Темза. Священная река

Преступность на Темзе существовала всегда. В отчете от 13 июля 1752 год “ординарий”, то есть капеллан Ньюгейтской тюрьмы пишет об одном из заключенных, что “он работал на реке, а это весьма подозрительный образ жизни: такие люди, по общему мнению, сторонними способами приобретают больше денег, чем трудом”. По этим словам можно понять, что на Темзе, “по общему мнению”, царило беззаконие. Столетие за столетием речная жизнь была полна ссор и временами весьма опасна: лодочники конфликтовали со шлюзовиками, мельники – с рыбаками. Моряки воевали с таможенниками, лодочники – с моряками, и происходило все это в среде, где сухопутные законы не признавались.

Самым обычным из правонарушений была, разумеется, кража. Согласно оценке все того же Патрика Кохуна, на Темзе добывали средства к существованию нечестными способами почти одиннадцать тысяч человек. В своем “Трактате о коммерции и поддержании порядка на реке Темзе” (1800) он описывает реку как особую территорию сплошного “казнокрадства, обмана, растрат, мародерства и грабежа”. Темза способствовала созданию “преступного типа, проявляющего в своих многоразличных разновидностях необычайную, невиданную развращенность”.

Сотни кораблей, стоявших на якоре в ожидании прилива или подходящей пристани, были приманкой для воров. По всему устью промышляли контрабандисты, сбывавшие шерсть и прочие товары; орудовали вооруженные “речные пираты”, которые по ночам перерезали якорные канаты лихтеров и ждали, когда их течением прибьет к берегу. На лодках плавали ночные грабители, на пристанях присваивали добро “длиннофартучники”. “Легкую кавалерию” составляли вступавшие в сговор помощники капитанов и таможенные инспекторы, “тяжелую” – грузчики и портовые рабочие, стремившиеся получить добавочный доход. Некоторые бросали груз в воду во время прилива, чтобы в отлив его подобрали сообщники.

“Коупменами” назывались скупщики краденого, промышлявшие в бесчисленных прибрежных переулках и закоулках. Там имелось так много погребков, подвальчиков и даже простых ям в земле, что прятать добро было легко. Славилась своими скупщиками, в частности, улица Кинг-Дэвид-лейн в Шадуэлле. Но некоторые из них жили не так близко от реки: известным скупщиком курительного и нюхательного табака был мистер Купер, торговавший табаком в приходе св. Анны в Сохо.

В самом устье реки орудовали “рекеры”, ложными огнями сбивавшие лоцманов с курса и вызывавшие кораблекрушения. Эстуарий с его ручьями и болотами был идеальным местом для того, чтобы прятать и перевозить контрабанду. “Аулерами”, к примеру, назывались те, кто нелегально переправлял через болотистую местность тюки шерсти. Из века в век эстуарий оставался царством лодочников-контрабандистов, вовсю пользовавшихся притоками и прочими водными путями. Прекрасные возможности для их ремесла предоставляли скалистые морские берега близ Рекалвера и Уитстебла. Другие контрабандисты проскальзывали, минуя таможенников, по речкам Суэйл, Медуэй и Янтлет-крик. Местами хранения могли служить пабы и церкви, а порой товары прятали под водой – в болотцах и ручейках. Дефо в “Путешествии по всему острову Великобритания” (1724–1727) пишет о Фавершеме: “Я не знаю ничего, чем прославился бы этот город, помимо пресловутой контрабанды”. В Эссексе, по слухам, джин продавался так дешево и в таком изобилии, что жители мыли им окна. В одном парламентском отчете говорится, что, как только корабль из Ост-Индии встает на якорь в устье Темзы, “к нему слетается рой контрабандистов и начинается настоящая ярмарка”. Помимо товаров, тут нелегально переправляли и людей, и занимались этим прямые наследники тех, кто в первой половине XVI века помогал просачиваться в Англию и обратно священникам-иезуитам, противившимся Реформации.

Количество и разнообразие товаров, проходивших через Лондонский порт, было таково, что процветали все виды воровства. До того, как в начале XIX века были созданы охраняемые доки для стоянки судов, годовая потеря дохода оценивалась примерно в 800 000 фунтов. Подозревали, что треть портовых рабочих замешана в тех или иных правонарушениях. Но, поскольку большая часть денег все же попадала в карманы лондонцев, нарушители полагали, что их поведение укладывается в понятия о честной торговле. Это было привычно, это была традиция. “Речные жаворонки” и “длиннофартучники” считали, что их ремесло имеет такое же право на существование, как труд матроса или лоцмана. Бондари и лихтермены называли кражу табака из больших бочек словечком “сокинг” и рассматривали ее как “добрый старый обычай”. Само собой, многие коммерсанты и клерки, связанные с речными перевозками, входили к преступникам в долю. Корабли и корабельные чины, с которыми можно было “договориться”, назывались “покладистыми”. Можно заключить, что Темза ощутимо способствовала формированию столичной преступности.

Река связана не только с преступлением, но и с наказанием. Не случайно ее называли сердитой и даже свирепой. Будучи огромной массой движущейся воды, Темза сама по себе исполнена разрушительного начала. Разливаясь, она приносит беду. Она может казаться жестокой, неумолимой. Шелли заявил однажды Томасу Лаву Пикоку, что “она несет с собой кровь и кости тысяч героев и злодеев, и вода несомненно имеет привкус тления”. Вся история реки подтверждает эти слова. Как гласит популярная баллада о бегстве в 1688 году жены короля Якова II,

Через Темзу сердитую в дождь и снегПустились они стремглав…

На Темзе много столетий разыгрывался жестокий ритуал “окунания”. Начиная по меньшей мере с раннего Средневековья, это было широко распространенное наказание, хотя в печатных изданиях упоминается не часто. Оно было слишком хорошо всем известно, чтобы подробно о нем писать. Подвергались ему, как правило, “сварливые бабы” за непристойную ругань, за привычку “пилить” мужей и поносить соседей. Жертву привязывали к особому креслу или табуретке и трижды окунали в реку. В Кингстоне для этого была предназначена специальная балка, торчавшая поверх средней арки моста. Впервые она была там укреплена летом 1572 года, когда миссис Даунинг, жену могильщика, трижды окунули “по самую макушку”, после чего приспособление, судя по всему, подолгу не простаивало: в том же году церковные старосты заказали новую табуретку. В последний раз в Кингстоне эту табуретку пустили в ход весной 1745 года. Как писала 27 апреля “Ивнинг пост”, “на прошлой неделе суд приговорил женщину, которая содержит пивную ‘Голова короля’ в Кингстоне, графство Суррей, к погружению в воду за бранчливость, и ее, согласно этому решению, посадили на табуретку и окунули в реку Темзу под Кингстонским мостом на глазах у двух или трех тысяч человек”. Табуретка, таким образом, прослужила 173 года.

Этот исправительный (но зачастую – смертельный) обряд был связан с представлением о речной воде как средстве ритуального очищения. В начале III века Тертуллиан, один из отцов церкви, писал о язычниках: “…они совершают омовение, веря, что делают это для рождения к новой жизни и освобождения от наказания за свое вероломство. Точно так же у древних всякий, кто запятнал себя человекоубийством, искал очистительные воды”. Нет причин сомневаться, что подобные ритуалы практиковались и на британской земле. Эти представления уходят в многовековую древность. С помощью Темзы, кроме того, устанавливали виновность или невиновность человека. Подозреваемого в преступлении по традиции заставляли выпить воды из колодца или реки, и считалось, что виновного вода отравляет, вызывая чаще всего водянку.

Если вода – родина богов, то она же – источник всякой справедливости. В 1646 году Кромвель приказал обезглавить верных королю защитников Уоллингфордского замка. “Пусть река возьмет их себе, – якобы сказал он, – пока они не осквернили землю, как король осквернил Англию”.

