Тайные ходы Венисаны

Сцена 5,

посвященная памяти святопреставившегося новомученика и героя, ка'дуче ва'Поло Илларио. Его собственное имя было «Ви», он принял судьбу своего святого, был Хитростью своей команды, суровым ка'дуче и упорным человеком. Мы помним, как он играл со своими маленькими сыновьями в шин-бин и часто поддавался им на радость

Правый рукав мостика, левый рукав мостика; снизу, из расщелины, идет жар, и Агате кажется, что она видит отсюда крышу обувной мастерской, где до войны крошечная красавица Дейла, только-только получившая в своей гильдии звание мистресс и право самостоятельно тачать обувь и вести собственное дело, шила для мамы и папы танцевальные туфли перед Карнавалом святого Ульрика – каждый год нового цвета. А теперь Дейла даже не здоровается с ними – так она зазналась: за ее крошечный рост, едва до плеча Агате, и за кое-какую особо важную помощь во время войны унды назначили ее следить за новыми мраморными гротами с их икрой в лесу Венисфайн. Дейла почти не появляется в городе – разве что в свои приемные дни, когда люди приходят в надежде, что их наймут нянчить маленьких ундят и они смогут хоть что-то подзаработать, – а ее мастерская теперь полна дорогих вещей, и вход туда охраняют два милитатти. Агате кажется, что она видит, как поблескивает там, внизу, их оружие, и еще помнит, что туфельки самой Дейлы были крошечные, словно у куклы, – легко ли ей лазить в таких туфельках по темным гротам с утра до ночи? Впрочем, может быть, гроты эти просторные и светлые, ничего Агата об этом не знает, а няням запрещено рассказывать про свою работу, да и не так уж часто они возвращаются в город из синего леса Венисфайн. Агата представляет себе эти гроты, в которых висят огромные, узкие, длинные гроздья прозрачной, мерцающей, перламутровой икры ундов, и думает, похоже ли это на сосульки – на огромные, узкие, длинные сосульки, висящие на рамах выбитых окон Дома со Щипцами, мимо которого они с милитатто Орреном бредут, увязая в снегу заметенного тротуара, и огромные мраморные щипцы на крыше дома – знак главенства его хозяина в гильдии торговцев орехами – тоже обвешаны этими страшными сосульками: упадет такая – небось пронзит Агату насквозь. Может быть, милитатто Оррен знает, как выглядит икра ундов и их икорные гроты, да только уж очень не хочется Агате ничего у него спрашивать: а ну как он сразу скажет, что пора бы ей заканчивать «прогулку», а лестницы на третий этаж нигде не видно, и Агата даже не представляет себе, где ее искать. Снег медленно кружится над Агатиной головой, и у Агаты вдруг сжимается сердце от тоски – от тоски по себе прежней, по себе-год-назад, когда была война и все было так страшно, и мама с папой были так далеко, и ее, Агату, называли «габетисса», и надо было с утра до ночи таскать по этажу огромные рюкзаки со Славной Кашей. «Но все-таки, – думает Агата, – мир был таким понятным, таким понятным, и я думала, что мы победим в этой ужасной войне, а мама и папа храбро воюют против ундов, а потом мы все вернемся домой и будем счастливы, обязательно будем счастливы, мы и были бы счастливы, если бы мама не… Если бы этот человек не…»

– Зачем вы это сделали? – печально спрашивает Агата. – Это же нечестно.

– Не уверен, что я должен говорить про это с тобой, – медленно отвечает бывший капо альто.

Агата молчит.

– Я не просил ее, – продолжает он хрипло. – Я думаю, это была моя награда. Награда за пропуск в Венисальт. Ты знаешь, что мы с твоей мамой в одной команде, Агата?

Агата качает головой.

– Я Осторожность своей команды, Агата, – говорит милитатто Оррен с усмешкой. – Только, видишь, плоховато оказалось у меня с осторожностью. Я бы никогда не нарушил устав. Но твоя мама… Сколько тебе лет, Агата? – спрашивает милитатто.

– Тринадцать, – говорит Агата сухо. Ей очень не нравится этот разговор.

– Я уже любил ее, когда мне было тринадцать, – тихо говорит милитатто Оррен.

