Он опять ухмыльнулся.

— То ли из меня выйдет хороший сыщик, то ли из вас хороший бармен — ведь мы пришли к единому выводу на основании этого факта. Могу я предложить вам выпить по этому поводу?

— Мне коку.

Себе он накачал пива, а мне налил коки. Чуть отхлебнув, спросил, что случилось с Паулой. Я сказал, что она исчезла.

— Это случается, — вздохнул он.

Я поболтал с ним еще около десяти минут, и у меня появилось описание спутника Паулы. Он был примерно моего роста, может, чуть выше, с темными волосами, без бороды или усов. Ему около тридцати. Одевается небрежно, много времени проводит на воздухе.

— Словно восстанавливаю стертую из файла информацию — просто удивительно! — заметил бармен. — Всплывают детали, о которых даже не задумывался, и уж никак не думал, что я их запомнил. Меня беспокоит только одно: не нафантазировал ли я чего, чтобы вам угодить, сам того не подозревая.

— Иногда случается, — признался я.

— Так или иначе, это описание подойдет к половине мужиков из нашего квартала. А был ли он местным? Очень сомневаюсь.

— Ведь вы его видели пять или в шесть раз?

Он кивнул.

— Обратите внимание на время, когда они появлялись. Думаю, он встречал ее после работы, а может, она сама его поджидала. Кроме того, оба они могли работать в одном месте.

— А закончив работу, заскакивали сюда на рюмочку?

— Причем довольно часто.

— А она любила выпить, как вам показалось?

— Пил он, а она только поддерживала компанию, хотя тоже зря время не теряла. Ее выпивка сама собой не испарялась. Однако она никогда не напивалась. Как, впрочем, и он. Это говорит о том, что здесь они начинали вечер, а не заканчивали его.

Он протянул мне фотографию. Я попросил его оставить ее у себя.

— Если что-то еще придет в голову...

— Позвоню по вашему номеру.

* * *

Крохи здесь — крохи там. Обрывки здесь — обрывки там. К тому времени, когда выступал перед группой «Начнем сначала» с рассказом о собственной жизни, уже больше недели я занимался поисками Паулы Хольдтке и, вероятно, отработал ее отцу тысячу долларов, изрядно потрепав ботинки и потратив уйму времени на расспросы множества людей. Правда, пока я никак не мог похвастать какими-либо конкретными результатами.

Я исписал, наверное, сотню страниц, занося в них полученные сведения. Разошлась половина снимков девушки.

А что же мне удалось выяснить? После того как она исчезла из дома в середине июля, ее следы терялись. Мне не удалось найти ни одного свидетельства о том, что, бросив в апреле работу официантки, она где-то снова нашла место. Картина ее жизни, которую рисовало мое воображение, была нечеткой, расплывчатой и не имела почти ничего общего с фотографией, которую я показывал всем вокруг.

Она была актрисой. Или стремилась ею стать. Но работала на сцене недолго и даже перестала посещать курсы. Поздними вечерами в мужской компании заскакивала в питейное заведение, в целом раз шесть. Жила одиноко, в своей комнате проводила мало времени. Где же она любила бывать одна? Ходила в парк? Разговаривала там с голубями?..

Глава 4

Проснувшись утром, я первым делом подумал, что был, пожалуй, слишком резок с загадочным ночным собеседником. Конечно, проку от него было бы мало или не было бы совсем, но, возможно, все-таки стоило с ним увидеться.

За завтраком я напомнил себе, что с самого начала не надеялся найти девушку. Правда, я узнал, что Паула Хольдтке сначала перестала появляться среди актрис и официанток. Позднее она выпала из круга жильцов дома Флоренс Эддерлинг и больше не захотела играть роль послушной дочери. Вероятно, она начала новую жизнь в другой среде и выплывет на поверхность, когда ей заблагорассудится. Столь же вероятно, что она мертва, а в этом случае я уже ничем не могу ей помочь.

