется. «Да что такое?» — говорит папа. Вновь зажигает свет, склеивает пленку, вновь вставляет в проектор. Такой вот киновечер.

27 мая

Закончили 9-й класс. Что делать три месяца — непонятно. Вернее, все известно. На выходные папа снимет зеленый чехол с красной «копейки», прикрутит зеркала бокового вида и щетки на лобовое стекло, которые лежат в квартире, пока всю неделю «Жигули» скучают во дворе. Папа вкрутит прозрачный, с пчелой, набалдашник на рычаг коробки передач, зальет бензин из двух канистр, хранящихся на балконе (одна на 10 литров, другая на пять). В квартире уже неделю дикий бедлам, мама собирает по вечерам вещи для переезда в Салтыковку на дачу. Пакует. Заворачивает в простыни. Складывает в чемоданы. Всюду пакеты с посудой и вещами. Мы с Вадиком сказали, что хотим в августе поехать в Адлер. На что родители ответили: «Для этого нужно что-то сделать». Дима Муханов рассказал на днях, что устроился работать на лето в булочную. Я сегодня пошел в магазин, где обычно покупаем хлеб и сахар, и договорился, что месяц буду работать там по 6 часов в день. Больше нельзя, так как несовершеннолетний. Надо будет разгружать машины, принимать лотки с хлебом и булками, коробки с печеньем и конфетами, короче, всю кондитерку. Сказали, что заплатят половину взрослого оклада, 45 рублей. Еще сказали, что хлеб можно будет брать домой, а иногда булки и даже конфеты. «Пошли, посмотришь, где, что и как. И кстати, машина пришла, поможешь грузчикам», — сказала заведующая. Я в чем был (халат не предложили) принимал лотки. Их подавали из грузовика, а я вместе с другим рабочим нес их в помещение для хранения кондитерских изделий. Там угрюмая, выпившая тетя Галя, женщина без каких бы то ни было признаков возраста, в синем халате с нарукавниками и в резиновых сапогах, показывала, что куда ставить. «Я кому тебе сказала, сюда неси», — повторяла она. Так что я здесь еще и русский язык подучу!

5 июня

Были с родителями в Большом театре. Маме в музыкальной школе выдали четыре билета на «Спящую красавицу». Я, наверное, очень люблю балет, и «Чайковский», но он конечно, гений, но в первом действии перед антрактом уснул. В антракте в буфете папа купил всем по бутерброду с красной икрой и по конфете «Белочка». А в прошлом году мы ходили на «Лебединое озеро» и в антракте ели эклеры. Помню, стоял у оркестровой ямы и смотрел, как музыканты настраивают инструменты. Потом сел рядом с Вадиком, вышел дирижер, махнул палочкой и шевелюрой, заиграли скрипки и как будто Петр Ильич присел рядом. Потом на сцену вышла Плисецкая и все остальное потеряло смысл. Она гениальна. Рядом танцевали другие балерины, двигались в такт музыке, делали какие-то па, но их словно не было.

Придешь в театр — все пленяет, и запах сцены и кулис, и пыль на стульях восхищает, и ножки миленьких актрис. Театр свят, а тут в бинокли, глаза раскрыв и в 1000 линз, глазеют, испуская вздохи, на ножки миленьких актрис. Но не позволю вам. Моя! Она одна, хоть и советская! Границ не знает, да, МайЯ Плисецкая.

1980

18 апреля

Родители никогда ничего от нас не скрывают. На семейных советах, в которых мы с Вадиком и Славой принимаем активное участие, обсуждается все. Наш с Вадиком голос учитывается не всегда, но, по мере взросления, становится все более громким.

Иногда мы становимся свидетелями того, как родители в очередной раз решают, как дотянуть до зарплаты. Это при том, что папа — главный режиссер Литдрамвещания Всесоюзного радио, а мама совмещает три ставки: концертмейстера, педагога в музыкальной школе и преподавателя в детском саду.

Вчера на таком совете мама сказала, что в прошлом месяце вернули деньги в кассу взаимопомощи и уже надо брать опять.

Мама, конечно, дипломат высочайшего уровня. Так гениально выстраивать отношения в семье может только она. Если папа говорит по телефону, мама рядом, с ручкой и бумагой в руке. Она слушает беседу и корректирует разговор. Стремительно пишет свои замечания, показывает папе, тот кивает головой, а мама уже пишет следующую мысль. И так довольно часто. Папа говорит в гостиной по красному телефону с белым диском. Иногда мама участвует в беседе негласно, из спальни. Там голубой телефон, тоже с белым диском. После окончания разговора мама приходит к папе и дает оценку услышанному. И его это не смущает. Это правило их жизни. Все вместе.