Агата чувствует, что слезы кусают ей глаза. Осторожность своей команды! Агата давно перестала раздумывать, кем будет в своей команде, – может, она будет первой в истории девочкой, которой в команде просто не найдется роли. А вот Торсон… «Торсону бы очень пошло стать Осторожностью нашей команды, – зло думает Агата. – Его попробуй поцелуй, даже и в награду – сразу побежит жаловаться своей Мелиссе…» От этой мысли глаза у Агаты щиплет еще сильнее, и она, чтобы не расплакаться, внимательно рассматривает высокое, темное, кружевное здание неподалеку – знаменитый на весь Венискайл Дом с Лицами, в котором жил дуче второго этажа. Страшные искаженные лица тянутся по всему фасаду, а крылья и клювы у них, как у габо, а вперемешку с лицами – когти, и клыки, и рыбьи хвосты страшного подводного зверя территона, о котором Мелисса рассказывала, что если растереть его зубы в порошок и смешать с женскими слезами, то этим можно вылечить разбитое сердце. Неожиданно для себя Агата думает, что бедному милитатто Оррену сейчас не помешала бы щепотка порошка из зубов территона, и тут милитатто Оррен спрашивает:

– Куда ты на самом деле идешь, Агата?

Агате больше совсем не хочется ему врать, и еще она почему-то твердо уверена, что бывший капо альто теперь не попытается силком вернуть ее домой.

– Мне надо на пятый этаж, – честно говорит она. – Но сначала мне нужна лестница на третий. Пожалуйста, покажите мне лестницу на третий этаж.

Милитатто Оррен резко останавливается.

– Агата, – говорит он, – ты не понимаешь, во что лезешь. Ты не представляешь себе, насколько…

Но Агата не слушает его: она смотрит на Дом с Лицами, а кое-кто оттуда, с другой стороны проспекта, смотрит на нее, Агату.

Трое людей – мужчина, женщина и девочка чуть постарше Агаты – одеты в перьевые шубки, и выглядит это очень странно: шубки мужчины и женщины словно бы малы им, как будто их сняли с подростков. Лиц на расстоянии не разглядеть, но Агате кажется, что девочка смотрит очень напряженно и вообще ей здесь совсем не нравится, а вот мужчина и женщина вроде как улыбаются Агате. Агата вдруг понимает, что ей давно, очень давно никто не улыбался на улице, и ей становится так тепло от этих улыбок, что она чуть не машет мужчине и женщине через пустой проспект, но вовремя спохватывается.

– Это мародеры? – осторожно спрашивает она у милитатто Оррена.

Кажется, он и сам не очень понимает, что это за люди.

– С ребенком? – растерянно говорит он. – Нет, непохоже… Скорее, местные, наверное, у них никого нет на первом этаже, поэтому они и остались. Вот только что-то…

Тут женщина совершает неожиданный поступок: сильно толкает понурую девочку вбок, и девочка, до сих пор тихо стоявшая у стены Дома с Лицами и вяло водившая пальцами по каменной чешуе территона, тоже поступает очень странно: хватает с мостовой вывороченный огромный булыжник, размахивается и изо всех сил запускает его в уцелевший глаз одного из страшных каменных лиц – то есть прямо в окно дома.

– Ты что это творишь? – возмущенно кричит милитатто Оррен. – А ну поди сюда немедленно! Ты кто такая?! А ну немедленно сюда!.. – и бросается к девочке через проспект, но девочка со всех ног припускает по проспекту прочь, и милитатто Оррен несется за ней, звеня кокардой упавшего на плечи форменного капюшона.

Агата остается одна и в растерянности крутит головой. Ей вдруг становится очень не по себе: она так злилась, когда милитатто Оррен увязался за ней, а теперь должна признаться себе, что ей страшно быть здесь без него. Пустой проспект тянется как будто до бесконечности в обе стороны; Агата помнит некоторые боковые улицы, но ни на одной она, разнося со своей Четверкой Славную Кашу, ни разу не видела лестницы на третий этаж, только лестницы особняков, пусть иногда и очень нарядные и высокие, да маленькие лесенки-выступы на фонарных столбах – по ним фонарщики ближе к ночи взбираются на фонари. Агате, побаивающейся высоты, эта профессия всегда казалась немножко героической, а теперь Агата смекает, что фонарщики наверняка знают свой второй этаж лучше всех на свете. Сейчас почти все фонари разбиты, но в наступающих сумерках кое-где сквозь тяжелый морозный воздух пробиваются огоньки; один такой огонек мерцает почти прямо над Агатой, и Агата задирает голову – ей чудится, что там, наверху, мелькнула какая-то тень; а если это фонарщик, а если он подскажет ей дорогу на третий этаж?