У меня временами появлялась мысль сходить в кино, чтобы отвлечься, но я тут же прогонял ее и весь день провел, разговаривая с театральными агентами. Я задавал им все те же вопросы и раздавал фотографии. Никто из них не вспомнил ни фамилию девушки, ни как она выглядела.

— Вероятно, она появлялась на открытых просмотрах, — предположил один из них. — Кое-кто из начинающих первым делом находит себе агента, но многие стараются сначала приобрести профессиональные навыки и посещают открытые актерские пробы, пытаясь обратить на себя внимание и произвести впечатление на агента.

— Какой же путь лучше?

— Лучше всего иметь дядюшку в шоу-бизнесе. Это самый верный путь.

Устав от разговоров с агентами, я снова отправился в дом Флоренс Эддерлинг. Открывая дверь, она покачала головой.

— Мне пора брать с вас квартплату, — сказала она. — Вы проводите здесь больше времени, чем некоторые жильцы.

— Мне осталось повидать еще нескольких квартирантов.

— Да ладно уж! Никто не жалуется, а если жильцы не против, то я — тем более.

Только одна девушка из тех, с кем я еще не встречался, оказалась дома. Она жила здесь с мая, но, увы, не была знакома с Паулой Хольдтке.

— Хотелось бы вам помочь, — сказала она, — но ее лицо мне незнакомо. Соседка рассказала, что разговаривала с вами. Выходит, эта девушка пропала?

— Похоже на то.

Она пожала плечами:

— Жаль, что я ничем не могу помочь.

* * *

...Когда я решил бросить пить, я сблизился с женщиной по имени Джейн Кин. Я знал ее давно, но мы перестали встречаться, когда она вошла в общество «Анонимные алкоголики». Но вскоре я тоже стал посещать их собрания, и наши встречи возобновились.

Она скульптор, живет и работает в мансарде на улице Лиспенард. Мы все чаще проводили время вместе, иногда я оставался у нее ночевать. От случаю к случаю мы встречались и днем, часто ходили вдвоем на собрания, иногда выбирались в ресторан поужинать, порой она готовила обед для меня дома. Джейн любила ходить на выставки в галереях Сохо или Ист-Виллидж. Я сам раньше никогда туда не заглядывал, а теперь обнаружил, что мне нравится там бывать. Я всегда испытывал легкое смущение, оказываясь перед картиной или скульптурой, поскольку не знал, как выразить к ним свое отношение. От нее же узнал, что говорить в таких случаях вообще не обязательно.

Не понимаю, почему в наших отношениях появилась трещина. Мне казалось, что они окрепли и даже достигли некоего пика: я стал все чаще оставаться на улице Лиспенард, в ее шкафу находилась часть моей одежды и белья. Мы уже пару раз обсуждали, стараясь не задеть друг друга, вопрос о гостинице: не расточительно ли платить за комнату, если я там почти не появляюсь? С другой стороны, комната могла мне понадобиться для встреч с клиентами.

В какой-то момент, вероятно, было бы уместно отказаться от места в гостинице и начать вносить долю за мансарду. Одно время мы были настолько близки, что даже могли бы завязать разговор о взаимных обязательствах и, допускаю, даже о браке.

Но никто из нас этого не сделал, и в результате время было упущено, наши отношения стали изменяться, становиться все более прохладными. Мы расходились постепенно, мелкими рывками и толчками. Проводя время вместе, слишком поддавались своим настроениям, все чаще молчали, а постепенно все реже стали оставаться вдвоем, Не помню, кто из нас высказал мысль о том, что нам следует чаще бывать на людях. Но мы поступили именно так и очень скоро обнаружили, что теперь нам неловко друг с другом. В конце концов тихо, без лишних сцен я вернул ей пару одолженных когда-то книг, собрал свои вещи и на такси добрался до гостиницы. На этом была поставлена точка.

История слишком затянулась, и ее завершение принесло мне облегчение, хотя порой я чувствовал себя страшно одиноким и меня не оставляло ощущение утраты. Странно, но я куда легче пережил развал своей семьи. Правда, тогда я выпивал и, в сущности, вообще не почувствовал никакой боли.