В доме всегда уют. Мама потрясающе готовит борщ, жаркое и гречку. На этом ее кулинарные способности и фантазия исчерпываются. Это скучное для нее занятие, она создана для высокого искусства. А папа — гениальный муж. Может, он и догадывается, что в других семьях в кулинарный репертуар входят еще какие-то блюда, и, может быть, даже их много, но каждый раз, как в первый, он с восторгом хвалит мамин борщ и жаркое в горшочках.

22 апреля

Без стеснения папа с мамой используют детский труд. Особенно в очередях. Силы распределяются следующим образом: в одну папа ставит меня, в другую — Вадика, а в третью встает сам. Единственное развлечение, пока в одиночестве стою, упираясь в чей-то угрюмый затылок, — это «охота за мелочью». Я говорю тому, кто стоит за мной, что отойду на минутку, и иду туда, где еще одна бесконечная очередь в кассу. Как-то папа, расплачиваясь, уронил монету, я нагнулся ее поднять и под кабиной кассы в узком темном пространстве увидел несколько монет. Подобрал их, папе отдал его 5 копеек, а остальные — это был мой улов, оставил себе. И теперь каждый раз, когда мы в магазине, я подхожу к кассе, роняю заготовленную заранее копейку и проверяю свой «тайник». Если повезет и уборщица, которая тоже «караулит мелочь», еще не успела вымести ее из-под кабинки с кассиром, то из магазина я ухожу не с пустыми руками. Папа тратит, я «зарабатываю».

25 апреля

10-й класс. Это ужасно. Скоро конец беззаботным веселым дням, прекрасной школьной компании. А главное — конец той неведомой нити, которая последние год-полтора связывала нас всех, роднила.

Жизнь, конечно, манит. Просторы, конечно, огромные. И в шестнадцать лет юношеское сердце преобладает над уже не младенческим рассудком. Но хочется все попробовать, надкусить каждую вишенку и выплюнуть косточки.

Школа останется в памяти, как милый, старый, добрый приятель, которому нес свои «трагедии», свои страсти. Останется школа с повседневностью, с первой любовью и разрывом, с лучшим другом, ссорами и обидами, юмором, теплотой, наивностью, чудачеством… Как знать, будет ли у меня еще такое? Но пока что впереди месяц экзаменов, а потом: мечта, цель, смысл — театр!

Но хватит. Слишком много лирики, пора продолжать соблюдать хронологию. 25 апреля — еще один день из дневника Верника Игоря; года рождения 1963-го, ученика 10-го класса «А» 287-й школы.

День был такой же, как и многие предыдущие. После первого урока сразу в 38-ю комнату на «Петровку 38», названную так в честь нашего классного руководителя Петровой Евгении Васильевны. Миг — и включен проигрыватель, миг — и звучит музыка, миг — и я танцую. Среди своих. На другой перемене встретился с восьмиклассницами: три симпатичные девочки, они часто прячут мой портфель. Однажды мне принесли его, вынув из унитаза. Остроумно. Сегодня он был нанизан на вешалку. Думаю, в школе сейчас трудно найти человека (с 8-го по 10-й класс), который бы не знал имени моего и фамилии. Иногда это приятно, когда какая-нибудь девочка, спускаясь с лестницы, крикнет: «Пока, Игорек!» А иной раз скучно, хочется свежего, нового. Вообще, я в себе замечаю такое свойство — мне нужно чем-то или кем-то поражаться. Иначе жизнь теряет смысл и интерес. А через определенный срок хочется уйти в себя, стать мрачным, чтобы затем с еще большей силой почувствовать прелесть неизведанного.

На уроке математики после 20 замечаний я, наконец, смолк. На химии минут пять искал портфель. На литературе юморил. Домой мы возвращались с Вадиком, провожаемые на некотором от нас расстоянии восьмиклашками. Лейла, кажется, влюблена в меня. Я на одном из танцевальных вечеров увлекся ею. И это дало ей повод, вероятно, думать о чем-то большем. Если так, то мне очень жаль.