– Майстер фонарщик?.. – неуверенно спрашивает Агата, но тень становится гуще, и Агата понимает, что кто-то очень большой стоит у нее за спиною.

Это мужчина в перьевой шубе, тот, что смотрел на Агату через проспект, – и женщина рядом с ним. Шубы у них очень грязные, и руки тоже, во рту у женщины не хватает нескольких зубов, а мужчина как будто не умывался по меньшей мере месяц, но вот удивительное дело: Агате почему-то ужасно хочется, чтобы они никуда не уходили. Женщина внимательно заглядывает Агате в глаза – и неожиданно словно бы становится чуть выше ростом, и Агата готова поклясться, что с зубами у нее теперь все в порядке, хотя вокруг женщины возникает какая-то золотистая дымка, и Агате не очень хорошо видно, что происходит.

– Ты такая хорошая девочка, – ласково говорит мужчина, который, наоборот, всмотревшись в Агату, явно стал ниже и худее, волосы у него теперь короткие и чистые – по крайней мере, так Агате кажется в дымке, – и он ужасно напоминает кого-то Агате – кого-то такого любимого, такого нужного, такого…

– Ты замечательная девочка, Амелия… Алина?… Аманда?.. Ада?.. – повторяет-напевает женщина, держа Агату за локти и медленно кружа вправо. Волосы у женщины теперь заплетены в две косы, и золотистая пыль, вьющаяся в воздухе, пахнет невозможно знакомо – немножко хлебом, немножко стиральным порошком, немножко цветами нелюбимника перед…

– Агата, – шепчет Агата, – я же Агата…

– Конечно, Агата, – ласково напевает мужчина, – мы так боялись, Агата, мы так тебя искали, мы так боялись, что ты потерялась, я так волновался, Агата, – и все это время женщина поворачивает Агату вправо, вправо, вправо, а мужчина ходит вокруг нее влево, влево, влево, и Агате чудится, что мостовая под ней качается, качается, качается, совсем как колыбель, колыбель, колыбель.

– Слава богу, что ты нашлась, Агата, – напевает женщина, – теперь мы идем домой, Агата, домой-домой, скорей домой, с мамой и папой, с мамой и папой…

Домой, домой, скорей домой… С мамой и папой, с мамми и паппи… Вдруг с Агатой что-то происходит: ее словно становится две, и эти две Агаты не могут понять друг друга. Одной Агате, первой Агате, так хорошо, так спокойно, и она так счастлива, и руки мамы и папы касаются ее шубки и куда-то осторожно ведут ее на слабеющих ногах, подталкивают в спину, вот-вот первая Агата заснет и ей приснится дом, о, она так хочет, чтобы ей приснился дом, она так соскучилась по дому, по своему довоенному, счастливому дому, пусть мама и папа отнесут ее туда, как хорошо, что мама и папа ее нашли… А другой Агате, второй Агате, очень, очень страшно, потому что она мучительно пытается что-то вспомнить, и главные слова, которые крутятся у нее в памяти, – «мамми» и «паппи». «Мамми и паппи» – вот как называли себя эти разбойники, про них рассказывала Мелисса, что же рассказывала Мелисса?

Что-то совсем ужасное – они действовали парами, мужчина и женщина, и умели превращаться, превращаться…

«Нет, нет, – сопротивляется первая Агата, – я хочу заснуть и попасть домой, домой, не мешай мне, не смей мне мешать!» – но вторая Агата изо всех сил пытается остановиться, открыть глаза, хотя коленки у нее уже подгибаются, и мужчина, подхватив ее, взваливает себе на плечо. «Нет, нет, – в ужасе думает вторая Агата, – мне нельзя спать, я должна, я обязана вспомнить! Это было после Великой Войны за Свободу, когда дети-сироты просили подаяния на улицах и так мечтали увидеть во сне дом, и маму, и папу, что не убегали от мамми и паппи, даже зная, что их родители на самом деле умерли, а потом этих детей продавали… Продавали… Господи, мне надо проснуться! Какой ужас, я должна проснуться! Проснись, проснись, проснись, ну же, давай, проснись!..»

В следующую секунду Агата чувствует, что ее словно бы рвут на части – только не изнутри, а по-настоящему, снаружи; из ее шубки летят перья, кто-то кричит у нее над ухом:

– Проснись, проснись, проснись, ну же, давай, проснись!.. – но голова у Агаты огромная, тяжелая, и когда она валится с грязного плеча паппи в сугроб, ноги у нее подгибаются, и она остается сидеть в снегу.