Рассказы о деревенской жизни в верховьях Темзы содержат много историй о ведьмах и их делах, и, безусловно, с районом Темзы таких упоминаний связано больше, чем с любой другой частью страны. Сохранилось немало имен и прозвищ: Бет Хайд, Полли Паккер, Минти Фруин, мамаша Даттон, старуха Маргарет, Элизабет Стайл, Урания Босуэлл, мамаша Хибблмир, Джейн “Кирпич”, бабушка Пантин. Однако у легенд об этих женщинах более глубокие корни, чем присутствие тех или иных “колдуний” в окрестностях реки. Ассоциация между Темзой и ведьмовством могла быть своеобразным отражением веры в нимф и русалок, населяющих речные воды, отзвуком поклонения самой праматери-реке. Если с Темзой связаны божества женского пола, то нечего удивляться, что демоны женского пола и женская зловредность составляют часть “пучка ассоциаций”.

Сильные традиции “ведьмовства” существовали в Хенли, Рединге и Уоллингфорде. Грибковый налет на вязах в долине Темзы назывался в XIX веке “ведьминым маслицем”, которое будто бы сбивали колдуньи своими волшебными мутовками. Калитки у тропы вдоль верхней Темзы часто делались из железа – якобы “от ведьм”. В обычае было также носить с собой вербену как средство против “совиной порчи” – болезни, которую, как считалось, вызывали ведьмы. Даже в 1946 году, согласно сообщениям, некоторые пожилые обитатели Криклейда еще носили в качестве защиты от сглаза гусиную ножку в матерчатом мешочке. К концу XII века относятся упоминания о ведьмовстве в Кембле, Апплтоне и Рединге. Длительное существование в неизменном виде подобных обычаев и верований, конечно, можно оспорить, ссылаясь на ненадежность источников и склонность к дурной исторической сенсационности, однако традицию, во всем ее объеме и весомости, сбросить со счета не так-то легко.

Судили ведьм, как правило, опять-таки на речном берегу. Одно из популярных мест находилось поблизости от “целебного ясеня” в лондонском Ричмонд-парке. И, разумеется, практиковался “Божий суд”. Подозреваемую в ведьмовстве бросали в Темзу со связанными руками. Если женщина плывет, значит, река отторгает ее и она виновна. Тонет – значит, невиновна. Но случалось, что казнили без всякой неопределенности. Первое упоминание о Лондонском мосте в официальных документах содержится в издании Codex Diplomaticus Aevi Saxonici и относится к 984 году. Там сказано, что за изготовление деревянного мужского образа была схвачена и приговорена к смерти ведьма. Ее “утопили, бросив в воду с Лондонского моста”. Река обеспечивала, как считалось, достойное наказание за прегрешение против духа. В упомянутом документе говорится об этой казни как о чем-то само собой разумеющемся, так что подобная расправа с “ведьмой” была, возможно, делом обычным. В XII веке двух женщин, связав их вместе по рукам и ногам, бросили в пруд, называемый Байкпул (близ нынешнего Кройдона), который был соединен с Темзой. Есть некое давно установившееся внутреннее сродство между рекой и тем, что мы называем “язычеством”.

Река в некотором смысле становится священной свидетельницей наказания. Вряд ли можно считать случайным, что два важнейших места казней на суше – Тайберн и Смитфилд – соседствовали с притоками Темзы, Тайберном и Флитом соответственно. Но существует и более прямая связь. В Дагнеме у Темзы стояла виселица, и ее использовали еще в 1780 году. Вешали и на Миллуолском берегу – это показано, в частности, на одной из гравюр Хогарта, посвященных судьбе “ленивого ученика”. Еще одна виселица располагалась близ Гринвича – там, где сейчас улица Багсбиз-козуэй; не исключено, что название происходит от слова bug (нечистый дух), и это заставляет думать, что место считалось нехорошим. Казнили на виселице, кроме того, близ Блэкуолл-пойнта и в неизвестном ныне месте у реки, называвшемся “ров висельников”. Знаменитый “ров висельников” имеется и в Манчестере – он соединял некогда реки Эрк и Эруэлл; связь между казнью и проточной водой не ограничивается, таким образом, Темзой. Около пристани Батлерз-уорф у Тауэрского моста в Темзу впадал Некингер – один из убранных ныне под землю притоков. Название означает “шейный платок дьявола”, иначе говоря, петлю. Можно предположить, что и там стояла виселица.

Самым известным местом расправы близ Темзы был, впрочем, “док казней”. Он, разумеется, не являлся доком в обычном смысле – там, можно сказать, становились на вечную стоянку люди. Вначале виселица находилась на том месте берега, где потом возник док св. Екатерины, но в XVI веке ее переместили ниже по течению – в Уоппинг. Еще позднее, когда была построена береговая дамба, виселицу переставили из западной части Уоппинга в восточную. Это привело к путанице по поводу ее местонахождения: по крайней мере два паба претендуют на честь быть расположенными в той самой точке. Приговоренных – по традиции, в основном тех, кому вменялось в вину пиратство, – выводили из тюрьмы (Ньюгейтской или Маршалси), и процессия, которую возглавлял чиновник Адмиралтейства с церемониальным серебряным веслом, направлялась к реке. Там осужденные, по выражению речного люда, “плясали пеньковую джигу”. Их тела затем обмазывали дегтем и подвешивали у воды. А после этого их, сковав железными цепями, прикрепляли к деревянному столбу на уровне нижней отметки отлива, и там они висели, пока прилив не омывал их трижды, как река омывала окунаемых “сварливых баб”. В “доке казней” вешали вплоть до 1834 года.

Существовали, кроме того, плавучие тюрьмы – печальное зрелище на Темзе на протяжении почти ста лет. Это были отслужившие свое корабли, переоборудованные под места заключения. Первая такая тюрьма появилась в 1776 году, последнее из этих судов сгорело летом 1857 года. “Дискавери”, “Ретрибьюшн”, “Белликё” – вот названия кораблей, где держали заключенных, которые в результате американской Войны за независимость, к несчастью, лишились возможности быть отправленными в Новый Свет. Многие тысячи их трудились на принудительных береговых работах в Детфорде, Вулидже, Чатаме и других местах, живя на кораблях, где их держали в оковах. Они населяли нижние палубы, по пятьсот-шестьсот человек на каждой (вновь прибывших определяли на самую нижнюю), и “страдания их, вызываемые беспрерывным звоном цепей, грязью и паразитами” доступны скорей воображению, чем описанию. Один заключенный утверждал, что “из всех ужасающих сцен, что я видывал, эта была самой тягостной… Ни с чем, кроме нисхождения в ад, это сравнить невозможно”. Так река стала преисподней. Причал в Детфорде называли в народе “доком мертвецов”. Когда заключенный умирал, труп относили в болотистую местность и кое-как закапывали. На заболоченных участках Пламстеда и Арсенала и ныне растет крапива с красными цветками; когда-то их называли “цветами заключенных”.

Были и другие тюрьмы около реки. Тюрьма Клинк располагалась в Саутуорке у Темзы; расстояние от речного берега до тюрьмы Флит составляло менее 100 м. Как место заключения использовался и форт Тилбери, а Миллбэнкская тюрьма (сейчас там территория галереи Тейт) была в свое время знаменитым “современным” учреждением, основанным на идеях Бентама. С воздуха и сейчас можно разглядеть восьмиугольный контур тюрьмы, а скульптура Генри Мура “Сцепленные воедино” стоит там, где заключенные садились на корабли, отправлявшиеся в Австралию. Темза становилась одним из последних образов Англии, которые они уносили с собой.

Глава 22

Речные труженики

В своем новаторском исследовании “Источники лондонского английского языка” Лора Райт перечисляет категории людей, которым в Средние века Темза давала заработок, – от таможенников Куинхайта и Биллингсгейта до вездесущих и незаменимых лодочников. Были “смотрители”, отвечавшие за состояние набережных и плотин; были гартмены, следившие за рыбными садками; были гэллимены, лихтермены и шаутмены – лодочники, плававшие на соответствующих типах судов; были “острожники”, бившие рыбу острогами. За порядком на реке следили водные инспекторы и помощники смотрителей. Серчеры (надзиратели) патрулировали Темзу в поисках нелегальных рыбных запруд, тайдмены (“приливные люди”) работали на затопляемых приливами участках берега.

