Господин мертвец. Том 1

«Боже всемогущий!»

«Не угадал».

Легкий смешок.

«Я думал, мне в голову попала бронебойная пуля. Ты обеспечил мне мигрень на весь остаток дня».

«Ноющий мертвец жалок, Дирк. Помни об этом».

«Не трать мое время, люфтмейстер. Местные ребята того и гляди на всякий случай вобьют мне в сердце осиновый кол и похоронят в ближайшей воронке с Библией в руках, пока я болтаю с тобой».

«Я думал, это средство от вурдалаков».

«От рассеянных мертвецов тоже годится. Какого черта ты меня вызвал? Я уже шел обратно».

«Ты сам хотел, чтобы я предупредил тебя, когда ваш дорогой мейстер заявится в расположение полка».

Верно. Он совсем забыл об этом.

«Значит, тоттмейстер Бергер уже здесь?»

«Прибыл две минуты назад. У нас ушло четыре часа, чтобы вытянуть его бронированную развалину из грязи. Отвратительные дороги. Немного помяли одну гусеницу. Брюннер обещал исправить».

Ощущение от разговора с люфтмейстером было необычным, наверно даже слишком необычным для того, чтобы можно было назвать его приятным. Это было, словно… Дирк однажды попытался сформулировать свои ощущения. Это было так, словно невидимый собеседник, чьи слова рождаются у тебя в голове, говорит, стоя на улице в звенящий двадцатиградусный мороз. Его слова, покидая рот, превращаются в облачка пара, состоящего из тысяч ледяных снежинок. И это облако мелко искрошенного льда влетает сквозь ухо внутрь твоего черепа и рассыпается там, высвобождая замерзшие слова.

На самом деле Дирк знал, что принцип работы воздушной связи люфтмейстеров не имеет с этим ничего общего. Хозяева воздуха просто образовывали акустический канал, своего рода невидимый провод, по которому звук доставлялся прямо во внутреннее ухо адресата. Говорят, к этому ощущению можно привыкнуть, если общаться с люфтмейстерами на протяжении долгого времени. А еще говорят, что от этого может рано или поздно треснуть голова. Дирк не собирался проверять.

Он хорошо помнил одного французского пехотинца, который вломился в землянку люфтмейстера Хааса в октябре прошлого года. Здоровый был парень, на голову выше самого Дирка. С винтовкой в руках. Он радостно оскалился и поднял ее, готовясь пригвоздить Хааса к стене здоровенным штыком, как булавкой прикалывают к подушечке бабочку. Дирк рванул из кобуры «Марс», понимая, что ему ни за что не успеть. Штык был слишком близко к беззащитной магильерской шее.

Люфтмейстер Хаас отчего-то не стал уворачиваться или хвататься за пистолет. Он просто взглянул на этого француза – как-то по-особенному взглянул – и тот вдруг выронил винтовку. Он даже успел вскрикнуть, зачем-то прижав руки к ушам. А потом его голова лопнула, как воздушный шар, вроде тех, что покупают детям на ярмарках. Шар, который надули слишком сильно. Была голова – и нет. Только вся землянка заляпана свежей дымящейся кровью, а по полу рассыпаны чьи-то зубы. «Давление, – сказал тогда Хаас. – Внутри черепа оно тоже существует. Я просто организовал ему прямой разговор с Богом». Дирк не понял, но интересоваться не стал. Он лишь укрепился во мнении, что любые отношения с магильером чреваты самыми неприятными последствиями. Чему он сам был примером.

«Ты уже представился здешнему сеньору-владетелю?» – поинтересовался Хаас. В его вечно сонном голосе не было особенного интереса. Как и прочих эмоций – люфтмейстер, подобно своим собратьям, если и был способен испытывать эмоции, редко позволял себе их выказывать.

«Да. Оберст фон Мердер. Очень милый старик. Пригласил Бергера к себе в гости на пять часов. Кажется, завтра готовится война».

«Я передам ему, Дирк, – пообещал Хаас. На несколько секунд он замолчал, и Дирк собирался уже мысленно окликнуть его, заметив, что не очень-то удобно изображать эпилептика, когда магильер вновь заговорил: – Уже передал. Старик просит тебя зайти к нему, как только вернешься».

«Зачем?»

«Спросишь у него сам».

«Хорошо. А теперь вылазь из моей головы!»

«Как скажешь».

Опять смешок.

Обрыв связи произошел так резко, что Дирк едва удержал равновесие.

