Кинжал призрака

– К сожалению, это невозможно. Я не чувствую их в этом мире, а значит их нет в живых, – опять в голосе Мастера промелькнул невероятных холод.

Заметив это, Антрес нахмурился. Alius умеют ограждать себя от неприятных чувств. Антрес когда-то тоже так делал. Но после болезненой неудачи, связанной с прошлым перерождением Мастера, Призрак понял, насколько важно уметь сохранять в себе чувства и эмоции. Это помогает оставаться человеком, оставаться тем, кто умеет находить причины и силы жить дальше. И вот теперь Антрес видел, как самый мудрый и, наверное, самый старый из всех, кого он встречал, поддается этому пороку. Тем не менее, Антрес надеялся, что это еще отголоски прошлого перерождения и вскоре его старый друг придет в норму.

– Что ж прошлое есть прошлое, а мы сейчас с тобой здесь и сейчас в очередной интересной эпохе, – с нарочитой живостью сказал Мастер. – Мне предстоит много работы. И я хочу, чтобы ты был рядом. Я помню, во время нашей прошлой встречи я повел себя крайне грубо. Прости меня за это.

– Я давно простил, – отозвался Антрес, который до сих пор в глубине души ненавидел Китай. – И я рад, что ты зовешь меня с собой. Я по тебе соскучился.

На лице Мастера возникла улыбка, которая Антесу показалась немного снисходительной.

– Я все понимаю. Но не боись, думаю, за этот раз я успею тебе поднадоесть, – шутканул Мастер. – Сначала мы разберемся со всеми делами здесь. Знаю, русские не всегда приятный народ, но зато они умеют веселиться. Так что, мой бургундский друг, можешь продолжать наслаждаться здешним двором. Не беспокойся, здесь мы надолго не задержимся. Как только я закончу со всеми местными делами, мы проедемся по Европе, а может быть и в Новый Свет заглянем. Я обещаю тебе, тебя ждет крайне интересное путешествие.

Мастер не обманул Антреса. Они прожили две зимы в продуваемом балтийскими ветрами Петербурге, а потом отправились в долгую дорогу. В некоторых местах они проводили лишь пару дней, в других задерживались на несколько лет. Наблюдая за Мастером, Антрес заметил, как жадно тот впитывал в себя новые впечатления и новые знания. Он с восторгом отнесся ко всем открытиям человечества. Мастер даже настоял на возвращении в Россию, когда узнал, что там сейчас проживает один из величайших умов современности – Михаил Ломоносов. Ему нравилось общаться с носителями новых знаний и не всегда подвержденных теорий. Порой Антресу казалось, будто он путешествует в компании безумного гения, чье внимание постоянно переключается с одной интересной вещи на другую.

Но несмотря на безумную жажду познания, Мастер много времени проводил за работой. Иногда он мастерил какие-то вещички в пути, но чаще всего ему требовалось просторное, светлое помещение, где он мог остаться один и спокойно творить. Однажды, когда они ехали в сорону Плимута, чтобы сесть на корабль, отправляющийся в Новый Свет, Мастер заметил небольшую деревенскую кузню, чем-то похожую на ту, где он впервые встретил Антреса. Ему страстно захотелось остановиться и поработать в ней. Призраку пришлось выложить не мало монет, чтобы кузнец на время оставил свою маленькую мастерскую.

Антрес следовал за Мастером с покорностью преданного пса.

Он понимал, почему его друга так тянет на странствия. Когда ты не можешь найти свое место, нет ничего лучше дороги. Когда ты не понимаешь, кто ты, только дорога поможет познать себя. Но к дороге привыкаешь. Каким бы голодным и уставшим бы ты не был, ты продолжаешь идти, не важно куда, не важно зачем, лишь бы не оставаться на одном месте.

Антрес когда-то тоже был странником, но Витта показала ему, насколько важно иметь дом. Да, им приходилось часто переезжать из города в город, из страны в страну, но каждый раз они возвращались в их дом в Венеции. Даже после смерти Виттории Антрес продолжал заботиться о доме. Для него это было самое родное место во всем мире. Только там ему казалось, будто Витта по-прежнему жива.