Каждый из этих родов занятий просуществовал много веков, как и профессии, связанные с речной торговлей. Складские рабочие и грузчики были всегда, но в XVI веке на Темзе они подразделялись на множество категорий. Работали складские грузчики (элита) и грузчики со значками, грузчики, входившие в различные товарищества и артели. Существовало четыре “братства”, каждое из которых обладало монополией на определенный тип товаров. Вчастности, грузчики со значками пользовались монополией на все, что прибывало из Данцига и из Ирландии. Контроль над определенной сферой бизнеса, разумеется означал, что они получали некие особые привилегии и порой очень щедрую плату. Складским грузчикам за разгрузку ста квартеров (1,27 тонн) солода платили гинею, тогда как другие были рады получить за ту же работу 8 шиллингов 4 пенса. Река всегда была источником разграничений.

Труд, однако, был нелегким. Большую часть грузов носили на спине, так как по причалам и грубо вымощенным прибрежным улицам возить их фургонами или телегами было невозможно; часто товары прибывали в бочках, которые нужно было катить. Если ноша оказывалась велика для одного, ее вешали на палку, которую двое грузчиков клали себе на плечи. Работа шла медленно и обходилась недешево.

Произошло, помимо прочего, любопытное изменение статуса. К концу XVIII века репутация портовых рабочих опустилась очень низко, привлекательность этого занятия сильно упала. Между тем ранее речная работа слыла в целом хорошей, выгодной. Ленгленд в XIV веке писал, что речные грузчики “процветают”. Все грузчики XVII и начала XVIII столетий были полноправными членами городских корпораций и считались в рабочей среде “аристократами”. Но с конца XVIII по начало XIX века все резко изменилось. Одна из причин в том, что рабочая часть реки находилась в Ист-энде, который в те годы приобрел незавидную репутацию.

Можно утверждать, что первое промышленное сообщество в Англии выросло на берегу Темзы. Докеры и грузчики, инженеры и складские рабочие, лодочники и ломовые извозчики, кузнецы и кожевники, клерки и подрядчики – а наряду с ними представители множества вспомогательных профессий: трактирщики и прачки, лавочники и лоточники, бакалейщики и проститутки, торговцы судовыми припасами и устричники – составили многотысячное рабочее население, сконцентрировавшееся в Ист-энде на сравнительно небольшом пространстве. Было подсчитано, что в Шадуэлле примерно 60 % мужского населения составляли моряки и лодочники, еще 10 % занимались строительством и ремонтом судов. У реки наблюдалось большее разнообразие профессий, чем в любой другой части города. В результате, за возможным исключением Севен-Дайелз, Ист-энд был самым густонаселенным районом Лондона. Айл-оф-Догс, к примеру, был в XIX веке усилиями знаменитого строителя Уильяма Кьюбитта тесно уставлен маленькими домиками для рабочих и их семей.

В том столетии работа в лондонских доках считалась самой низкооплачиваемой, неквалифицированной и нерегулярной из всех возможных. Ни то, ни другое, ни третье, строго говоря, не соответствует действительности. Докеры зачастую зарабатывали больше, чем, например, лондонские возчики, и для тех, кто мог делать тяжелую работу, ее было вдоволь. Она считалась, однако, неквалифицированной и грязной, считалась уделом людей низшего пошиба, не способных ни к чему иному. Трудовая Темза – это были пыль и слякоть, грязь и дым. Лица иных грузчиков были синими от индиго или черными от угольной пыли, от их одежды шел въевшийся запах того, что они перетаскивали. На них, кроме того, падала тень дурной в целом репутации лодочников и барочников. Река ассоциировалась с распущенностью и сквернословием, с контрабандой и воровством. Работа на ней или около нее в любом случае пятнала человека.

Это был особый мир со своим языком и своими законами. От матросов-китайцев в опиумных курильнях Лаймхауса до контрабандистов на малярийных отмелях устья речные люди не подчинялись никакой цивилизованной системе ценностей. Чужеродный мир Темзы вливался в их души. Эта чужеродность выражалась в самом сленге лондонских доков, основанном большей частью на произнесении слов задом наперед. Этот сленг повлиял и на рифмованный сленг кокни, так что жизнь Темзы напрямую подействовала на язык лондонцев.

От реки произошли и другие пласты сленга. Тех, кто работал на зерновых складах Миллуолских доков, называли toe-rags (портяночниками). Впоследствии это выражение распространилось как презрительная кличка. Лихтермены Лондонского порта называли лихтерменов, работавших ниже по реке, chalkies (меловыми) или carrot crunchers (грызущими морковь). Портовые грузчики, работавшие в Суррейских доках, назывались stevedores – от испанского estibador (грузчик, упаковщик).

Печатные источники XIX века раскрывают перед нами пестрый трудовой мир доков с толпами поденщиков у ворот, ождающих работы в 7.45 утра. К их числу принадлежали неимущие беженцы, банкроты, отставные солдаты, промотавшиеся джентльмены, уволенные слуги, бывшие заключенные. “Аристократами” доков были четыре-пять сотен постоянных рабочих, получавших регулярное жалованье. Число поденщиков при этом составляло примерно 2500. Генри Мейхью в книге “Труженики и бедняки Лондона” (1849–1850) рассказывает о тех, кто стоял у ворот доков в надежде получить работу: “Одни в сюртуках, наполовину вышедших из моды и порванных на локтях, в просвечивающих через дыры грязных рубашках; другие в засаленных охотничьих костюмах, с красными прыщавыми лицами; третьи в аристократических лохмотьях; четвертые в черном, выцветшем до ржавого оттенка; пятые с модными воровскими завитками волос под щегольской кепчонкой”. Работа, которую они стремились получить, становилась все более неприятной. Например, из-за риска пожара подъемные краны нельзя было приводить в движение силой пара, и ее заменяли ступальные колеса. Шесть-восемь человек входили внутрь деревянного цилиндра и, держась за канаты, вращали его ногами. За час они могли сорок раз поднять груз весом в тонну примерно на 8 м. Эта часть речной жизни была неведома тем, кто знал Темзу с более картинной стороны.

Существовали и другие виды работы. Дреджеры, или “речные искатели”, высматривали в воде предметы, упавшие за борт того или иного из бесчисленного множества плававших по Темзе судов. Пренебрежительное словечко “тош” (ерунда) произошло от деятельности “тошеров” – лодочников, искавших в реке плавающие обломки или то, что было выброшено за борт при опасности кораблекрушения. На затопляемых берегах трудились “жаворонки”, немалую часть которых составляли дети и древние старухи, проводившие дни за сбором в грязной жиже кусочков угля, металла и дерева. Дождавшись, когда отлив обнажит берег, они разбредались во все стороны; Генри Мейхью пишет, что они молча, “с бесстрастно-несчастным видом шлепали по грязи, сгорбясь и пристально глядя себе под ноги”.

Они принадлежали к числу тех беднейших из бедных, кто, обитая в прибрежных дворах и проулках, ходили, “едва прикрыв наготу неописуемой рванью; тела их были перепачканы речной слякотью, лохмотья их затвердели как доска от грязи всевозможных видов”. Вот каковы они были – люди реки.

Много было на Темзе и гораздо более древних профессий. Например, история реки – это отчасти и история моряка. Эта профессия не претерпела за столетия заметных изменений, хотя перемены в одежде моряков очевидны. В саксонский период они одевались в красное и синее (датские мореплаватели – в черное), но в Средние века они уже носили кожаные безрукавки и костюмы из грубого сукна. В XV веке на них можно было увидеть стеганые куртки и кожаные нагрудники; им давали также кожаные шлемы. В XVI столетии они ходили в коротких куртках белого или голубого цвета и широких, мешковатых брюках; вместо шлемов они начали носить плоские меховые шапки на манер паломников. В конце XVII века мода опять изменилась: появились брюки в полоску, короткие камзолы и ботинки с пряжками. Джон Филдинг-младший писал в 1794 году в своем “Новом лондонском соглядатае” о моряках Уоппинга, что их “манера жить, разговаривать, вести себя, одеваться настолько необычна для них же самих”, что они образовали некую особую расу. В начале XIX века они стали носить брюки клеш, жилеты и полосатые матросские рубахи с открытым воротом; костюм дополняли короткая куртка и черный шелковый шейный платок.

Среди бурлящей человеческой массы на реке и около нее были и более специфические категории: грузчик, носильщик, палубный матрос и множество других. Но особое место занимает фигура лодочника, прославленного в песнях и всевозможных историях как олицетворение реки в ее нижнем течении. Традиционно его считали человеком буйным, неотесанным, угрюмым и грубым на язык.