26 апреля

Встал чуть позже обычного. Воскресенье. Очень душно. Завтра третий тур в ГИТИСе. Самое серьезное испытание за все время. А у меня дурацкий настрой, что провалюсь. А если нет — победа. Сделаю для этого все, но настроение до обидного не то. Тем более, что в ГИТИС пойду после того, как в школе будем писать 6-часовую работу по литературе.

27 апреля

Как и следовало ожидать, после 6 часов, пока писал сочинение на тему «Как вы понимаете смысл названия комедии А. Грибоедова „Горе от ума“» дико болела голова, чувствовал себя бесформенной лепешкой.

Жара. Четыре часа дня. ГИТИС шумит. Слушает Владимир Андреев, он набирает курс. Иду в третьей десятке. Едва переступил порог аудитории — забилось страшно сердце, во рту пересохло, руки холодные. Ребята, которые наблюдали в окно, говорили потом, что я изменился в лице, так волновался. «Верник Игорь Эмильевич, пожалуйста». Выхожу. «С чего начнете?» «Евгений Евтушенко „Картинка детства“», — говорю. Начинаю читать — и с каждым словом рот все более отказывается подчиняться. Немеют десны, губы как каменные, не двигаются. Караул! Во рту пустыня, мой язык — кактус. Под конец фразы стиха, мне кажется, буквально сливались в один неразборчивый звук. Наконец, последнее слово. Мне предлагают воды. И я скачущей походкой (так я хожу, когда очень волнуюсь или хочу выглядеть выше) подхожу к графину и пью. Возвращаюсь — и я уже другой человек.

Читаю кусок прозы — «Дуэль» Пушкина и Кюхельбекера. Смеются. Читаю басню. Смеются. В общем, я допущен к предконкурсной консультации. Вот так, еще один шаг вперед.

28 апреля

Немного о братской любви. Я заметил, что Вадик, когда чего-то очень хочет, но знает, что если это получит, то, значит, не получу я, смущенно улыбается и молчит. Он вроде и не настаивает, но и не говорит: «Возьми себе». В Москву приехал «Бони М», и нам достали один билет. Я сказал Вадику: «Иди ты». У него на лице появилась смущенная улыбка. Он ужасно обрадовался. Хотя ему было неудобно передо мной. Вадик вернулся счастливый, раскрасневшийся, и сказал, что весь концерт ужасно переживал из-за того, что я не мог получить такого же удовольствия. При этом я смотрел на него, видел восторг и не видел следов переживания. Еще Вадик рассказал, что в какой-то момент рядом с ним люди начали вставать со своих мест и танцевать. «И я, Игорь, когда они запели One way ticket,[2] тоже встал и танцевал!» — говорит с восторгом мой застенчивый, расстроенный за меня брат.

Вадик пошел на концерт в светло-бежевом батнике, который папа привез из Венгрии, и в коричневом костюме производства Польши (нам купили два одинаковых в «Детском мире», в отделе для юношей и девушек). А еще был в темно-коричневых остроносых туфлях, ужасно модных. Мы их купили в «Доме обуви» на проспекте Мира. Папе позвонила знакомая продавщица и сказала, что утром будут продавать румынские туфли, но очередь надо занимать уже сейчас. Мы с Вадиком побежали к магазину, было часов 8 вечера, и там уже стояло человек сто. Зима. Ночью стало намного холоднее. Мы достояли до утра, меняя друг друга. Попеременно бегали домой погреться, выпить горячего чая. Мама оставила на столе большую трехлитровую банку варенья из черной смородины. Каждое лето родители в августе покупают черную смородину, моют ее, потом раскладывают на простыне на столе, чтобы она просохла. Потом в тазу перетирают с сахаром. Когда папа и мама уже теряют сознание от монотонности происходящего (деревянной скалкой нужно толочь ягоды и сахар до тех пор, пока они не растворятся друг в друге), родители зовут нас с Вадиком. Ненавижу это занятие. Мама говорит: это витамины на весь год. А вот сейчас это варенье очень кстати. Я быстро съедал две-три ложки, надевал теплые носки. Ноги ледяные. В квартире уютно, тепло. За окном ночь. На крыше дома напротив лежит снег. Черные окна. Все спят. Так неохота на улицу! Но надо идти, там Вадик. И там «наши» туфли. Только бы не раскупили 42-й размер! Мы вошли в магазин около 10 утра. По такому «счастливому» случаю родители разрешили нам не идти в школу. Я не поверил своим глазам, когда увидел эти ботинки. Я видел такие в немецком журнале, кажется, Burda, который принесла недавно в школу Ирка Мягкова. Девчонки собрались на перемене и смотрели напечатанные в нем выкройки плиссированных юбок. Счастье все-таки есть, потому что есть наш размер! Мы купили четыре пары. Когда еще так повезет!