Призрак настоял на их путешествии в Венецию. Он хотел показать своему другу, как хорошо, когда есть место, куда стоит возвращаться.

Мастер с большим энтузиазмом воспринял предложение отправиться в Венецию, только вот Антресу показалось, что его другу больше интересен сам город, построенный на воде, нежели дом, который Призрак считал своим.

Осень в Венеции далеко не самое приятное время года. Пронизывающие до костей холодные морские ветра, дожди, усиливающие и так царяющую в городе влажность и тяжелое, свинцовое небо над головой. Тем не менее, непогода, вопреки планам Антреса, не мешала Мастеру любоваться городом. Пока они плыли на гондоле, Мастер, кутаясь обитый мехом плащ, разглядывал фасады зданий, что стояли вдоль Гранд Канала.

Гондола свернула в один из небольших притоков, который обрамляли уже не столь роскошные дома. Как только Антрес увидел небольшой горбатый мостик, украшенный причудливой ковкой, рядом с которым находился их с Витторией дом, его сердце бешенно забилось. Он так давно здесь не был.

Расплатившись с гондольером, Антрес отворил дверь и, оказавшись внутри, почувствовал себя спокойным и умиротворенным. И почему-то в тот момент Призарку вдруг стало все равно, что подумает Мастер о его доме, ведь это его личное убежище, которое, по сути, должен любить только он один.

Мастер остановился посреди гостиной и огляделся по сторонам. Интерьер дома современнику показался бы по-старомодному роскошным, но уютным. Массивные стулья из черного индийского дерева были покрыты шкурами львов. Пол и стены украшали уже начинающие темнеть от времени пестрые иранские ковры и гобелены, в которых поблесиквали серебряные и золотые нити. На их фоне свежо смотрелись живые цветы, стоявшие в пузатый китайский вазах, на полупрозрачных стенках которых танцевали свой брачный танец журавли и расцветали пионы. В золотых и серебряных подсвечниках стояли не заженные пока еще свечи.

Несмотря на обилие откровенно дорогих вещей, внимание Мастера все же привлекло кое-что очень простое. На стене, свободной от ковров сиротливо висел небольшой портрет. Картина была без рамы и потому смотрелась, как случайная гостья в этом храме роскоши. Тем не менее, портрет какой-то с магической силой приковывал к себе внимание. Подойдя поближе, Мастер понял, что на нем изображена бывшая хозяйка этого дома. Ее легко было узнать по длинным золотым волосам, которые были переданы художником с удивительной тщательностью и реалистичностью. Мастер не сразу заметил среди нарисованных кудрей почти сливающуюся с ними ленту, которую полтысячетия назад он сделал для Виттории. Виттория была нарисована с удивительной простотой, но все же в точности портрета чувствовалась рука умелого живописца и, главное, его не передаваемый стиль. Чем больше Мастер вглядывался в портрет Виттории, тем ближе он находился к догадке, чьей же кисти придажлежит этот шедевр.

Антрес встал рядом с Мастером и стал вместе с ним любоваться картиной. Он никогда не уставал это делать.

– Витту часто пытались нарисовать, но она всегда противилась. Боялась, что картины могут раскрыть ее тайну. Это единственный ее портрет, – с грустью в голосе сказал Призрак. – Она разрешила нарисовать себя только этому чудоковатому флорентицу… все время забываю, как там его звали.

Но Мастер догадался, кто автор, и без подсказки.

– Да Винчи, Леонардо да Винчи, – еле слышно пробормотал он, не веря, что перед ним находится неизвестный шедевр великого гения.

В глазах Мастера от восхищения в глазах загорелись огоньки. Он хотел дотронуться до холста, но его пальцы остановились буквально в сантиметре от него. Он не смел нарушить ауры священности, которая окружала картину.