Корпорация лодочников была создана в 1555 году, но профессия эта, конечно же, гораздо старше. Сохранился, например, документ 1293 года, где лодочников, перевозивших людей между Лондоном и Грейвзендом, обвинили в том, что они “берут с путников непомерно против их воли”: вместо обычного полупенса – целый пенс. Подобные жалобы звучали столетие за столетием. В анонимной поэме начала XV века “Лондон-разоритель” автор посещает Лондон:

Я в Биллингсгейт отправиться решил.– Садись! – гребец мне с лодки закричал.Его я по-хорошему просил,Чтобы три шкуры он с меня не драл.Но он меня и слушать не желал.– Два пенса! – повторял и повторял.

Была, кроме того, проблема перегрузки. В XIV и XV веках лодочников нередко судили за то, что они брали более трех пассажиров. Им также было запрещено оставлять лодку на южном берегу Темзы, где ее могли присвоить “воры и злоумышленники”. Это ясно показывает, что два берега реки пользовались разной репутацией, что она служила неким рубежом, как и в те далекие дни, когда она разделяла враждующие британские племена. Ограничения вводились и позже: например, в середине XVII века вышел запрет на перевозку людей по воскресеньям. “Возвращаться домой водным путем в день Господень” сочли “осквернением дня сего”, и на обоих берегах Темзы поставили солдат, чтобы арестовывали нарушителей. Тут есть о чем задуматься: почему путешествие именно по воде, а не по суше было объявлено нечестивым? В связи с этим стоит упомянуть, что в XIX столетии существовало “Общество распространения религии среди лодочников, барочников и иных речных работников”.

Существовало, однако, важное разграничение: лодочниками (watermen) считались те, кто перевозил по реке людей на барках и уэрри, тогда как лихтерменами называли тех, кто перевозил грузы. У лодочников, как и в большинстве иных речных профессий, секреты мастерства передавались от отцов к сыновьям. Приходилось изучать науку приливов, различия между участками реки, воздействие ветра и течения; в любом месте надо было уметь оценить на глазок глубину.

В конце XVI века на Темзе, по некоторым оценкам, трудилось около трех тысяч лодочников, но к началу XVIII столетия их количество возросло до восьми тысяч. К концу века их стало уже двенадцать тысяч, в том числе две тысячи учеников. Другие авторы, однако, приводят куда более высокие цифры: что в XVI веке количество лодочников Темзы составляло двадцать тысяч, а в XVIII веке – сорок тысяч. Все эти оценки, так или иначе, приблизительны. Самое важное – это доминирующее положение речного транспорта. Энергия Лондона, как и страны в целом, была энергией реки. В XIX столетии, однако, число лодочников стало уменьшаться: на Темзе возникли новые виды транспорта, ее пересекли новые мосты – в частности, мост Ватерлоо, построенный в 1811–1817 годах; Мейхью в 1850 году оценил количество лодочников в шестнадцать тысяч.

Они должны были носить бляху на рукаве, но, помимо бляхи, их отличали по особой короткой куртке и шляпе. Самый известный из них – “лодочник-поэт” Джон Тейлор – признал, что “немало в Корпорации нашей людей грубых, неотесанных”, но затем принялся оправдывать их поведение грубостью пассажиров. Кого бы ни пришлось везти – головореза или щеголя – он “не сядет, не разразившись потоком ругательств новейшей чеканки”. Тейлор жалуется далее: “Он орал не умолкая: греби, греби, греби, чтоб тебя холера взяла, греби!.. А когда его подлейшество высадился, где ему нужно было, он велел мне ждать: мол, скоро вернусь, поедем в другое место”. Ожидание, как обычно, было напрасным.

Лодочников подстерегали и другие опасности. Например, в XVII и XVIII веках их насильно забирали во флот, где они ценились благодаря своим водным навыкам. В конце XVIII века Чарльз Дибдин сочинил знаменитую песню о переживаниях лодочника-рекрута:

Уж по Темзе величавойВ лодке мне не проплывать,У Челсийской переправыВ руки веслышки не брать…

Но, каковы бы ни были их горести, лодочников Темзы обычно считали людьми низкого пошиба, достойными осуждения. Есть знаменитый рисунок Томаса Роулендсона “Лондонские неприятности” (1807), где изображена группа настырных лодочников в характерных шляпах и с бляхами, осаждающих пожилую даму, которая спускается к реке в Уоппинге. “Весла! Весла! Весла! Весла!” – орут они наперебой.

Еще более неприятной публикой, по распространенному мнению, были речные барочники. Они управляли судами, на которых временами и жили. Барки по-иному назывались “судами для каналов”, “обезьяньими лодками” и “вассерами”. Барочники славились драчливостью и едким остроумием. Утверждают, что Ричард Бертон, печальный автор “Анатомии меланхолии”, мог развеселиться только у оксфордского моста Фолли-бридж, где он любил слушать разговоры барочников. Как писал один историк Оксфорда, “под конец ничто не могло его рассмешить, кроме одного: спускаясь к подножию моста в Оксфорде, он слушал, как барочники ругают и клянут друг друга на чем свет стоит, и тогда он хватался за бока и хохотал от души”. Барочники, кроме того, отлично владели редкими способами рыбной ловли и считались умельцами по части сбора и смешивания целебных трав. Они хорошо знали места вдоль берега, где эти травы росли, и продавали их в городах. Барки зачастую были весело раскрашены и расписаны яркими речными пейзажами. Как цыгане, которые некогда вставали у Темзы табором, барочники были особой кастой, где заключалось много внутренних браков. От жителей прибрежных деревень они держались в стороне, и каждая из двух групп относилась к другой с недоверием и презрением. Деревенские по существу приравнивали барочников к цыганам, виня и тех и других во всевозможных проступках и кражах – например, в воровстве утиных яиц. В 1600 году о барочниках отозвались как о “пьяных оборванцах”.

В какой-то мере репутацию “лихих людей” барочники заслужили. В 1725 году, когда близ Рединга была сооружена система шлюзов, один из управляющих речным хозяйством получил письмо с угрозами, кончавшееся так: “Твоих людишок всех утопить следоваит так што берегис пока не позно холера на твою голову. Придеш добра не жди. Барошный народец”. В официальных документах о них упоминается нечасто. Но в 1804 году Комиссия по навигации на Темзе провела подзаконный акт, касающийся жалоб “джентльменов и прочих лиц, кои плавают по реке для удовольствия или иных целей”, на угрозы, помехи и обиды со стороны барочников.

Речных тружеников вообще часто обвиняли в свирепости. Как замечает Джером К. Джером, “люди, обладающие на суше мягким и кротким характером, становятся грубыми и кровожадными, как только попадают в лодку”[38]. Стенограмма заседания парламентского комитета, рассматривавшего акт 1884 года об охране Темзы, дает представление об одной из важных сторон восприятия реки обществом:

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. К какой категории лиц относится ваша жалоба?

СЭР ГИЛБЕРТ. Я часто задавался вопросом: являются ли эти люди дикарями от рождения, или же они становятся дикарями, когда попадают на реку?

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Какая часть лиц, использующих Темзу таким образом, заслуживает данного вами названия “дикарей”?

СЭР ГИЛБЕРТ. Определенно могу сказать, что это не рабочий класс… Я считаю, что это класс дикарей, произведенных на свет намеренно. И с каждым годом, в течение которого эти дикари используют реку, их число увеличивается.

Сборщиками мостовой пошлины и шлюзовиками тоже немало интересовались, и на их счет высказывались. Сборщик пошлины на мосту был очевидным объектом бесчисленных оскорблений со стороны тех, кто не желал платить за проход (первоначально цена составляла полпенса в будний день и пенс в воскресенье). Под покровом ночи ему могли вложить в руку грязь или камешки. Бродяга мог вручить ему полпенса и, дождавшись, когда он откроет ворота моста, дать сигнал ватаге таких же бродяг, чтобы те прорвались, не платя. Сборщик пошлины всегда был непопулярной фигурой. С началом автомобильной эпохи он стал чувствовать себя еще менее уютно. Когда один водитель на Мейденхедском мосту отказался платить положенные восемь пенсов, сборщик пошлины выхватил из машины подушку, продал ее затем за три шиллинга и в конце концов вернул хозяину только три пенса, ссылаясь на “дополнительные расходы”. Это было каплей, переполнившей чашу терпения. В полночь 31 октября 1913 года толпа из пятисот человек, подойдя к мосту, заставила муниципальных рабочих разобрать ненавистные ворота. Сборщиков пошлины на лондонских мостах называли tipstaffs (приставами). Они служили до 1879 года, когда большинство лондонских мостов были наконец объявлены “бесплатными и открытыми для публики на все времена”.

