- Пенсионерка. Живет с внуком.

- А родители внука?

- Он сирота. Ему восемь лет, и вы над ним патронировали.

- Они материально нуждаются?

- Нисколько. Она получает пенсию на себя и внука, и кроме того у нее там свой дом, сдает комнаты дачникам. И мы снимаем у нее комнату на целый год. У нее до сих пор стоят наши лыжи.

- Я часто у нее бывала?

- Каждую неделю.

- Может, для Купцовой это была комната свиданий?

- Не думаю, я ведь сам туда мог приезжать в любое время.

- И я дружила с этой старухой?

- У нее отличная память, она многое помнит, умеет хорошо рассказывать, и вы могли часами говорить с ней. Думаю, что и у вас не было от нее секретов.

- Странно... Я бы хотела навестить ее.

- Если вы намерены заново знакомиться со всеми, с кем когда-либо встречались, у вас не хватит жизни.

- Но ведь я дружила с этой дамой. Нельзя же пренебрегать дружбой.

- В последнее время у вас был разлад.

- У меня, вероятно, был тяжелый характер. Ни с кем я не уживалась...

- Дело в том, что примерно за месяц до так называемого вашего превращения вы предложили ей продать ее дом, а нашу квартиру сменить на большую площадь, так, чтобы она жила с нами.

- И она не согласилась?

- Дело еще в том, что вы хотели усыновить ее внука.

- Час от часу не легче!

Ветровое стекло покрылось мелкими брызгами, пошел дождь. Щелчок - и заработал механический "дворник". Анна, глядя в размытый полукруг, размышляла. Купцова - эгоистичная, тщеславная женщина - делает научную карьеру, отказывается от мужа, заводит связь с кинорежиссером, а потом, когда ее утверждают на главную роль, отказывается от съемок, делает попытку усыновить чужого ребенка и доводит своего любовника до смертельного шока. Сумбур! Мелькнула догадка:

- Я сама не могла иметь детей?

- Если вы сомневаетесь в своей физической полноценности, можете успокоиться: вы и сейчас можете нарожать кучу потомства.

- Почему же у нас не было детей?

- Сперва я не хотел, поскольку наша жизнь еще не благоустроилась, а потом... вы сами отказались.

- Чтобы впоследствии усыновить чужого ребенка?

- Не знаю... Не понимаю...

По-видимому, этот разговор раздражал Глухова, хотя внешне он по-прежнему сохранял спокойствие. Он повел машину в обгон грузовика-фургона. Анна увидела за боковым стеклом совсем близко от себя деревянный борт весь в белесых потеках и грязное колесо. В этот момент грузовик вильнул, и Анна, инстинктивно зажмурившись, прижалась к Глухову. Грохнул удар. Глухов резко затормозил. Анна открыла дверцу и почувствовала боль в плече. Она вышла на тротуар и остановилась, чувствуя приступ дурноты. Глухов, скользнув по сиденью, выскочил вслед за ней, обхватил ее бережно:

- Что с тобой?

Она подняла взгляд, увидела совсем близко его тревожные, почти отчаянные глаза и опустила веки.

- Нет, ничего, Алексей, - сказала она еле внятно.

Медленно проходил испуг, она стояла, не двигаясь, и так покойно ей стало в этом нежном и покровительственном объятии. Может, и не надо больше думать о прошлом и настоящем, а во всем довериться этому человеку. Извечное стремление женщины принадлежать мужчине: жажда покровительства даже в самой волевой, самой свободной женщине... Но в сознании был другой образ, и Анна отстранилась. Глухов отпустил ее.

- Что у тебя? Дай я... - Он вынул из кармана платок.

И только тут Анна почувствовала на щеке ползущую теплую струйку. Она взяла окровавленный платок из его руки:

- Ничего, царапина.

Глухов с невозмутимым видом смахнул тряпкой осколки стекла с сиденья и сел за руль. Анна села рядом. Кто-то из прохожих заглянул через выбитое стекло.

- Вам надо в травматологический пункт, - услышала Анна совет, но Глухов дал газ, и они поехали дальше.

- Может быть, действительно заехать в травматологический? - спросил он.

- Нет, ничего. - Анна рассматривала лицо в карманное зеркальце. - Царапина маленькая, и плечо немного ушибла. Я, кажется, назвала вас Алексеем?

Глухов усмехнулся одними уголками губ:

- Каренин, как и Вронский, тоже был Алексеем.

Анна, держа в руке зеркальце, посмотрела сбоку на Глухова. Опять он стал механизмом. Но это не Каренин. Она еще чувствовала его бережно обнимающие руки. Этот человек мог быть и страстным и нежным. Могла ли она быть счастлива с ним? А с Игорем? Нет, не Вронский ее удерживает. Купцова. Это она, насильственно внушив ей какие-то свои категории, сковала ее действия, мысли, желания. Она держит ее в этом психологическом пространстве, лишая ее собственной воли. Зачем? Создав для себя толстовский образ, она отказалась от роли в кино. И, отказавшись от естественного материнства, пыталась усыновить чужого ребенка. Зачем? Зачем? Как понять?

Это был тот самый полковник милиции, которого она видела в отделении во время своего побега из клиники института. Без милицейской фуражки он выглядел старше. Глубокие лоснящиеся залысины, лоб в морщинах, взгляд неподвижный, как будто работа ему до смерти надоела.