– Я знаю, то, что я скажу сейчас, покажется немного заносчвым, но я всегда считал, что ни один человек, я имею ввиду смертный, не сможет достичь моего уровня, – Мастер нахмурился, но продолжал смотреть на картину. – Однако достаточно часто во время моих перерождений, особенно в более древние времена, я встречал тех, кто мог сравняться со мной, пусть и не вовсем. И вот я стою перед творением гения и понимаю, я вижу идеал. На котором к тому же изображена ленту, что сделал я.

Потом Мастер отвернулся от картины и посмотрел Антресу прямо в глаза.

– Но там, где я вижу мягкую смену тонов, ты видишь любимую женщину, – в его голосе появилась грусть. – И я чувсвую себя плохим человеком, потому что я не понял сразу же, какое значение имеет для тебя эта картина. Не в твоей натуре хранить какие-то вещи на память. Но, вероятно, ее портрет уменьшает твою боль.

Призрак тяжело вздохнул и потупил взгляд.

– Я скучаю по ней, – прошептал он.

– Я знаю, – кивнул Мастер. – Она много значила для тебя, поэтому ты и носишь ее ленту на своем предплечье.

Антрес ничего не ответил. Лента на руке – он считал это слабостью. А в слабостях Призрак меньше всего любил признаваться.

– Она умерла у меня на руках. Так же, как когда-то умер ты. Для многих людей я становился последним человеком, которого они видели в жизни. И я воспринимал это, как нечто нормальное. Но когда умирает близкий тебе, все совсем по-другому. Поэтому так важны вещи, которые Витта так любила.

Мастер снова взглянул на портрет Виттории. Да, Антрес много рассказывал об ней, но до того, как Мастер увидел эту картину, он не понимал, какая на самом деле эта золотоволосая красавица и что она сделала для Призрака. Он закрыл глаза и вспомнил ту темную безлунную ночь в Китае, когда он расшивал ленту нежно-розовыми лотосами. И вот теперь, глядя на свое творение на портрете Леонардо, Мастер понял, что он должен кое-что сделать.

Он повернулся к своему другу и сказал:

– Дай мне, пожалуйста, ленту Витты.

– Зачем? – нахмурился Антрес, всегда ревностно относившийся к тому немногому, что осталось у него от Виттории.

– Просто дай, – на лице Мастера возникла легкая улыбка.

Призраку пришлось снять с себя куртку и рубаху, чтобы выполнить просьбу друга. Он раззвязал тугой узел, от которого на тонком шёлке появились некрасивые заломы. Антрес протянул ленту Мастеру.

Мастер вернул ленту несколько дней спустя. Антрес долго вертел ее в руках прежде чем заметил, что на стороне свободной от цветочных узоров появилась новая вышивка – арабская вязь, точно такая же, как и на его книжале. Сделанная золотой нитью, она была еле заметна на ткани того же цвета.

– Зачем ты это сделал? – холодок в голосе как нельзя красноречиво подчеркивал то, что Антрес зол.

– Я хотел в это свое перерождение сделать какую-нибудь вещь для тебя, что-нибудь новое, – Мастер заговорил спокойно, старясь не подкидывать хвороста в огонь тех чувств, что испытвает сейчас Призрак. – Однако здесь, в этом доме, вглядевшись в глаза прекрасной девушки с картины, я увидел, что тебе действительно нужно. Ты прожил семь с половиной веков, много даже по меркам alius. И, тем не менее, ты с какой-то маниакальной настойчивостью держишься за привычные тебе вещи. Начиная от твоего занятия и заканчивая этим домом. И я вижу, как, ты скучаешь по своей женщине. Я не могу вернуть ее, но я могу вернуть ее alius. Если ты станешь невидимым, и на тебе будет ее лента, твой голос приобретет ту же силу, что и голос Виттории.

Антрес молчал. Его терзали противоречивые чувства. Он понимал, Мастер нанес новую вышивку на ленту Виттории исключительно с самыми чистыми намерениями, но тем не менее его душила злоба на своего друга из-за того, что он испортил вещь, которая принадлежала женщине, которую он любил.

Молчание Призрака было красноречивей любых слов. Даже его неподвижность говорила о многом.