– Тащи ее и беги! – орет паппи своей напарнице, а милитатто Оррен, уже успевший оставить огромный кровоподтек у паппи под глазом, теперь пытается вытащить из ножен кортик, но огромный паппи подминает его под себя.

– А ну вставай и иди! Вставай и иди, дура! – визжит мамми.

Агата с огромным трудом поднимается на ноги, ей немножко лучше, но она не может идти, хоть убей.

– Ищи фонарь, Агата, фонарь! Ищи фонарь!.. – сдавленно кричит милитатто Оррен.

– Держи ее! – орет паппи, адыхаясь. – Не пускай!

Мамми вцепляется Агате в плечи, Агате очень больно, и она пытается сбросить с себя эти грязные цепкие руки. «Фонарь, – недоумевает Агата. – Почему надо искать фонарь? Здесь же столько фонарей…»

Фонарь, под которым стоит Агата, кажется ей почти бесконечным – он уходит вверх, вверх, вверх, и от одной этой картины у Агаты до тошноты кружится голова.

– Давай, Агата! – кричит милитатто Оррен. – Ну же, давай!.. Тебе надо на вечеринку! Ты помнишь? Тебе очень надо на вечеринку! Быстрей, быстрей, быстрей!..

– Мне очень надо на вечеринку, – медленно повторяет Агата, кивая. – Мне надо на вечеринку в честь папы и мамы. Торсон встретит меня дома… На вечеринке в честь мамы и папы…

Происходит удивительное: при слове «вечеринка» мамми и паппи на миг замирают от удивления и переглядываются. Этой секунды милитатто Оррену достаточно, чтобы сбросить с себя паппи и вырвать Агату у мамми из рук. Держа Агату под мышкой лицом вверх, как сломанную куклу, как мешок, он начинает метаться от фонаря к фонарю. Все фонари кажутся Агате высоченными, они уходят почти в самое небо, но она вдруг понимает, что у одного фонаря и правда не видно верха, а боковые перекладины для фонарщика елочкой уходят высоко-высоко. Глаза у Агаты начинают слипаться, но милитатто Оррен резко ставит Агату на ноги, тормошит, тащит, поднимает, подсаживает, шубка Агаты остается у него в руках. Паппи черной тенью виснет у него на шее, руки миллитато Оррена размыкаются. «Заснешь – погибнешь! – кричит вторая Агата первой. – Слышишь? Не спи, не спи, не смей спать!» Ладони Агаты липнут к ледяным перекладинам, и, не открывая глаз, она из последних сил лезет вверх, вверх, вверх и говорит себе только одно: «Не спать. Не спать. Не спать». И даже когда нож паппи входит в спину милитатто Оррена и от его крика слезы текут у Агаты из-под век, ей хватает сил только повторять себе: «Не спать. Не спать. Не спать…»

Сцена 6,

посвященная памяти святопреставившейся новомученицы и героини, юной профетты Немии. Ее собственное имя было «Ан», она приняла судьбу своей святой, могла стать Проницательностью своей команды, была одаренной профеттой и отважной юницей. Мы помним, как она любила рисовать цветы сансангвинии

Агата спит. Спит так, будто не спала целый год, так, будто десять ночей подряд мыла волосы под присмотром монахинь ордена святой Агаты, а те только и делали, что кричали ей прямо в ухо: «Быстрей, быстрей, быстрей!..» – а потом их крики становились другими, совсем другими, потому что огромные беззубые тени убивали их ударом ножа в спину, и больше некому, совершенно некому было помочь Агате, и надо было бежать, скорее бежать, спасать папу и маму, а ужасные мокрые волосы все сильнее опутывали ей руки, и сколько Агата ни сбрасывала с запястий тугие петли, сколько ни пыталась высвободиться, становилось только хуже, а мертвый милитатто Оррен стоял у нее за спиной и повторял: «Быстрей, быстрей, быстрей!..» «Я не могу! Я не могу!..» – пытается закричать Агата, но волосы лезут ей в рот, она задыхается и мычит – и наконец просыпается.