Глава 2

Первый попавшийся мне мертвец был удивительно спокоен. Сидел с истлевшей сигаретой во рту прямо за разбитым пулеметом и как-то снисходительно поглядывал на меня, живого. Потом мне не раз встречались такие же, и в Гудермесе, и позже. Мертвецы вообще спокойная публика, но иногда им свойственно позубоскалить над живыми.

Вячеслав Станкевич, «Семь шестьдесят два»

Когда он вернулся к тому месту, где около двух часов назад оставил броневик, там все разительно переменилось.

И «Мариенваген» и грузовики исчезли. Судя по тому, что никаких следов вокруг видно не было, его «висельники» постарались на славу. Первичная траншея была уже почти готова. Под руководством Карла-Йохана второй взвод закончил основную работу и теперь насыпал брустверы и маскировал их дерном. Кое-где уже успели соорудить лисьи норы и перекрытия в три-четыре слоя из земли и дерева. Конечно, на роль серьезного укрепления траншея пока не годилась, но Дирк подумал о том, что, если французам вздумается пристрелять свои полевые орудия по живой мишени, их ждет серьезное разочарование.

При его появлении кто-то крикнул, и мертвецы, бросив лопаты, стали строиться. Дирк лишь махнул им рукой, и те вернулись к работе. Лопаты мелькали в их руках, как лопасти авиационного двигателя. Профиль траншеи менялся на глазах, и Дирк позволил себе постоять несколько минут, наблюдая за оживленной работой. Никакому взводу было не по силам возвести рубеж так быстро, за считаные часы.

День выдался теплый, но никто из солдат не снял кителя, некоторые лишь закатали рукава. Бледные лица были совершенно сухи, ни капли пота. В работе не принимали участия только штальзарги, их огромные ковшевидные руки, вооруженные обоюдоострыми когтями, здесь не годились. Слишком уж неуклюжи для такой работы. Да и попробуй заставь штальзарга копать, если ты не тоттмейстер… Кейзерлинг расположил великанов своего отделения поодаль, и те возвышались неподвижными серыми статуями, равнодушно глядя себе под ноги.

– Все в порядке, ефрейтор? – спросил Дирк у Карла-Йохана, подходя ближе.

– Так точно, – отозвался заместитель, – успеваем. Между прочим, у нас уже почин.

Сам Карл-Йохан не работал, лишь наблюдал за тем, как орудуют лопатами другие.

– Умудрились ухлопать лягушатника? Да где ж вы его раздобыли? Мы всего два часа как расположились.

– Второе отделение постаралось, – ухмыльнулся обычно серьезный Карл-Йохан.

– Юнгер, конечно?

– Он.

Юнгер негласно считался лучшим снайпером взвода, так что Дирк не собирался удивляться. Это было в его манере.

– Но до французских позиций километров пять.

– Наблюдатель на нейтральной полосе. В воронке сидел. Две тысячи триста метров. Я сам запись в снайперской книжке заверил. Точно в яблочко.

Юнгер, как и прочие снайперы, предпочитал использовать на больших дистанциях громоздкий «T-Gewehr», тринадцатимиллиметровое противотанковое ружье, обладающее невероятно сильным боем. Тяжелая бронебойная пуля, способная с близкой дистанции пробить двадцать миллиметров танковой брони, попадая в человеческое тело, не оставляла раненых. Но Юнгер был требователен даже к себе, так что «в яблочко» бил при любой возможности.

Дирк подумал о том, что французам еще повезло – противотанковое отделение Херцога расположилось где-то на заднем краю только наметившегося укрепрайона «Веселых Висельников», иначе бы давно включилось в соревнование и одним наблюдателем для французов бы не закончилось. У противотанковой винтовки модели «Т» небольшой ресурс ствола, но танки штурмовой роте «висельников» попадались довольно редко, поэтому тоттмейстер Бергер время от времени разрешал ребятам Херцога развлечься.

– Передай Юнгеру мою благодарность. Но если он еще раз возьмется за оружие до того, как подготовит рубеж, поставлю его таскать ящики с патронами.

– Ясно.

– В остальном все тихо?

– Практически. – Карл-Йохан показал большим и указательным пальцами что-то маленькое, размером с пистолетную гильзу. – Были три делегации. Из двести четырнадцатого.

– Превосходно. Хорошо же в полку за порядком следят, если нижние чины бегают, как тараканы белым днем… Без осложнений?

– Все чисто. Как узнали, кто мы, улепетывали быстрее, чем от лягушатников накануне.

– Добро. На будущее – делегации гонять к черту. Они нам тут еще устроят… Спасибо, хоть не солдатские комитеты. Хотя и до этого дойдут рано или поздно.