В отличие от сборщиков мостовой пошлины, “шлюзовые приставы” существуют и ныне. От истока до Теддингтона (т. е. на участке, не подверженном приливам) действует сорок пять шлюзов. Первые шлюзы с камерами и земляными бьефами были сооружены в Иффли, Сандфорде и Свифт-Диче в 1635 году. В XVII столетии наблюдалась вспышка интереса к прогрессу и практическим усовершенствованиям, особенно в том, что касалось облегчения хода коммерции. И не было никаких причин, чтобы Темза не была подчинена тем же принципам. Так что за этими шлюзами последовали другие.

Всякое судно, проходя шлюз, должно было платить пошлину, и это вызывало огромное недовольство. Вновь вспыхнули старые споры о том, не дана ли вода Богом и природой всем людям в свободное пользование. Шлюзы впоследствии стали называть “шлагбаумами Темзы”. Так или иначе, с 1770-х годов в нескольких местах вдоль реки началась настоящая строительная лихорадка; первый из новых шлюзов (Боултерз-Лок) начал действовать в 1772 году. Его якобы спроектировал Хамфри Гейнсборо, брат знаменитого художника, и если это правда, Хамфри оказал на речной пейзаж большее влияние, чем его прославленный родич.

Шлюз – это, грубо говоря, участок реки, отделяемый с обеих сторон затворами. За столетия прицип как таковой мало изменился, хотя оборудование было сильно усовершенствовано. Затвор должен быть достаточно прочным, чтобы сдерживать тысячи тонн воды. Баскот – самый маленький шлюз на Темзе, Теддингтон – самый большой, Боултерз – самый загруженный. В Теддингтоне, ниже которого начинается зона приливов, с южного берега можно увидеть маленький лодочный шлюз, шлюз для катеров и шлюз для барж. На этом участке реки движение судов такое интенсивное, что шлюзы работают почти непрерывно.

На протяжении двух последних веков шлюзовики, в отличие от сборщиков мостовой пошлины, обычно слыли людьми приветливыми и добродушными. Их домики, окруженные цветами, выглядели очень живописно. Работники шлюзов ассоциировались со скрипом затворов, скрежетом лебедки, плеском и бурлением медленно поднимающейся или опускающейся воды. Персонажу книги Элспет Хаксли “Огненные деревья Тики” (1962) задают вопрос: “…кем, если совсем-совсем начистоту, он бы хотел быть? Подумав, Иэн ответил, что его заветное желание – быть шлюзовиком на Темзе. ‘Там я стоял бы среди моих флоксов и львиных зевов и глядел бы, как жизнь чинно проплывает мимо’”.

Это хранители и смотрители реки, поддерживающие на ней порядок и вводящие ее в разумные рамки. До нас дошли имена некоторых из них, живших еще в XVIII веке: Кейлеб Гулд трудился на шлюзе в Хэмблдине, Джордж Кордери – в Темпле; были среди них и женщины – например, вдова Хьюитт с Каллемской переправы и вдова Уолтерс из Уитчерча, наверняка продолжавшие дело покойных мужей. В марте 1831 года вышло постановление, что женщины не имеют права работать смотрительницами шлюзов, но это правило, видимо, не всегда соблюдалось.

Кейлеб Гулд был своего рода легендой. Позади дома у него стояла большая хлебная печь, и он продавал хлеб проплывавшим барочникам. Он носил длинное пальто с множеством пуговиц и каждый вечер на ужин ел луковую кашу. Может быть, эта каша объясняет странные слова Крота в самом начале “Ветра в ивах” Грэма: “Луковый соус! Луковый соус! – бросал им Крот, и это звучало довольно глумливо…”[39] Смотритель Шиплейкского шлюза в 1880-е годы, известный как мистер Садлер, был пчеловодом, изготовителем декоративных ульев и большим любителем роз. Он, кроме того, писал стихи о пчелах, розах и жизни на Темзе. Вот что он говорит о прилегающей к шлюзу местности:

Отсюда близко город Рединг –Всего лишь за двумя полями.Он славится своим печеньем,И соусом, и семенами.

Некоторые шлюзовики утонули, исполняя свои обязанности, – случалось и такое. Один из них (по меньшей мере) кончил в сумасшедшем доме.

Существовала еще такая должность, как смотритель плотины. Темзу запруживали с тех незапамятных пор, когда люди только начали пользоваться ее водами. Не случайно в одном старинном английском стихотворении об утомленном труженике говорится: “усталый, как запрудная вода”. Плотина всегда таит в себе опасность. Она перегораживает реку и регулирует ее течение или направляет ее по иному руслу. Первые плотины делались из бревен и хвороста и служили примитивными препятствиями, повышавшими уровень воды выше по течению. Затем стали делать две параллельные “изгороди” и заполнять промежуток камнями. Еще позднее плотины приняли вид деревянного моста, ниже которого по дну проходило громадное бревно – “порог”. Между мостом и “порогом” шли вертикальные деревянные доски, так что вся конструкция напоминала забор. Когда надо было пропустить судно, доски убирали, и судно подхватывала возникшая водная струя. Смотрители этих плотин тоже требовали с лодочников пошлину и вскоре стали самыми ненавистными людьми на Темзе.

Были и другие типы речных преград. Запруды, которые строились для водяных мельниц, создавали сильную струю, вращавшую колесо. Рыбаки опускали в реку верши. На ранних стадиях использования реки мельничные запруды и верши были обыденным явлением, но с самого начала они мешали судоходству, поэтому властители смотрели на них косо. В правление Ричарда I городу Лондону была дарована хартия, где говорилось, что “все преграды для тока Темзы надлежит убрать, где бы они ни были”. Восемнадцать лет спустя плотины были вновь запрещены Великой хартией вольностей. В тридцать третьей статье этого документа, подписанного у Темзы, говорится: “Все запруды на будущее время должны быть полностью сняты с Темзы, и с Медуэя, и по всей Англии, кроме берега моря”. Столь частое повторение запрета наводит на мысль, что его не исполняли. При Ричарде II снова было велено ликвидировать все плотины, но указа опять-таки не послушались. В 1405 году лорд-мэр Лондона сэр Джон Вудкок распорядился разобрать все запруды ниже Стейнза, но вскоре они вновь появились. Их повсеместность показывает, насколько благополучие людей зависело от запруживания реки. Генрих VI издал указ, запрещающий “прикреплять сети к чему-либо над реками”, а Эдуард IV повелел штрафовать на 100 марок любого владельца запруды. Все эти меры не дали результата. Темза – река чрезвычайно консервативная.

В сравнительно тихих водах верховий обычно строили только запруду, тогда как ниже по течению ее, как правило, соединяли со шлюзом. В XVIII и XIX веках рядом нередко стоял домик смотрителя, служивший, бывало, и гостиницей для усталых речных путников. Зачастую в таком месте сооружался еще и примитивный пешеходный мост. Впоследствии запруды стали выходить из употребления, и многие из них в XIX столетии были разобраны. Часто их заменяли шлюзами, однако во многих случаях шлюз и запруда по-прежнему соседствовали друг с другом. Пешеходные мосты строились также на месте старинных примитивных бескамерных шлюзов.

Запруды были таким привычным явлением на реке, что им давали имена, просуществовавшие много веков: Запруда старика, Запруда старой Нэн, Тростниковая запруда, Запруда Кента, Десятифутовая запруда, Запруда Уинни Уэг, запруда “Ноев ковчег”, Запруда кожевника. В Кавершеме была запруда, называвшаяся “Трещотки”. Но самая знаменитая и свирепая запруда на Темзе испокон веку называлась “Веревка”. Она расположена близ Сандфорда, между Оксфордом и Иффли, и печально известна обилием утопленников. На берегу там стоит каменный обелиск в память тех, кто погиб в здешних бешеных водах. В потоке крутятся обломки деревьев и старых мостов, всевозможный мусор, даже бетонные блоки.