Агата лежит на земле, и не просто на земле, а в каком-то круглом углублении, в спину ей ужасно дует, в бок упирается что-то твердое, а руки запутались в длинных, тугих, липковатых зеленых усиках смутно знакомого растения, заполонившего все вокруг, – где-то Агата такое растение уже видела, а где – не припомнит. С отвращением она выпутывает из усиков грязные руки, оборачивается – и понимает, что из большой дыры в земле прямо позади нее тянет ледяным холодом. Посмотреть в дыру очень страшно, но Агата ложится на живот и свешивает голову: так и есть, там, внизу, тускло горит, покачиваясь, длинный, длинный, длинный, длинный фонарный столб, и от одной мысли, что на него можно забраться, Агату по-настоящему сильно мутит. Вдруг ей становится смешно: если бы ее не попытались усыпить омерзительные мамми и паппи, она бы никогда… А если бы не милитатто Оррен… «Может быть, он просто ранен, – говорит себе Агата, – может быть, они просто ранили его и убежали», – но кто-то маленький и очень взрослый внутри нее знает, что это неправда. Скоро-скоро другие милитатти, патрулирующие второй этаж, найдут его, заметенного снегом, и по лестнице, по настоящей широкой лестнице принесут сюда, на третий этаж, а что такое третий этаж – каждый ребенок знает, для этого даже не надо читать книжки в лавке слепого Лорио. Правда, детей сюда не берут – мама говорит, что детям на кладбище делать нечего, а Мелисса – что святому Макарию, чей монашеский орден всем тут заправляет, могут понравиться чистые детские души и что одна девочка уговорила маму и папу взять ее в Третьи Собачьи Дни с собой на кладбище, да там на месте и умерла, а святой Макарий мог унести ее душу на шестой этаж и там сделать своей Чистой Женой (все монахи святого Макария – его Женихи и Невесты, между собой им нельзя жениться и ни с кем нельзя, и думать о таком нельзя, и даже жить мужчинам с женщинами рядом нельзя – только на разных концах огромного, длинного здания монастыря, мальчикам нельзя разговаривать с девочками, а можно только ухаживать за могилами, больше всего на свете бояться своих желаний, каждый вечер исповедоваться в них святому Макарию и молиться, чтобы эти желания никогда не исполнились).

Глупости, глупости – но Агате вдруг становится страшновато. Вот если бы рядом был милитатто Оррен… Наверное, милитатто Оррену – разжалованному, а потом еще и самовольно ушедшему с поста ради нее, Агаты (и никто же не узнает, какой он герой!), – не положены почетные военные похороны, а вовсе наоборот: монахи сочтут его совсем плохим человеком, так что каменный круг его могилы будет совсем маленьким, еще меньше того, в котором явно спала Агата: лежать ему, съежившись, подтянув колени к самой груди, как замерзшему маленькому ребенку, и при виде этого крошечного круга все будут думать: «Что за негодяя тут похоронили!» От этой мысли Агату берет злость: ну уж нет, она этого не допустит. Прежде чем искать лестницу на четвертый этаж (а ни по каким фонарным столбам она больше карабкаться не станет, хоть вы сто раз ее усыпите!), она найдет кого-нибудь из монахов и хорошенько объяснит им, каким был милитатто Оррен. Вот только ни одного монаха поблизости нет – Агата видит лишь круги могил, круги, круги, круги, и узкие тропинки между ними, и в каждом кругу – заросли этой липкой курчавой гадости. Одно хорошо (или плохо – как посмотреть): Агате постоянно чудится запах лимонных печенек, маленьких «мадленок», которые всегда пекли мистресс и майстер Саломон, и вдруг Агата понимает, что ужасно хочет есть. Сначала она решает, что запах идет от подносиков с едой, стоящих внутри самых больших, самых почетных кругов, – на одном таком подносике Агата видит и кружку с какао, и большой кусок курицы, и даже вишневый торт! Чувствуя себя воровкой и озираясь по сторонам, Агата подкрадывается к подносику – и с отвращением выясняет, что все это, даже пенка на какао, искусно сделано из дерева. От голода и обиды Агата топает ногой. Но ведь кто-то расставляет эти подносики, кто-то кладет деревянную еду на могилы, и кто-то обрезает побеги курчавого растения, чтобы они не вылезали за пре делы могил! Агата твердо решает, что будет идти по одной из кладбищенских тропинок вперед, пока не найдет монаха или монахиню, – и в конце концов не просто расскажет про милитатто Оррена, но и попросит у них поесть.