Наблюдая за своим другом, Мастер вдруг осознал, что впервые в жизни, создав одно из своих творений, он совершил ошибку. Ошибку, которая может стоить ему дружбы с человеком, который оставался преданным ему на протяжении семи с половиной веков.

– Прости, – растерянно пробормотал Мастер. – Прости меня, пожалуйста. Я не должен был…

Антрес не хотел слышать, как его друг безпомощно лепещет пустые слова извинений. Он положил руку Мастеру на плечо, прося тем самым его замолчать. Призрак поднял на него свой обычный тяжелый и холодный взгляд.

– Я думаю, нам пора снова двинуться в путь.

И, как всегда, дорога помогла забыться. Она помогла заглушить не малую обиду, что терзала душу Антреса. Впервые за свою длинную жизнь у Призрака возникли сомнения по поводу того, кто для него Мастер. Он всегда считал, что нет никого важнее его старого друга, который много лет назад дал ему цель, благодаря которой Антрес обрел жизнь, вместо жалкого, пусть и очень долгого существования. Призрак не мог себе даже представить, что было бы с ним, если бы он много лет назад, убегая от погони, не встретил Мастера.

Однако каждый раз, снимая с себя перед сном рубаху, взгляд Антреса невольно подал на золотую ленту, повязанную на его предплечье, и его сердце сжималось от боли, потому что за сто лет, что прошли со смерти Виттории, горечь утраты не прошла.

Увы, Антрес не сознавал, насколько печально то, что семь с половиной веков он сроднился всего с двумя людьми. И если бы он это понял, ему не пришлось мучить себя до самой смерти Мастера тем, кто из них двоих для него важнее.

Мастер умер во сне, приятной смертью вдоволь нажившегося человека. Он не стал предупреждать Антреса или же оставлять ему прощальную записку. Мастер видел, время, которое по идее должно закалять людей, научило Призрака крайне тяжело воспринимать каждую потерю. Он не хотел, чтобы Антрес мучил себя подготовкой к его уходу, поэтому Мастер и смолчал.

Обнаружив по утру уже остывающее тело Мастера, Антрес совершенно не удивился. Чутье уже несколько месяцев подсказывало ему, что уход друга близок, просто по каким-то своим причинам он не хочет поднимать этот вопрос.

Призрак перевернул тело Мастера на спину, сложил ему на груди руки и внимательно вгляделся в побледневшее лицо человека, к которому он так привык за последние два десятилетия.

– До встречи, друг мой, – с грустью в голосе пробормотал он. – Скоро увидимся снова.

Антрес устроил Мастеру скромные похороны, которые до боли напомнили ему похороны Виттории. В тот момент, когда оказалось, что нет их обоих, Призраку вдруг стало совершенно все равно, кто из них двоих для него важнее. Теперь, когда они оба ушли, Антрес, как никогда был силен в своем желании жить дальше. Потому что это нужно Мастеру. Потому что этого хотела Виттория. Потому что он сам не видел другого пути.

20 век

Очередной раз Антрес почувствовал возвращение Мастера тогда, когда он мчался по Нью-йорскому хайвею на своем ярко-красном Дукати. Двадцатый век внес не мало изменений в жизнь Призрака. В частности Антрес, никогда особо не любивший лошадей, вдруг проникся к их стальным аналогам.

Он легко лавировал в потоке, не сбавляя скорости даже на крутых поворотах и вызывая лютую ненависть у менее рискованных водителей. Как ни странно, но именно мотоциклы вызвали в нем, человеке, прожившем более тысячи лет, страстное желание ощущать кайф от адреналина в крови. Это было безусловно влиянием того по своему сумасшедшего времени, но для Антреса, привыкшему действовать осторожно и предусмотрительно, быстрая езда стала своего рода разрядкой. Такие навыки, присущие ассасину, как выдержка и умение сохранить спокойствие в любой ситуации, сделали из Призрака первоклассного водителя.

Поэтому, когда пришло чувство, говорившее о возвращении его старого друга, Антрес просто прибавил газа и, подрезав здоровенный грузовик, свернул на трассу, которая должна была привести его в ближайший аэропорт.