Мельники Темзы обеспечивали другую обширную и важную часть ее трудовой жизни. Между Оксфордом и Стейнзом насчитывалось двадцать восемь водяных мельниц, из которых пятнадцать упомянуты в Книге судного дня[40], а остальные возникли лишь ненамного позже. Вот вам очередной пример речной консервативности. Водяная мельница как таковая – весьма древнее приспособление; первое упоминание о ней содержится в стихотворении Антипатра Фессалоникийского, датируемом 85 годом до н. э. Первая водяная мельница в Англии была построена, видимо, в v веке, и с тех пор почти пятнадцать столетий “веселый мельник” удовлетворял хозяйственные нужды округи. Не все, однако, были довольны тем, что он запруживал реку и отводил воду в своих целях. Зачастую он серьезно затруднял этим судоходство, и нередки были случаи, когда он требовал с лодочников денег за проход. Есть старинная арабская пословица: “Чистую воду не заставишь крутить мельницу”. Налагая узду на чистую воду Темзы, мельник, по мнению иных, совершал нехорошее дело. Как писал один анонимный речной поэт,

Хорошим соседом того не считают,Кто реку для выгоды перекрывает.

Согласно подсчетам, на Темзе было примерно сорок водяных мельниц. Цифра кажется несколько заниженной, но иной источники не приводят. Книга судного дня упоминает о мельнице почти в каждой деревне на Темзе выше Виндзора. Важную роль играли мельницы в Марлоу и Хэмблдине, в Мейплдареме и Херли, в Темпле и Марше. Мельницы имелись в Детфорде и Ламбете. Крупные мукомольные предприятия действовали в Баттерси (компания “Ховис”), в Королевских доках (“Спиллерз”) и на Айл-оф-Догс (“Макдугаллз”).

Необходимость тянуть суда на бечеве существовала, вероятно, с тех самых пор, как на берегах реки появились люди. На пристанях артели бурлаков поджидали случая, когда надо будет протащить барку или иное судно по определенному участку реки. Пока позволяла береговая тропа, шла одна артель, когда тропа кончалась, впрягалась артель на другом берегу. Эти тропы так и назывались “бурлацкими”. Некоторые из этих артелей насчитывали до восьмидесяти человек. Люди шли босиком с перекинутой через плечо бечевой и готовы были по пояс погрузиться в ледяную воду. Вес бечевы доходил до тонны, длина – до 350–450 м.

Это была тяжелая и незавидная работа. Бурлаки трудились на Темзе с незапамятных времен, и лишь во второй половине XVIII века людей начали заменять упряжки лошадей или, изредка, ослов. Как и других речных работников, бурлаков часто обвиняли в грубости, строптивости и сквернословии. Частенько их называли “грозой” приречных деревушек. Разумеется, они много и крепко пили и проявляли все неприятные речные качества.

Грубый язык был отличительной чертой бурлаков и иных тружеников Темзы. Один французский путешественник XVIII столетия заметил о барочниках, что они “употребляют особые, непривычные выражения, обыкновенно весьма грубые и забористые, которых я никак не могу здесь привести”. Богохульством и матерщиной лодочники славились со Средних веков и до тех пор, пока их владычеству на Темзе не пришел конец. Брань стала своего рода традицией. В “Оксфордском словаре английского языка” понятие water-language (“водный язык”) определяется как “грубый язык лодочников” и дается отсылка к выражению water-wit (водное остроумие). Остроумия в классическом понимании тут, однако, было мало.

Сквернословие всегда ассоциировалось с Темзой. Одним из словечек, означающих площадную ругань, было попросту “биллингсгейт” – так прославился язык грузчиков и торговок приречного Биллингсгейтского рыбного рынка в Лондоне. “Биллигсгейтской торговкой” могли назвать любую грубую, сварливую бабу.

Дурной язык стал, кроме того, предметом законотворчества. В 1701 году корпорация лодочников запретила своим членам “употреблять нескромные, непристойные и грубые выражения в отношении пассажиров и друг друга, ибо сие оскорбляет всех благовоспитанных людей и ведет исключительно к развращению юношества”. Штраф за “брань и божбу” составлял два шиллинга, за “нанесение обиды пассажирам” – такую же сумму. Но поток сквернословия это не остановило, и в 1773 году продолжали звучать жалобы на “непристойные разговоры” у реки, на “сквернейшую ругань и проклятия”. Когда в начале XIX века один обитатель прибрежного дома упрекнул барочника в том, что тот привязал свой канат к его маленькому столбику для ялика, барочник “ответил, что привяжет, если захочет, к моему дверному молотку. Выражения, которые употребляли эти люди, были слышны дамам, находившимся в доме, и совершенно не годились для их ушей”.

Впрочем, лодочники были не единственными нарушителями благопристойности. Ричард Джефферис, натуралист и прозаик середины XIX века, писал в эссе “Современная Темза” (1885), что на реке любой считает себя вправе ругаться в свое удовольствие, “ругаться, как ветер дует, – без всякого стеснения. Можно начать в самом устье, у отмели Нор, и проругаться хоть до Криклейда. Сто миль сплошной ругани – отличный ругательный заповедник, одно из чудес нашей цивилизации”. Нередко звучали жалобы на сквернословие экскурсантов и разного рода бездельников, нанимавших лодки для прогулок по Темзе; они имели обыкновение напиваться и оглашать реку “гадкими” и “неприличными” выражениями. У речных докеров брань настолько вошла в привычку, что стала чисто механической. Объяснение этому нескончаемому вольному словоизвержению у проточной воды найти, пожалуй, нетрудно. Причина, вероятно, в чувстве свободы и равенства, которое вызывает у людей Темза с ее долгой историей. Как сказал Джером К. Джером в книге “Трое в одной лодке”, “когда человек, плывущий по реке, что-нибудь думает, он сразу это высказывает”.

Глава 23

Аборигены

Река может войти в кровь человека. И сегодня на Темзе живут и работают семьи, чья речная история насчитывает много поколений. Это, например, Хоббсы в Хенли, Терки в Кингстоне, Коббсы в Патни, Фелпсы в Хаммерсмите, Мерфи в Уоппинге, Коу в Баркинге, Краучи в Гринхайте, Лаптоны в Грейвзенде, Фишеры в Лаймхаусе и Солтеры в Оксфорде. Создается впечатление, что на каждом населенном участке берега имеется свое главенствующее семейство речников.

Семья Боссомов, жившая в Медли и Уоллингфорде, была связана с рекой по крайней мере с середины XVIII века, и связь эта длилась до 1960-х годов. Барочник Чарльз Боссом был упомянут в 1754 году, а в 1878 году Уильям Моррис написал, что проплыл от Медли до Келмскотта с помощью “Боссома и другого человека, которые провели нас на буксире до самого моста Нью-бридж”. Сохранился снимок лодочной мастерской Боссома близ Оксфорда, сделанный в 1880 году знаменитым речным фотографом Генри Тонтом; эта мастерская существует и ныне. Компания “Братья Сарджент (Темза)” оказывает такие речные услуги, как лоцманство и гидрографические работы. Связь этой семьи с городом Вулиджем длится три столетия; в частности, Томас Сарджент был в XVIII веке корабельным плотником на Вулиджской верфи. Главный офис компании и сейчас находится в Вулидже. Теддингтонская фирма “Братья Таф”, связанная с Темзой, действует с начала XIX века. Река, кажется, благоприятствует подобным формам преемственности, подобным случаям продолжительного труда и обитания на берегах вечнотекущей Темзы.