29 апреля

Шел из школы, солнце греет, снег тает, течет ручьями. Перед домом огромная лужа, еще чуть-чуть и лягушки заведутся.

На пруду одном под старость бедный аист занемог, полюбил лягушку аист, но не съесть ее не мог. Он возлюбленной лягушке все нашептывал на ушко: «Боже, как несправедливо наш устроен белый свет, ведь известно, что мой ужин составляют лишь лягушки, но, что более обидно, также завтрак и обед». А красавица лягушка возводила очи вверх, надрывала плачем душу и от слез кидалась в смех. Все кляла себя не кушать, предлагала съесть подружек, пусть дурнушек, но лягушек, а ее все ж не губить. Но, увы-увы, дурнушек аист съел на прошлый ужин, а последнюю, о, ужас, вдруг случилось полюбить. Не поддавшись нежной страсти и красавицы слезам, проглотил лягушку аист, поднял вверх и сделал «ам». И сказал: «Так было нужно». И еще раз: «Да, так нужно, если б я ее послушал, то б, наверно, умер сам». Но, насытившись немного, одинокий, одноногий, съев любимую в итоге, аист тот сошел с ума. Вот история какая, неприятная для дам. Я же, слезы слов глотая, побегу в Универсам.

30 апреля

Сегодня в школе танцевальный вечер. Попросил у мамы нейлоновый цветной батник. Уже пару раз она давала его мне. Он пахнет ее духами, но никто не поймет, что это не моя рубашка и что она женская. Я надеваю ее под школьный пиджак, так не видно вытачек. Майя, дочь бабушки Эсфири, привезла эту кофту в подарок маме из Италии. Ну почему у нас такие вещи не продаются? Я думал об этом, когда Марик, брат Майи, отдал мне свои сапоги на каблуках с узким носом и короткое темно-синее полупальто на пуговицах в два ряда. Почему он назвал эти вещи старыми? Они же как новые. Я хочу их носить все время, но надеваю только в особых случаях. Сегодня надену.

Если б был я маленьким, как маленький гном, я носил бы маленький портфель, и в портфеле том носил бы маленький том, в котором бы стихи писал для фей. О феи мои, женщины, как я люблю пол прекрасный ваш, я все мимозы, розы, слезы, грезы вам отдаю за только то, что существует пол ваш! Если б был я маленьким, как маленький гном, и умел комариком летать, я бы на лету мог и ночью и днем женщин незаметно целовать! О, аленькие губки моих маленьких фей, о, сладкие уста! Я не устану, не устану повторять вам и петь, как я люблю, о мои феи, вас!

Написал эти стишки вчера на уроке физики, а вечером набросал мелодию на гитаре. Сегодня спою ребятам.

1981

30 января

Завтра у Славы и Юли свадьба. Мне кажется, он счастлив, и она действительно любит его. Надо поговорить с Вадиком, в чем пойдем на свадьбу.

Песню пою вам, Ростислав и Юля! Глядя на вас, хочется бежать в далекий зеленый лес, где ландыши качаются и звенят росой, где птицы поют, как Робертино Лоретти, где все дышит счастьем, как ваши лица и сердца. Розы на мантию твою опускаю, Судьба! Ты искусная, перевернула мир и ввергла два сердца в вечную муку, в вечное счастье любви. Ты соединила их руки, ты пронзила их глаза, ты нашла их. Я отдаю вам мир, молодожены. Отдаю его вам таким, какой он есть: сумбурный, пестрый, грубый и ласковый, враждебный и любящий. Я отдаю его вам для яркого пути, для борьбы и побед.

5 февраля

В 21.00 закончилась репетиция во МХАТе спектакля «Так победим!». Я набрал себе столько персонажей в массовке, что еле успеваю переодеться. Бежать надо на третий этаж, там переодеваются студенты. Днем в перерыве свалился там на бушлаты и шинели, уснул. Встал как новенький. Ефремов с Сан Санычем Калягиным репетировали финальный монолог: «Не сворачивать, не сворачивать, так победим!» В одном месте Калягин «споткнулся», я хотел подсказать, знаю уже этот монолог наизусть, но остановил себя. Куда меня все время несет?