Дирк сел на корточки и взял со свежего бруствера горсть земли, сам не зная зачем. Земля была прохладной и липкой. Неудивительно для апреля в этих краях. Он покатал слизкие комья по ладони. Ощущение было неприятным, но запах свежей земли успокаивал.

Карл-Йохан истолковал этот жест по-своему.

– Хорошо бы углубиться, – сказал он. – До заката успеем.

– Ни к чему. Я думаю, уже завтра мы будем сидеть во французских окопах. Мейстер не из тех, кто медлит. Вы знаете мейстера.

– Я знаю мейстера.

– Пойду к нему. Доложусь.

Как из-под земли выскочил Шеффер, молчаливый и исполнительный денщик. Дирк позволил ему двигаться следом, на некотором удалении. Польза от этого вряд ли была, но Шеффер в глубине души полагал, что его задача – сопровождать своего унтера в любой ситуации и в любое время суток. Разубедить его в этом было невозможно, Дирк не особенно и пытался. Нравится виться хвостом – пускай. Иногда, когда возникала необходимость быстро передать указание кому-то из командиров отделений или соседних взводов, Шеффер справлялся с этим лучше любого курьера из отделения управления Зейделя.

Дирку не требовалось спрашивать, где тоттмейстер Бергер. Он ощущал присутствие своего мейстера безошибочно, как магнитная стрелка компаса ощущает северный полюс. Или как собака чувствует, где находится хозяин.

Дирк уверенно направился к неглубокой впадине, поросшей редким, но достаточно густым орешником. Расположить там пункт управления было неглупой идеей, Зейдель выбрал верное место. Конечно, отсюда до передовой добираться добрый час, зато французская полевая артиллерия не представляет особых хлопот, да и пули в случае чего залетать не будут. Для мертвецов особой роли нет, но живые люди любят спать в палатке, а не в сырой земле или провонявшем бензином танке.

– Эй! – окликнули его справа. – Куда спешим, унтер?

Голос был знакомым, и Дирку не пришлось тратить много времени, чтобы вспомнить его обладателя.

– Отто, где ты, черт побери? Опять закопались в землю, как кроты?

Он уже заметил высунувшегося по пояс из замаскированной траншеи человека в такой же, как и у него, форме унтера, и теперь корил себя за то, что не разглядел того раньше.

Отто Йонер, командир первого взвода, считал себя специалистом по маскировке. Раньше он служил в саперных частях и в глубине души полагал солдатскую лопату не меньшим оружием, чем карабин. «Солдат – как червяк, – поговаривал он обычно. – Чем глубже зароется, тем меньше шанс, что угодит на корм рыбам». Ему удалось довести эту идиому до своего взвода, и при малейшей возможности первый взвод окапывался первым во всей роте, демонстрируя завидную сноровку. «Сердца» не просто умели махать лопатами, они делали это со знанием дела, всякий раз так превосходно маскируя позицию, что обнаружить ее можно было, лишь пройдясь сверху.

Дирк с удовольствием оглядел произведение их рук. Рубеж был замаскирован мастерски. Сверху на свежие траншеи были наброшены маскировочные сети, всегда подлатанные и соответствующей расцветки. Но Йонер не забыл и о надежности своих полевых укреплений. Там, где подчиненные Дирка успели соорудить навесы от огня и «лисьи норы», «сердца» создали несколько блиндажей, противоосколочные перекрытия и основательные брустверы. Дирк не удивился, обнаружив загодя отрытую запасную позицию.

Подобный рубеж мог выдержать без особенного вреда плотный огонь тяжелых гаубиц в течение нескольких часов.

– Мне бы на твоем месте было жаль всякий раз покидать такое теплое гнездышко, – сказал он, подходя ближе. – Половина Фландрии уже перекопана вами всплошную.

Отто Йонер усмехнулся в ответ.

– Когда удача входит, ум выходит, Дирк. Догадываюсь, что мейстер вознамерится атаковать, по своему обыкновению, на рассвете, но вряд ли он согласовывает свои планы в штабе лягушатников. Если они опередят нас с ударом, я предпочитаю иметь подготовленную для боя позицию.

– Не опередят. Уверен, сейчас они спешат оборудовать наши окопы под себя. Французы чувствуют контратаку. Тут и дурак почувствует.

Йонер выбрался из траншеи одним быстрым гибким движением, как большая кошка.

– Прогуляемся вместе до штаба? – предложил он. – Мне тоже надо повидать мейстера.

– Я не против компании.