Антрес вошел в JFK и проследовал прямо к табло с расписанием вылетом. Остановившись у огромной доски, где с характерным шумом менялись таблички с названием городов, куда улетали самолеты, Призрак закрыл глаза и прислушался к своим ощущениям. За последние два с половиной столетия человечество много узнало о своей планете, и теперь Антрес отлично себе представлял себе карту мира и мог сопоставить свои ощущение с координатами на карте.

Предыдущие три раза Призрак допускал пусть и небольшие, но ошибки, пытаясь определить точное местонахождение Мастера. Однако на сей раз, открыв глаза и еще раз взглянув на табло, он точно знал, куда ему лететь. Его путь снова лежал в Азию. Не в Китай, который он до сих пор недолюбливал. Гораздо южнее.

Антрес купил билет до Сингапура, рассчитав, что это наиболее удобная точка для более точного поиска. И, действительно, прибыв в туда, Призрак сразу же понял, где именно он найдет Мастера.

Прибыв на пустынный, похожий на идеалистичную картинку из глянцевых журналов пляж, посреди которого стояло скромное бунгало, Антрес сразу же заподозрил неладное. Кроме зова Мастера, он испытывал более знакомое и частое встречающееся ему по жизни чувство – ощущение того, что рядом находится другой alius. Призрак нахмурился. Его инстинкты профессионального убийцы начали постепенно пробуждаться от ожидания некой опасной ситуации. Находясь на стороже, Антрес, тем не менее, не стал доставать свой кинжал, который висел у него на спине на поясе.

Ассасин направился прямиком к бунгало, зная наверняка, что Мастер там. Он вошел в этот бедный, скромный дом, где слегка попахивало плесенью, не стучась. Несмотря на ясный солнечный день, внутри царил легкий полумрак, но все же Антрес без труда заметил сидящего на полу человека. Он был очень худ, даже, как теперь стали говорить, анорексичен. Его волосы были взбиты в длинные неухоженные дреды. В носу и брови красовалось по сережке. Человек что-то строгал из дерева.

Антресу хватило всего минуты, чтобы понять: перед ним не просто Мастер. Перед ним пробудившийся Мастер.

– Ну, здравствуй, друг мой, – отнюдь не добро сказал Антрес.

Человек на мгновение замер, а затем поднял голову и посмотрел на Призрака. Его взгляд был вполне типичен для Мастера: отстраненный, грустный, от того, что он знает больше, чем хотел бы, но любопытствующий.

– Антрес, – растягивая каждый звук произнес он. – Куда бы меня не закинуло провидение, ты всегда меня находишь. Приятно осознавать, что есть вещи, которые не меняются.

– Так и есть. Ты в курсе, здесь есть кто-то еще, – твердо сказал Призрак, не обращая внимания на слова Мастера. – Другой alius.

Мастер тяжело вздохнул и вновь принялся строгать. Сейчас он походил на того, кто понимает, сейчас начинается ситуация, которую он хотел бы избежать любой ценой.

– Я полагаю, ты можешь выходить, Серхан, – чуть повысив голос, сказал Мастер, не отвлекаясь от работы. – Некоторые вещи так сложно скрыть от прожившего тысячу лет.

Из задней комнаты неспешно вышел юноша. Внешне он очень сильно походил на Антреса: тоже араб, тоже с простым, но в целом привлекательным лицом, тоже производит ощущение сильного и ловкого человека. Сперва Призраку показалось, он видит более юную версию себя, однако была одна вещь, которую Антрес быстро приметил, что делала их очень разными.

– Что здесь делает пророк? Он тебя выследил? – в голосе Призрака послышались нотки угрозы. – Мне с ним разобраться?

– Как ты понял, что я пророк? – спросил Серхан, не принявший угрозы ассасина всерьез.

Антрес редко позволял себе демонстрировать другим alius свой возраст и вызванную им силу и мудрость, однако юноша, что стоял за спиной Мастера, настолько сильно не понравился Призраку, что тот счел возможным поступиться на сей раз своими принципами.