- Дело уже закрыто, - сказал он, поставив локти на стол и сцепив пальцы.

- Но это новая улика.

- Против Купцовой?

- Да.

- Значит, против вас.

- Да. Я - Купцова.

- Научные эксперты утверждали, что хотя вы психически абсолютно здоровы, однако не можете отвечать за поступки женщины, которой были прежде, поскольку у вас полностью изменена психика.

- Изменился состав преступления. Следствие трактовало это как несчастный случай. Но последние наши исследования показали, что эмоциональная накладка на существующую связь недопустима, так как приводит к смертельному шоку. Значит, это было убийство.

- Вы сами сказали, что исследования проведены в последнее время. Значит, Купцова об этом не знала, и убийство было непреднамеренным.

- Непреднамеренное, но все же убийство.

- Я не вижу. причин возобновлять следствие. Скажите, зачем вам это нужно?

- Я пользуюсь всеми правами, которых добилась Купцова. Меня, правда, понизили в должности, поскольку я не обладаю ее знаниями, но у меня ее диплом, я живу в ее квартире, пользуюсь ее вещами. Она совершила убийство, и я отвечаю за него.

- Моральный фактор. Юриспруденцией вообще не предусмотрен ваш случай.

- Что же мне делать? - спросила она.

Полковник не отвечал. Он пристально изучал Анну.

- Как же мне жить? - спросила она.

- Живите как живется.

- Вы сказали о моральном факторе. По-русски это называется - грех. Кто ж его снимет с меня?

- Я, - после паузы ответил полковник.

- Как это?

- А вот так. Снимаю с вас моральную ответственность за преступление, совершенное Купцовой. Точка. Вас устраивает?

- Не знаю...

Полковник улыбнулся:

- Я говорю серьезно. Снимаю с вас моральную ответственность и беру ее на себя. Беру на себя все грехи Купцовой.

- Зачем?

Полковник все улыбался.

- Просто вы мне нравитесь, Анна Каренина.

Анна сухо поблагодарила и вышла из кабинета. Игорь ждал ее в условленном месте у памятника Пушкину на Площади искусств. С деревьев сухо падали листья. Игорь сменил наконец свои любимые джинсы на такие же узкие брюки. Поверх свитера на нем была красная куртка.

- Тебе не идет красный цвет, - сказала Анна вместо приветствия.

- Оделся в тон тебе. - На Анне был красный суконный костюм.

- А мне красное к лицу. Помнишь, у Толстого, когда Анна явилась в черном туалете, дамы зашептались: "Ведь она в этом платье вся желтая!"

- Дамы - зловреды.

Они сели в сквере на крайнюю скамью, и Анна без предисловия начала рассказывать про то, как она обнаружила в плаще рабочую кассету и что на ней было записано. Дойдя до эротических сцен, Анна приостановилась и попросила закурить. Она старалась не пропустить ни одной сцены, сохраняя последовательность сменяющихся информационных пластин. Говорила она ровным голосом, смотрела прямо перед собой и только изредка взглядывала на Игоря. Очевидно, он переживал чувства близкие к тем, которые испытывала она сама, воспринимая эту запись. Пересохшие губы его приоткрылись, щеки горели. Потом Анна рассказала о сцене в кабинете следователя.

Когда она закончила рассказ, воцарилась пауза. Мимо проходили воркующие влюбленные парочки, прошла группа молодых парней, и все они с интересом посмотрели на Анну, совсем как тогда, когда она шла по платформе, слыша позади шум приближающегося товарного поезда.

- Что же ты притих?

Игорь взял ее за руку. Руки у него были горячие и сухие.

- Это была не ты. А я люблю тебя.

- Может быть, ты хочешь на мне жениться? Или стать моим любовником?

- Ты должна немедленно развестись.

- Зачем?

- Чтобы стать только моей.

- Господи, опять эти категории девятнадцатого века! Твоей собственностью?

- Нет, не собственностью, женой. Все, что ты рассказала, я уже знал. Конечно, не с такими подробностями. У тебя были и другие связи, о которых ты, может, и не знаешь.

- Не сомневаюсь. И ты хочешь к ним присоединиться?

- Не говори так. Ты же другая.

- Мы воспринимаем в людях их физическую сущность - тело, лицо. Они остались. А что касается психики, так это дело самой личности: чужая душа - потемки.

- Я люблю тебя такую, какая ты сейчас есть.

- Анну Каренину?

- Да.

- Ты же не влюбился бы в эту девицу. - Она указала на проходящую поодаль некрасивую девушку. - И не влюбился бы в старуху. Ты любишь в первую очередь внешность.

- Метафизика!

Она посмотрела ему в глаза. Они были у него светло-серые, большие, а брови чуть поднимались к вискам. Опять захотелось дотронуться до его светлых волос, падающих на лоб, провести рукой до затылка, взять в ладонь русую волну, круто загибающуюся над воротником. Он что-то прочел в ее глазах и привлек ее к себе. Анна отстранилась. Как ни приятно было бы очутиться в объятиях этого молодого любящего мужчины, но Анна сдержалась. Она отняла свою руку, сказала:

- Я не хочу, чтобы ты стал еще одним, очередным.

- Я не буду очередным. Никого не было. Я буду только одким.

- Ты мне нравишься. Мне с тобой хорошо. Но этого мало.

- Ты не любишь меня?

- Нет. Дай еще сигарету. - Она опять закурила. - Очевидно, нам придется расстаться.