Семейство Фрибоди впервые упоминается в документе середины XIII века. Это были паромщики и барочники. Джон Фрибоди был барочником в Херли в начале XVII столетия. Питер Фрибоди в наши дни занимается в Херли лодочным бизнесом и славится изготовлением судов по старинным образцам. Есть и другие речные семейства – Бушнеллы и Вуттоны, Пэрроты и Куперы, начинавшие свои речные труды в качестве засыпщиков гравия или барочников; их связь с рекой продолжается и ныне, когда они обеспечивают все необходимое для речных увеселительных прогулок. Историю семьи Ливеттов из Грейвзенда и Лондона можно проследить вплоть до начала XVIII века, когда первый Ливетт, французский матрос, поселился в Бермондси. На протяжении последних 150 лет Ливетты занимались буксирным делом, но сейчас у Криса Ливетта процветающий пассажирский бизнес на Темзе; он женился на дочери лодочника и уже обучил своей профессии сына и дочь. Семья Пердью была связана с Шепертоном на Темзе пять столетий, правда, сейчас, кажется, ее уже там нет.

Существует мнение, что местные условия определенным образом повлияли на людей, живущих и работающих, к примеру, в верховьях Темзы или близ ее устья. Те, у кого есть топографическое воображение, склонны видеть в различных человеческих сообществах некие свойства, отражающие поведение реки. Так, жителей верховий считают людьми спокойными и задумчивыми, почти апатичными; обитателей берегов в нижнем течении – напротив, проворными, смекалистыми и шаловливыми. Не исключено, что подобные суждения – плод фантазий. И тем не менее на всяком участке местности, на всяком людском сообществе близ Темзы соседство реки сказалось тем или иным особенным образом. Если семья живет на берегу в течение семи-восьми поколений (а таких семей по-прежнему немало), Темза составляет часть ее душевного достояния.

Население верховий Темзы до недавнего времени было относительно стабильным; заметного притока людей извне после конца XI века здесь не наблюдалось, и при отсутствии больших городов (за исключением Оксфорда) дух предприимчивости и перемен, свойственный средневековому купцу и современному бизнесмену, проявлялся в этих местах слабо. До Первой мировой войны считалось, что четыре пятых здешнего населения живут и умирают в радиусе десяти миль от места своего рождения. Подобное, конечно же, можно сказать и о многих других сельских регионах, но сравнительная изолированность долины Темзы сделала в ней эту тенденцию очень отчетливой.

Среди исследований и исторических книг, посвященных краю, выделяются “Прогулка по верховьям Темзы” (1922) и “Народные песни верхней Темзы” (1923) Альфреда Уильямса. О людях, населяющих здешние берега, Уильямс говорит как о племени, которым руководит некая незримая сила, некий особый дух. В первой из книг Уильямс представляет Темзу своего рода божеством этих мест, у обитателей которых “вся жизнь подчинена реке, влияющей сотней способов, тайно и явно, определяющей все и вся, отдающей непререкаемые повеления”. Он прослеживает историю жителей верхней Темзы от первых поселений до момента написания книги и по ходу дела сообщает в высшей степени локальные и специфические подробности – от необычного тумана, повисающего над берегом, до популярности пирога с угрем в различных деревнях долины Темзы. Он пересказывает истории о призраках, о похороненных у дорог ведьмах, о пироге из мертворожденного поросенка, которым разрешилась длинноухая белая свинья.

Считается, что жители долины Темзы были до недавнего времени большими любителями пения: можно подумать, в прибрежных тростниках все еще проказничал Пан. Чем выше по течению, тем пронзительней раздавались голоса певцов. В “Народных песнях верхней Темзы” Альфред Уильямс приводит, к примеру, песенные здравицы, звучавшие у самого истока реки. Веселые народные игры и пляски этих мест представляют большой антропологический интерес. Здравый смысл заставляет предполагать, что это остатки чрезвычайно древних ритуалов. Об одной из песен Уильямс замечает, что не слышал ее нигде, кроме как у истока Темзы:

За быка рогатого чарку наливай,Чтобы у хозяина был знатный урожай,Чтоб не пустовали наши закрома,Чтобы не страшна была лютая зима!

Уильямс записал более двухсот песен приречных областей – внушительная цифра для такого небольшого региона. Среди них – “Когда утро на цыпочки встанет”, “У меня было вдоволь тимьяна”, “По склону жизни вниз” и “Хозяин и батрак” (последнюю песню Уильямс называет чрезвычайно популярной “в окрестностях Темз-Хеда и Кембла, Сомерфорд-Кейнса и Оукси”). Иные же из песен звучали в одной-единственной деревне и, видимо, в исполнении одного-единственного певца. Например, “Песня сеятеля, слова миссис Мэкки из Лечлейда”:

Старушка-земля! Хороша ты, как прежде,В солнечной красно-зеленой одежде.Свежая передо мной борозда,И все будет так, как в былые года.

Если можно говорить о сквозных темах собранных песен, то темы эти тесно связаны с характером территории: постоянство и бесконечное обновление. Иные из песен темны, другие непристойны. Но от всех отчетливо веет духом места. Что любопытно, в них нет диалектных выражений, и Уильямс высказывает мнение, что диалектные песни были искусственно привнесены в середине XIX века. Песни его сборника находятся в рамках, так сказать, “простого саксонского” варианта английского языка.

Уильямс утверждает, что в свое время в регионе Темзы циркулировали тысячи песен. “Мне нередко приходилось слышать, что такой-то покойный местный житель знал две-три сотни песен”, – пишет он. На состязаниях певцов в сельских трактирах побеждал не тот, кто пел лучше, а тот, кто пел больше. Некто “то и дело обращался к жителям деревни или округи, бросая им вызов и заявляя, что способен и желает петь двенадцать часов кряду, с утра до вечера, ни разу не повторяясь”. Состязания затем длились два дня.

В связи с этим Уильямс упоминает Илайджу Айлза из Инглшема, чьи песни были “полны добродушного юмора”, и Уильяма Уоррена, кровельщика из Саут-Марстона, который пел “в романтическо-историческом ключе”. Существовали “певческие семейства” (например, Пиллингеры из Лечлейда и Уилеры из Баскота), где дар передавался из поколения в поколение. В Лечлейде, кстати, пению обучали в школе. Некоторые деревни особенно славились своими певцами, в том числе Стэндлейк и Касл-Итон. До появления церковных органов в каждой деревушке региона имелся свой оркестрик, состоявший из скрипки, виолончели, пикколо, кларнета, корнета, трубы и загадочного инструмента под названием “лошадиная нога”. В начале XX века самыми знаменитыми продавцами напечатанных баллад в долине Темзы считались муж и жена, у каждого из которых было по одному глазу.

Затем, однако, музыка умолкла. Скорее всего, это произошло бы в любом случае, ибо, как пишет Уильямс, “деревенский житель никогда не поет для чужака”. Подлинный упадок, судя по всему, начался после того, как полиция запретила публичное пение в местных гостиницах и питейных заведениях. Постепенно традиция была утрачена. Песни умерли вместе с последними исполнителями. Нельзя, конечно, утверждать, что регион Темзы был единственным, где подобные традиции поддерживались в течение многих веков. Но, как замечает Уильямс, поучительно иметь в виду, что этот край, считавшийся “одной из скучнейших частей Англии, отрезанный, можно сказать, от сердцевины широкого мира”, смог создать благоприятные условия для рождения мелодий, “оживлявших” сердца и чувства обитателей здешних берегов. Надолго погрузившись в жизнь изолированного в те времена региона, Уильямс сумел сохранить для нас образы культуры, которая стала сейчас чужой и чрезвычайно далекой. Это была культура реки с традициями коллективных переживаний и песенных состязаний, культура, способная дать ключ к гораздо более ранним эпохам жизни близ Темзы.

Между прочим, у “аборигенов” нижнего течения реки, где ощущаются приливы и отливы, и жителей верховий Темзы есть бросающиеся в глаза сходные черты. Например – певческая жилка. Обитатели Уоппинга и Ротерхайта имели обыкновение незадолго до наступления Нового года собираться на пирсах и причалах, составлявших важную часть их речного мира, и распевать песни. Пароходы и буксиры отвечали им с реки гудками. Существует ли некая глубинная связь между рекой и песней? Жители лондонских береговых районов, помимо прочего, разделяли со своими собратьями из верховий склонность к заключению браков внутри узкого сообщества. В начале XX века газета “Морнинг пост” сообщила, что из 160 учеников одной из школ так называемого Болотного острова (Бог-айленда) у места, где в Темзу впадает Боу-крик, 100 носят фамилию Ламмин, а остальные 60 – либо Сканланы, либо Джефферисы.