– За свою жизнь я повидал не мало пророков, мальчик. В их глазах всегда отражается время. Ты не исключение.

Серхан как-то не определено кивнул.

Мастер продолжал работать над какой-то деревянной вещичкой, не обращая внимания на происходящее вокруг. Антресу все больше и больше не нравилась складывающаяся ситуация.

– Мастер, – повысив голос, обратился к своему другу Призрак. – Объясни, что здесь происходит? Почему тут находится пророк?

На сей раз худой человек заговорил, не отрываясь от работы. Это как нельзя более красноречиво подчеркивало его безразличие ко всему происходящему.

– Я думал, ты поймешь, – разочарованно пробормотал он. – Ну, или хотя бы будешь готов к тому, что такой момент рано или поздно настанет.

– О чем ты? – растерялся Антрес. Теперь все начало казаться ему каким-то сюрреалистичным сном.

– Ты больше ему не нужен, идиот, – презрительно хмыкнув бросил Серхан, наконец-то показавший свою мерзкую натуру тирана, которому доставляют удовольствия страдания других людей. – Ты выживал тысячу лет, но настали другие времена. В них тебе нет места ассасин. Будущее, оно не для тебя. Оно для таких, как я.

Антрес отказывался верить в то, что говорил этот самодовольный юнец, ведь каждое его слово было наполнено ненавистью, вызванной не чем иным как завистью. Призрак снова посмотрел на Мастера. Его поразил его спокойный и невозмутимый вид. Будто не было последних четырех перерождений, будто Антрес ничего не сделал для него во время них.

– Я хочу услышать это от тебя, – сказал Призрак. – Если для тебя больше не имеет значения все, что я сделал для тебя, если я тебе больше не нужен, скажи мне об этом сам. Мне в лицо. Не прячась за устами пророка.

Мастер покачал головой, откладывая в сторону на половину готовую фигурку.

– Не я нуждался в тебе все эти века, друг мой, а ты во мне. Ты превратил всю свою жизнь в бесконечное ожидание меня. Тысячу лет назад, я думал, что делаю тебе услугу, давая тебе первый стимул к жизни. Шли века, а ты даже и не пытался найди другой смысл, кроме меня. Я думал, ты переключишься на Витту, женщину, которая без памяти тебя любила, но ты дважды бросал ее, когда возвращался я. Ты самый старый alius из ныне живущих. И мне страшно сознавать, что без меня в своей жизни, ты будешь просто заблудшей душой. Я знаю, сейчас я разрушаю весь твой мир. Все то, к чему ты привык за столетия. Я поступаю так исключительно потому, что я признателен тебе за все, что ты сделал для меня.

Антрес стоял, как вкопанный. Каждое слово Мастера было подобно для него удару хлыстом по обнаженной спине. Он не понимал, что изменилось и с их последней встречи и почему его друг (да и друг ли уже теперь?) вдруг решил прогнать его. Призрак не понимал и все же он видел, смысла спорить с Мастером нет. Любое решение Мастера всегда было окончательным. И единственное, что оставалось сейчас Антресу – это просто его принять, а потом и смириться.

Он еще раз посмотрел на своего бывшего друга, надеясь, что тот заметит его расстроенный, поникший взгляд, а потом, не сказав ни слова, растворился в воздухе. Призрак не хотел, чтобы Мастер видел, как он покидает его дом, как бродячий, никому не нужный пес.

Прошло несколько минут с тех пор, как Антрес исчез. Серхан обошел Мастера, встал над ним и посмотрел, как смотрит хозяин на своего слугу.

– Это было впечатляюще, – признал он. – Сурово, жестоко, но впечатляюще.

– Я сделал все так, как ты хотел, – грустно произнес Мастер. – После того, что я сказал Антресу, он станет избегать встреч со мной, и не будет лезть в твои дела. Поздравляю, ты только что нейтрализовал самого опасного своего противника, а я потерял единственного друга, что у меня был.

– Ты сделал это, чтобы спасти ему жизнь, – напомнил ему Серхан.