Чтобы заполнить угнетавшую меня пустоту, я стал чаще ходить на собрания. Иногда я рассказывал там о своих переживаниях, но чаще хранил молчание. После разрыва с Джейн я попытался встречаться с другими женщинами, однако это не приносило мне облегчения. Вскоре я стал подумывать о том, что, возможно, стоило бы снова сойтись с кем-нибудь. Эта мысль появлялась все чаше, но я все еще не мог решиться начать действовать.

Примерно с таким настроением я обходил комнату за комнатой вест-сайдского дома, беседуя с его одинокими жиличками. В большинстве своем они были слишком юными для меня. Правда, не все. Атмосфера опроса, как ни странно, располагает к флирту. Впервые я это заметил, еще когда был полицейским, притом женатым.

Иногда, задавая рутинные вопросы о неуловимой Пауле Хольдтке, я вдруг чувствовал, что испытываю влечение к женщине, с которой веду разговор. Порой замечал, что это влечение взаимно. Непроизвольно я придумывал коротенькие сценарии нашего сближения — шаг за шагом, от дверного проема к кровати.

Впрочем, я так и не смог заставить себя приступить к осуществлению этих планов. Останавливало ощущение какого-то несоответствия. К тому времени, когда, поговорив с шестью, десятью или двенадцатью квартирантками, я уходил из дома, мое настроение ухудшалось, меня вновь охватывало чувство гнетущего одиночества.

На этот раз достаточно оказалось одного разговора, чтобы я помрачнел опять. Вернувшись в гостиницу, я уселся перед телевизором и не вставал, пока не подошло время отправляться на собрание.

* * *

В Соборе Святого Павла в тот вечер выступала домохозяйка из Озон-Парка. Она сообщила, что обычно опрокидывала первый стаканчик, едва «понтиак» мужа выезжал за ограду. Водку она хранила под раковиной, в бутылке из-под жидкости для чистки духовок.

— Когда я впервые об этом рассказала, — говорила она, — какая-то женщина воскликнула: «Господи Иисусе, представьте, что будет, если вы схватите не ту бутылку и отхлебнете настоящего очистителя!» Я ответила ей: «Милая, будьте реалисткой. Там не было другой бутылки. Какой там очиститель?! Я прожила в том доме тринадцать лет, но никогда не чистила духовку». — Я понимаю, что вам не очень-то приятно меня слушать, но именно так все и было, — горько закончила она.

Каждая встреча проходит по-своему. В этом соборе собрания обычно продолжаются полтора часа, по пятницам там чаще всего обсуждают программу «Анонимных алкоголиков» по возрождению человеческой личности. На этот раз мы говорили о пятой ступени этой программы. Не помню, что сообщил докладчик и какие мудрые мысли высказал я, когда подошла моя очередь.

В десять мы поднялись, чтобы прочитать «Отче наш».

Как всегда, только одна женщина, Кэрол, не приняла участия в обшей молитве. Затем я собрал складной стул, отнес его на место, выбросил в ведро бумажный стаканчик из-под кофе, отнес пепельницы к двери, перекинулся несколькими словами с парой друзей и уже собирался уходить, как меня окликнул Эдди Данфи.

— О, привет! — сказал я. — Прости, не заметил.

— Я сидел сзади, к тому же опоздал минут на пять. А ты здорово сегодня говорил!

— Спасибо, — ответил я, прикидывая, что именно могло ему понравиться в моем выступлении.

Он осведомился, не хочу ли я кофе. Я сказал, что собираюсь кое с кем заскочить в «Пламя», и предложил ему присоединиться к нам.

Мы прошли квартал к югу по Десятой авеню и устроились в кафе за угловым столиком, где уже сидели шестеро или семеро посетителей. Я заказал бутерброд, жареный картофель и кофе. Разговор шел больше о политике. До выборов оставалось меньше двух месяцев, и мы говорили о том же, что и всегда перед голосованием: настоящий позор — нет никого достойного получить наши голоса.