Люди доков, отрезанные от соседей географически, вырабатывали в себе мощный коллективистский дух. Причем даже внутри самого района лондонских доков были свои разграничения. Разводные мосты и массивные ворота отделяли жителей Айл-оф-Догс от жителей Ротерхайта; между ними вспыхивали жестокие конфликты. Например, в марте 1970 года обитатели Айл-оф-Догс заблокировали мост и объявили себя независимой республикой с населением в двенадцать тысяч человек. Акция протеста продлилась один день. Улица Ротерхайт-стрит, которую в народе называли Центром (Downtown), отличалась от соседних Бермондси и Саутуорка. Но общей у всех этих участков была вовлеченность в речную жизнь. Темза была для жителей местом работы (чаще всего временной) и краткого отдыха, средством передвижения, сточной канавой. Она была средоточием их бытия; прибрежные улицы и переулки безошибочно выводили к причалам и лестницам, спускавшимся к темной речной воде. Дети собирали на берегу кусочки угля и плавник для отопления жилищ. Постороннему наблюдателю могло показаться, что жизнь для большинства береговых людей складывалась из темного дома и темной улицы, – однако там, где таких домов теснится тысяча с лишним, может загореться дух приключений и чудес.

Тем, кого интересуют обычаи Темзы, пришедшие из глубокой старины, полезно было бы изучить жизнь речных цыган. В XIX и начале XX века цыгане славились как искусные рыболовы, хотя совершенно не пользовались при этом удочками, а по-старинному били рыбу острогами или глушили ее тупым приспособлением, похожим на деревянный меч. Из ивняка они мастерили примитивные лодки, похожие на каноэ. Их навыки, таким образом, имели чрезвычайно древнее происхождение.

Прибрежные жилища обычно считались такими же сомнительными, как их обитатели. Маленькие, не отвечающие санитарным требованиям деревенские домики у Темзы не рассматривались как нечто достойное обсуждения; причальные рабочие и барочники Марлоу и Хенли (барочники никогда не жили на своих судах постоянно) населяли сплошные ряды сырых и узких домишек, и респектабельные горожане старались на этих улицах не появляться. А вот береговые районы Лондона постоянно становились предметом мрачных и горьких описаний. Мир Уоппинга и Ротерхайта составляли ветшающие дома, темные и зловонные улицы, на которые лишь изредка бросал бледный свет газовый рожок с разбитым стеклом высоко на сырой стене. Неровно вымощенные булыжником улочки, которые шли от Тули-стрит мимо Хоул-ин-де-Уолл к Детфордским докам или от Тауэр-стрит вдоль Уоппинг-Хай-стрит к Лаймхаусу и Айл-оф-Догс, были застроены тавернами, ломбардами, борделями и приземистыми домами, где сдавалось жилье матросам. Не исключено, что жилища тех, кто бороздит моря, всегда представляют собой нечто временное и второразрядное. Моряк их только терпит, а любит он свой корабль. Ночью эти улицы, носившие такие названия, как Малабар-стрит, Кантон-стрит, Амой-плейс и Пекин-стрит, заливала чернильная тьма, которую лишь иногда немного рассеивал дальний или приглушенный свет. Застройка была такой однородной и вместе с тем хаотичной, что проводились сравнения с коралловыми рифами, растущими в океане. Люди и их жилища во всех отношениях испытывали определяющее влияние реки. Темзу, что любопытно, увидеть можно было редко: она была некоей незримой сумрачной силой, стоявшей за этими убогими улицами.

Книгой, где наиболее явственно и живо показаны приречные кварталы, стали “Лаймхаусские ночи” Томаса Берка, вышедшие в 1917 году и произведшие в то время сенсацию – во многом благодаря концентрированным описаниям нищеты и мерзостей, скопившихся в районе, который никто ранее не отваживался исследовать. Это был мир “ядовитого мрака и безмолвия”, где в воздухе висел едкий запах и где “всякий угол, тускло освещенный унылым огоньком оголенного газового рожка, казалось, таил в себе нечто жуткое, и ощущение опасности преследовало тебя на каждом шагу”. Возможно, автор тут слегка перегибает палку, но подобные пассажи уравновешиваются более спокойными описаниями “магазинчиков на любом углу, торгующих жареной рыбой”, и лавчонок, куда сносили всевозможное тряпье, железный лом и кухонные отбросы.

Река создала свой особый язык. В книгах Альфреда Уильямса рассказывается, в частности, о местном говоре долины Темзы. Слово chorus здесь произносилось как “кориус”, break – как “брик”. Звук “у” здесь часто заменяли на “в”: например, имя Уильям звучало как “Вильям”. Могло ли это произношение, совершив путешествие вниз по Темзе, повлиять на лондонский диалект кокни середины XIX века? Не исключено, что на речи верховий оставил отпечаток некий древний язык, давно вышедший из употребления, возможно, произошедший от уэссекского или мерсийского наречия.

Высказывалось мнение, что английский язык как таковой зародился среди первых сообществ, живших на берегах Темзы, и что общенациональным его сделал затем король Альфред, которому были привычны диалекты Уоллингфорда и Фаррингдона. Это не такое экстравагантное предположение, как может показаться. Существует глубокая связь между рекой и языком, примером которой служит возникновение письменности на приречных равнинах Месопотамии. Первые города возникли на берегах рек, и потребность в широком общении возникла, таким образом, у проточных вод. В древних мифах реки приравнивались к “гласу Божьему”, и в античных текстах цветистые риторические периоды назывались flumen orationis – потоками речи. Не случайно мы говорим о “плавности” созвучий. Вода – божество-покровитель свободно изливающейся, связной речи, щедрой на ассоциации, исполненной ритма и гармонии. Эта метафора долговечна, ибо покоится на древнем соотнесении. Рескин однажды сказал об отношениях между Тернером и Темзой, что художник понимал ее язык.

На ее берегу некогда жил один человек, устами которого говорил дух места. Дуглас Челлоу родился в 1790 году на Хай-Тимбер-стрит в Ротерхайте, и всю жизнь он обитал и бродил в окрестностях реки на отрезке от Челси до Саутенда. Однажды у моста Блэкфрайерз с ним повстречался писатель и журнальный редактор Чарльз Уайтхед, впоследствии описавший странное знакомство: “Он ломал себе руки, словно все представлялось ему безнадежным, но затем вдруг успокоился и стал весь улыбка и предупредительность. Мне показалось, что он хочет просто-напросто поведать о своей любви к реке любому, кто согласится слушать, и то, о чем он говорил мне тогда и во время наших многих последующих встреч, неизменно вызывало у меня интерес”.

Челлоу рассуждал о римлянах и саксах, устанавливавших на Темзе свою власть, о проплывавших через Лондон средневековых купцах, о монахах, строивших свои обители на берегах реки; он говорил о Чосере и Тайлере. Он описывал грандиозные “морозные ярмарки” на льду Темзы, а после гибели “Принцессы Алисы” в 1878 году[41] он ходил взад-вперед по речному берегу с плакатом: “КАКИЕ МЫ ВЛАДЫКИ МОРЕЙ? МЫ ДАЖЕ НА ТЕМЗЕ НЕ МОЖЕМ УДЕРЖАТЬ НА ПЛАВУ ПРОГУЛОЧНОЕ СУДНО! РЕКА СВЕРШИЛА СВОЮ МЕСТЬ”. В полицейских отчетах того времени говорится, что его часто видели с этим плакатом у временного морга для жертв кораблекрушения и у здания суда, где выносились заключения о причине смерти.

Он был убежден, что река – некое божество, подобное античному, божество порой благосклонное, а порой свирепое, которое нужно задабривать. Он печатал листовки, где речь шла о речных пиратах и жуликах, озаглавленные: “Преступления против реки Темзы”, как будто пострадавшей стороной была сама река. Под конец жизни он построил себе хижину на речном берегу в районе Гринвича. Каждое утро, как пишет Алан Уайкс в книге “Взгляд на Темзу” (1966), он воздавал реке хвалу: “молитвенно вскидывал руки, затем ложился на берегу ниц и упрашивал лондонскую реку признать в нем своего адепта”. Однажды утром, во время отлива, у Темзы нашли его труп.

VIII

Торговая река