Они зашагали вместе, оставив Шеффера следовать за ними беззвучной тенью. Даже в расположении роты денщик был вооружен, как для боя – гранаты на ремне, «трещотка» в руках и шипованная траншейная палица на боку. Попытки Дирка объяснить настойчивому Шефферу, что в телохранителях он не нуждается, всякий раз терпели крах. Шеффер был из той породы молчаливых людей, которые редко открывают рот, но, приняв решение, держатся его до последнего, не тратя времени на споры. Конечно, тоттмейстер живо вправил бы ему мозги, но Дирк предпочитал разбираться с подчиненными самостоятельно.

Однажды Кристоф Ланг, командир третьего взвода «Веселых Висельников», имел неосторожность при тоттмейстере Бергере посетовать на то, что его заместитель слишком болтлив. Бергер лишь бросил на бедолагу взгляд – и челюсть того свело такой судорогой, что еще две недели он не мог открыть рта. «В следующий раз я заставлю тебя отрезать язык собственными руками», – сказал тоттмейстер Бергер. И все окружающие поняли, что это не было шуткой или преувеличением.

Это был хороший урок. Но со своими подчиненными Дирк старался разбираться самостоятельно.

Сам он предпочитал передвигаться налегке, не имея никаких вещей, кроме унтеровской планшетки и привычной кобуры с «Марсом», но Йонер прихватил с собой небольшую книжицу и теперь на ходу листал страницы. Чтение было давней страстью командира «сердец». Никому не постижимыми путями он умудрялся добывать книги там, где их отродясь не видели. Его походная библиотека занимала четыре увесистых вещмешка.

– Опять беллетристика? – спросил Дирк с вежливым интересом.

– Что? Нет. Не совсем. Хочешь послушать?

– Не знаю. Проза?

– Стихи. Тебе понравятся. Да вот…

Йонер откашлялся и, перевернув несколько страниц, своим мягким поставленным баритоном продекламировал:

Ты после смерти, милая, живешь:Кровь льется в розах и цветет в весне.И всё же…Очей твоих сиянье в небесах.Твой звонкий смех в журчании ручья.И всё же…В закате трепет золотых волос.В рассвете – груди белые твои.И всё же…Невинность – в белом серебре росы.И нежность – в белоснежной пене волн.И всё же…Душа твоя – прозрачный лунный свет…И вздохи моря вечером: всё – ты.И всё же!..[10]

– Недурно, – сказал Дирк. – Но этот человек ни черта не знает о смерти, если пишет такое.

– Он поэт, а не солдат. Ему позволительно. Это Стивен Филипс.

– Англичанин?

– Кажется.

– Тогда на твоем месте я бы спрятал эту книжонку подальше. Нагрянет инспекция – еще упекут за распространение вражеской агитационной литературы.

Они рассмеялись. Звучащий в унисон смех двух человек посреди перепаханного воронками поля прозвучал неожиданно мелодично, хоть и неуместно.

Дирку нравилось общество Йонера, и он полагал, что ощущение это было взаимным. Йонер умел быть жестким и решительным командиром, он полностью соответствовал своему званию и среди «висельников» считался одним из лучших унтеров. Неудивительно, что он уже полтора года командовал первым взводом, «сердцами». В бою это был другой человек. Решительный, нерассуждающий, грозный, словно древний кровожадный гунн, перешагнувший многовековую пропасть. Его взвод обычно вспарывал вражескую оборону, как траншейный нож гнилую ткань мундира. Пленные после них оставались редко. Но вдали от грохота орудий унтер-офицер Отто Йонер мог быть совсем иным – эрудированным собеседником, ценителем литературы и просто внимательным слушателем.

– Будет еще хуже, если эту книжку увидит мейстер, – сказал бывший сапер. – Он может не удержаться от показательного примера. Поднимет какую-нибудь помершую два года назад пейзанку и покажет… золотые волосы и белые груди. Хотя вряд ли. Ротштадт в пятнадцати километрах, если не больше. Разве что у лягушатников на передовой есть проститутки… Я бы не удивился.

– Он еще жив? – спросил Дирк.

– Кто?

– Этот твой… Стивенс.

– Филипс. Нет. Умер в пятнадцатом году.

– Подумай, было бы интересно, если бы мейстер поднял его.

– Что ты несешь, Дирк? Он же умер не на передовой, а где-то в глухом тылу. Может, в самом Лондоне.

– Да без разницы, я просто к примеру. «Ты после смерти, милая, живешь…» Я думаю, собственная смерть помогла бы ему получше поразмыслить над этой темой. Кто знает, может, после этого он написал бы иное стихотворение, куда более жизненное?

– Мертвый поэт – это всегда пошло. Вряд ли он создал бы что-то стоящее.

– Как знать, Отто, как знать?..