Агата думает, что будет идти очень быстро, но не тут-то было: не читать круглые деревянные надгробья, висящие на столбах над могилами, очень трудно. Почти все начинаются одинаково: «…памяти… собственное имя… приняла судьбу своей святой…», и это не очень интересно, а вот от последних фраз не оторвешься, и очень скоро Агата сбивается с пути – она уже не идет по тропинке, а просто слоняется от могилы к могиле: «Мы помним, как он свистел на манер птицы-горгунца»… «Мы помним, как она любила шоколадные эклеры с ванильной крошкой»…«Мы помним, как он делал бумажных куколок-тоти и раздавал соседским детям»…

«Мы помним»… «Мы помним»… «Мы помним»…

С каждой прочитанной надписью Агате становится все хуже и хуже – потому что она тоже помнит, она помнит майстера Норманна, и доктресс Эджению, и майстера Саломона, и пропавшую пухлую Нину, у которой даже надгробия нет, и смелую медсестру Полинну, и сейчас, сквозь тоску и боль в груди, Агата со злостью думает, что лучше бы мы ничего не помнили, ничего, лучше бы мы забыли их всех, – она просто не может больше читать все эти «мы помним», у нее разрывается сердце, вот сейчас она сделает так: выйдет обратно на одну из прямых кладбищенских дорожек и пройдет по ней не сворачивая, с закрытыми глазами, сто шагов, потом оглядится и пройдет еще сто шагов, а потом еще сто шагов, и так она обязательно…

Агата взвизгивает от неожиданности: что-то большое, мягкое, теплое врезается в нее, отскакивает и тоже взвизгивает от неожиданности. Это монах, босой монах в уродливом, огромном, плотном синем комбинезоне – длинные, до самых кистей, рукава с тугими манжетами, широченные штаны, плотно собранные резинкой на щиколотках. Он смотрит на Агату в ужасе, как будто перед ним привидение, – вернее, в ужасе переводит взгляд с голых Агатиных рук на голые Агатины ноги, и Агата вспоминает, как в день похорон тети Луэллы мама надевала траурный темно-зеленый плащ, укрывавший ее всю целиком, от горла до ступней, и говорила папе: «Я в нем изжарюсь, но они хоть не будут шарахаться от меня, как будто я больна вечерней чахоткой».

– Пожалуйста, – быстро говорит Агата, обхватив себя за плечи, – пожалуйста, мне очень надо подняться на четвертый этаж, но перед этим не могли бы вы дать мне поесть? У меня совсем нет денег, но я могу убрать пару могил или сделать еще что-нибудь…

Быстро проведя в песке черту между собой и Агатой босым пальцем правой ноги и плюнув через нее, монах поворачивается к Агате спиной и убегает. «Ну и хам! – думает Агата в ярости. – А еще монах! Будь я мертвой, он бы небось весь день ухаживал за моей могилкой!..» Ей уже не хочется идти с закрытыми глазами и читать надгробья тоже не хочется – ей хочется найти другого монаха и накричать на него как следует: пусть-ка ведет себя, как положено святому человеку, и поможет девочке, попавшей в беду! Но и второй монах только рисует в песке черту и уходит от Агаты прочь – правда, не испуганно, а надменно, отчего Агате делается еще обиднее. «Психи ненормальные, – думает разъяренная Агата, – ну я вам покажу!» – и начинает вглядываться в следы на песчаной дорожке. Одна пара следов видна очень четко, тут явно прошли совсем недавно, и Агата нетерпеливо пускается бегом; к счастью, бежать ей приходится совсем недолго: фигура в бесформенном синем комбинезоне склонилась над свежей могилой и копается в земле, руки у нее совсем черные от грязи и сока липких «макариевых кустов». Агата решает не церемониться.

– Слушайте, вы, – говорит она, подходя к монаху вплотную и топая ногой, – мне надо объяснить вам про милитатто Оррена, а еще мне надо поесть, а потом перейти на четвертый этаж, и мне плевать, что вы там думаете про мои шорты, – если вы святой человек, то и ведите себя как святой человек, а если…

Склоненная фигура в бесформенном комбинезоне медленно выпрямляется – и Агата видит, что перед ней стоит очень пожилая монахиня и с усмешкой разглядывает ее, как будто Агата – маленькая собачка из тех, с которыми актеры танцуют во время Карнавала святого Ульрика. От неожиданности Агата на секунду теряет дар речи, а женщина, покачав головой, разворачивается и явно собирается уходить.

– Ну уж нет! – возмущенно говорит Агата и вцепляется женщине в руку.

Это оказывается на удивление крепкая и мускулистая рука – Агата совсем не ожидала, что у старушки столько сил, – а женщина и не думает останавливаться, и Агата просто тащится за ней вперед, к домику в стороне от кладбищенских дорожек, чувствуя себя при этом ужасной дурой. Она уже готова отпустить руку монахини и сдаться, когда та переступает порог домика – а внутри небольшая, почти пустая келья. Растерянная Агата остается снаружи, и женщина, проковыляв к столу, перекидывает ей большой кусок остро пахнущего спеццио – черного хлеба с приправами, а потом достает из сундука и сует Агате в руки синий, плотный, затянутый на руках и ногах комбинезон.