После репетиции поехал в Софрино. Это, конечно, сумасшедшее место. У меня наступила бешеная пора — влюбляюсь, увлекаюсь. Нравилась Ира… изящная, умненькая, но чего-то не хватало. В 11 вечера был там, танцевали сначала в баре, потом пошли в номер, там выпили. Потом пошли в другой, танцевали, затем в третий — там пели. Я взял гитару и зашел в 319-й номер, и там была Мила. Долго говорили, пели, было часов 5 ночи. Я вышел, потом вышла она. Я ее обнял. Она учится на 5-м курсе в мединституте, ей 22 года. Мне 17.

Чего только мы не говорили друг другу! Она сказала, что не узнает себя. Как прекрасно стоять у окна в холле на третьем этаже, не замечать шаркающую уборщицу, храпящего на диване товарища и глядеть друг другу в глаза. Потом пошли ко мне в номер, я устал страшно. Она раздела меня, уложила в постель, принесла второе одеяло, накрыла им, сама села рядом. Я засыпал и просыпался, а она сидела и нежно меня гладила, потом легла ко мне. Через полчаса постучалась дежурная, которую я попросил разбудить меня — надо было ехать на репетицию к 10 утра. Мила дала свой телефон. Я говорю: «Боюсь, не запомню». — «Если захочешь, запомнишь».

Она ушла, а я все твердил про себя ее номер: 339–59–81. Хочу ее видеть, но все время приходит мысль — а что потом? Лучше не думать об этом. Но в подсознании, как два стража, стоят воспоминания о прежней любви.

Как страсть мою зарифмовать? Я вас хочу, пока чуть-чуть. Меж тем двуспальная кровать мне вместо сердца бьется в грудь. И воспаленный страстью мозг лишь обнаженной видит вас во весь ваш рост, во весь ваш лоск, во весь ваш профиль и анфас.

6 февраля

Вадик сегодня признался мне, что влюбился в Таню Чистову. И я вижу, что он ей нравится. Ночью Таня пришла к нам в номер. Его кровать с одной стороны комнаты. Моя — с другой. Я отвернулся к стене, попытался уснуть и не смог. Они лежали обнявшись и, кажется, спали.

Мой милый брат, мой дорогой, ну вот и ты на той дороге, где, если сделан шаг ногой, потом несутся сами ноги. Дорога вечная любви без опыта и без оглядки. Мой милый брат, ступай, иди, распутывай ее загадки. Над ними будешь биться ты, но ни одной не разгадаешь. Когда-нибудь поймешь и ты, что ничего не понимаешь. Когда ж захочется бежать — не верь в примеры. Будь счастлив, брат. Будь счастлив, Вадь, в тебя я верю.

7 февраля

Я скучаю. Скучаю по сумасшедшей, нежной, отчаянной атмосфере Софрино. Сколько уже всего связано с этим местом. Пионерский лагерь. Студенческие каникулы. Дружба с Кириллом. Признания в любви. Поездки на лыжах. Прогулки днем, ночью. Ужин в столовой. Гитара и песни до утра. Танцы в баре. Обиды. Выпивание в номере. Мила. Рита. Шкура. «Адидас». Влад Листьев и Саша Любимов. Вася Стрельников. Борецкий. Бася. Томушкина. Сестры Поповы.

Здравствуйте, друзья мои давние, юности софринской рыцари, мы разлетаемся птицами на расстояния дальние. Я еще помню тепло ваших губ, я еще помню сердцем вас! Но уже начат тот маршрут, где никогда не будет вас. Здравствуйте, воспоминания наших печалей и радостей! Нам суждено расставание, так на прощание — здравствуйте!

13 июля

После окончания второго курса мы с концертной программой поехали в свои первые гастроли. Автобус, как в пропасть, летел в Зарайск. Полшестого утра, когда уже за окном рассвело, красный «Икарус» остановился у желтого здания гостиницы. Разминаясь, заправляясь и расправляя припухшие лица, двенадцать человек вышли из автобуса, кивая водителю с благодарностью. Разбуженная и от того раздраженная консьержка долго кричала: «Мест нет, гостиница одна». Когда поняла, что мы коллектив из Москвы, засуетилась, забегала со словами: «Сейчас, сейчас, только дождемся 8 утра». Мы разложили чемоданы и сумки в тесном фойе, вышли на улицу. Нам предстояло прожить в этом маленьком городе двадцать дней и дать двадцать концертов в близлежащих совхозах. Будем играть отрывки из пьес, читать стихи, петь песни, я цыганскую…