– Надевай, – говорит она.

В комбинезоне Агата утопает, как в громадном бесформенном мешке.

– Хорошо, – удовлетворенно говорит монахиня. – Нечего людей смущать. Теперь ешь.

– Спасибо, – тихо говорит Агата, чувствуя, как рот наполняется слюной. – Простите, что я…

– А теперь слушай меня внимательно, – перебивает ее монахиня и смотрит на Агату так, что у той почти пропадает аппетит. – Уж не знаю, зачем тебя родители сюда притащили и как ты от них сбежала, да только делать тебе тут нечего. Сейчас ты обходишь мой дом, выходишь на аллею с Могилами Чемпионов, идешь по ней прямо, никуда не сворачивая, и попадаешь прямо к лестнице, ведущей на первый этаж. Старой, крутой, узкой лестнице на первый этаж, прямо сквозь второй, не останавливаясь. Что, не знала? Незачем ребенку об этом знать, спустишься – и забудь. Это для нас лестница, не для вас. Давай, уходи, – говорит монахиня, внезапно потеряв к Агате всякий интерес. – На четвертый этаж не переходят. На четвертый этаж возносятся. Да только у тебя кишка тонка.

И дверь кельи захлопывается перед самым носом Агаты.

Сцена 7,

посвященная памяти святопреставившегося новомученика и героя, зеленщика Роберра. Его собственное имя было «Со», он принял судьбу своего святого, был Весельем своей команды, мудрым дельцом и радостным человеком. Мы помним его шутку про двух голубей и майского вора в Венисальте

У Агаты горит рот – раньше она никогда не пробовала спеццио, хотя мама и папа пару раз приносили «макариев хлеб» с похорон и клали его за окно – для нищих, как и положено; вдруг Агата понимает, что теперь и она вроде как нищая, и от этой мысли ей делается жутко. «Ты можешь пойти домой, – издевательски говорит Агате внутренний голос. – Всех-то дел – явиться домой ни с чем, к родителям, которые еле терпят друг друга. И Торсон, конечно, пожмет плечами, а Мелисса будет хихикать и делать вид, что ей очень-очень тебя жалко, – зато у нее появится десять новых ужасных сказочек про Одну Девочку, которая пыталась добраться до пятого этажа и только опозорилась, а Торсон будет слушать эти сказочки и понимающе улыбаться…» При этой мысли Агату бросает в жар. Ну уж нет, нет, нет, она доберется до Азувима, даже если по дороге ей придется своими руками передушить всех мамми и паппи на свете. Вот только сил у нее совсем мало – ей бы съесть еще хоть что-нибудь. Запах «мадленок» продолжает преследовать ее и сводить с ума, но как Агата ни старается, ей не удается понять, откуда он идет, – он словно бы стоит надо всем кладбищем сразу. Агата наклоняется и старательно обнюхивает гибкий стебель «макариева куста»: нет, вроде бы пахнет не он, но нос Агаты сразу становится липким, а на земле под стеблем обнаруживается несколько крупных и тугих зеленых шариков. Вот почему куст кажется знакомым Агате – такой рос в колледжии на подоконнике у майстера Шоллера, и он часто на уроках катал в пальцах тугие зеленые шарики: кажется, такие кусты иногда сажают дома те, у кого недавно кто-то умер, – приносят с кладбища отростки, а потом из таких больших, прозрачных зеленых семян, если дать им прорасти, появляются новые усики. Агате кажется, что на вкус они должны быть ничего, приятными, но попробовать ей страшно: во-первых, уж очень у шариков ядовитый цвет, а во-вторых, она припоминает, что «макариевыми слезами», кажется, питаются души на пути вверх, к шестому этажу, и ей делается не по себе. Агата подносит одну «макариеву слезу» к глазам, прищуривается, смотрит сквозь нее на свет – и внезапно ей делается очень тревожно: сам воздух словно зеленеет, и это напоминает Агате…

Напоминает… Венисальт – вот что это напоминает. Венисальт, куда попадают только преступники. Или очень плохие люди.

По крайней мере, так было до войны. А во время войны…

Нет, Агата не будет думать про Венисальт, и смотреть в дурацкий шарик она не будет. Изо всех сил Агата швыряет шарик в кудрявые заросли – и вдруг слышит громкий возмущенный писк. Круглые злые глазки глядят на Агату, Агата вскакивает на ноги и отпрыгивает подальше от свежей могилы: крыса! И еще одна, и еще! Видимо, их привлекли крошки Агатиного спеццио, но Агате сейчас не до жалости к бедным голодным зверюшкам: Агата ужасно боится и крыс, и мышей, и даже в лавку слепого Лорио ходит с некоторой опаской теперь, когда бедный Марсон стал чучелом и из-под нижних полок время от времени доносится попискивание. А вот крысы, кажется, совсем не боятся Агаты: одна, самая бойкая, явно намерена добраться до хлебных крошек, рассыпанных там, где Агата только что сидела. Крыса делает несколько маленьких шажков вперед и настороженно смотрит на Агату. Испуганная Агата делает большой шаг назад и роняет большой кусок спеццио. Крыса делает еще несколько быстрых шажков вперед. Агата отскакивает. Крыса перебирает лапками – раз-раз, раз-раз, – вот она уже почти у Агатиных ног. Агата резко отбегает, крупная «макариева слеза» попадает прямо под каблук ее ботинка, Агата машет руками, пытаясь не упасть, и в следующую секунду с размаху плюхается лицом вниз – прямо в заросли липких кустов.

Вдруг сладкий лимонный запах становится таким сильным, что Агате кажется, будто у нее действительно полный рот «мадленок»: прямо перед ее носом из земли выбивается тонкая струйка черного воздуха с мелкими золотыми блестками – сладкого, орехового, ванильного, – такая тугая, что случайно упавшая сверху «макариева слеза» пляшет на этой струйке, как маленький зеленый мячик на струе большого фонтана. Это очень, очень странное зрелище, но голодной Агате так хочется немножко подышать вкусным лимонным воздухом, что она забывает и об осторожности, и о крысах. Агата дышит все глубже и глубже – и с каждым вдохом чувствует себя все сильнее и сильнее. Вон какие у нее, у Агаты, сильные руки – жилистые, широкие, мужские руки с темными волосками, и из-под закатанных рукавов папиной любимой рубашки, синей, расшитой маленькими белыми габо, видны два браслета: один узорчатый, обручальный, а второй простенький, сплетенный Агатой из цветных ниточек, когда она была совсем еще малышкой. Агата смотрит вниз – джинсы на ней тоже папины, и ботинки папины, большие, тяжелые, но ей совсем не тяжело быстро ходить в них из стороны в сторону по кухне их дома, ходить туда-сюда, туда-сюда, потому что стоять на месте совершенно невозможно из-за тревоги и злости, – сейчас, вот сейчас в кухню войдет мама, и можно будет сказать ей все, все: и что нельзя, нельзя, нельзя было целовать бедного милитатто Оррена, и что нечестно было скрываться и быть «королевой дезертиров», пока Агату все мучили и называли «габетиссой» и ей не с кем было даже поплакать, и что теперь, когда мама вернулась, все стало только хуже, в сто раз хуже – да хоть бы она навсегда осталась в Венисальте! Может, тогда Агата сбежала бы в удивительный город Азувим с Торсоном, смогла бы убедить Торсона бежать, может… При мысли о Торсоне Агата быстро прижимает ладонь ко рту и ощущает губами холодный укол. Она отдергивает руку и видит на пальце колечко с маленькой короной – любимое колечко Мелиссы. Пальцы у нее, Агаты, теперь тоненькие-тоненькие, розовые-розовые – не пальцы, а пальчики. И брючки на ней тоже розовые, а футболка белая, чистенькая – на Мелиссе всегда все чистенькое, Мелисса умеет из всего выходить без единой пылинки на своих белых футболочках и розовых платьицах. А Торсон – Торсон выглядит подавленным: вот он стоит, большой, полный, грустный, в своей растянутой футболке, и смотрит в землю, и выглядит так, будто совсем не рад своей Мелиссе, будто его мучает что-то другое или он думает о ком-то другом. Надо поцеловать его, и все пройдет, просто поцеловать – и у него сразу исправится настроение, Агате (или Мелиссе?) так хочется поцеловать Торсона, как никогда ничего на свете не хотелось, она встает на цыпочки, тоненькими Мелиссиными пальчиками касается его лица, наклоняется вперед… И в следующую секунду кто-то совершенно безжалостно дергает ее назад, зажав ладонью рот и нос.