Я, впрочем, больше помалкивал. Политика меня интересует мало. С нами была женщина, которую звали Элен; она бросила пить почти одновременно со мной. Несколько раз я хотел было пригласить ее прогуляться со мной, но никак не решался. Пока же исподтишка наблюдал за ней, накапливая отрицательные впечатления. Она скрипуче смеялась, ее зубам не помешал бы визит к дантисту и в каждой слетающей с ее языка фразе обязательно присутствовали слова «вы знаете». К тому времени, когда она разделалась со своим гамбургером, наш роман скончался, так и не успев родиться. Скажу вам, это великолепный метод работы: мысленно вы, словно скальпелем, обнажаете самую суть женщины, а она этого даже не замечает.

Вскоре после одиннадцати я сунул под тарелку какую-то мелочь, распрощался и, взяв счет, направился к кассе. Эдди поднялся одновременно со мной, заплатил по счету и вышел следом. Я совершенно забыл о его присутствии: он почти не участвовал в общем разговоре, как и я.

На улице он сказал:

— Прекрасная ночь, верно? Хочется дышать глубже, когда такой воздух. У тебя есть время? Может, пройдем вместе несколько кварталов?

— Ну, конечно.

— Я тебе звонил. В гостиницу.

— Когда?

— Не помню точно. Где-то после обеда. Наверное, ближе к трем.

— Мне никто ничего не передавал.

— А я и не просил. Я просто так позвонил. В любом случае ты не смог бы мне перезвонить.

— Верно, у тебя же нет телефона.

— Ну, аппарат-то есть. Он стоит прямо у моей кровати. Только испорчен, это его единственный недостаток. Чем ты занимаешься? Продолжаешь разыскивать ту девушку?

— Ну, во всяком случае, пытаюсь это делать.

— Так ничего и не раскопал?

— Пока нет.

— Ну, может, еще и повезет.

Достав сигарету, он слегка размял ее.

— Стоило болтать о такой ерунде столько времени! — сменил он тему. — Должен признаться, я не очень-то понимаю, что такое политика. А ты пойдешь голосовать, Мэтт?

— Не знаю.

— Я вообще диву даюсь, почему кто-то хочет стать президентом. Знаешь что? В своей жизни я никогда ни за кого не голосовал. Впрочем, соврал. Хочешь, скажу, за кого я голосовал? За Эба Бима.

— Ну, это старая история.

— Подожди минутку, я назову тебе год... Да, семьдесят третий. Ты еще помнишь Бима? Смахивал на клопа. Боролся за пост мэра — и победил. Помнишь?

— Конечно.

Он засмеялся:

— Наверное, я раз двенадцать голосовал за Эба Бима. Или больше. Пожалуй, пятнадцать.

— Видно, он произвел на тебя сильное впечатление?

— Да уж, его речи меня просто потрясли. А началось это так. Парни из местного партклуба подцепили школьный автобус и таскали нас, пацанов, по всему Вест-Сайду.

В каждом отделении полиции, куда нас привозили, я называл себя по-иному, а у них уже была заготовлена соответствующая регистрационная карточка. Я заходил в кабину и, как дисциплинированный солдат, выполнял свой гражданский долг — честно отдавал голос за демократический список, как мне было велено.

Он остановился, чтобы зажечь сигарету.

— Не помню, сколько нам заплатили, — продолжал Эдди. — Кажется, пятьдесят баксов, а может, и меньше. Пятнадцать лет назад я был еще мальцом, так что мне дали совсем немного. К тому же все рвались пожрать и выпить на дармовщинку. Целый день вино лилось рекой!

— Как в сказке!

— Разве не правда? Даже когда платишь, все равно знаешь, что выпивка — это дар Божий. А на халяву, Господи Иисусе, ничего лучше не придумать!

— Из-за выпивки мы иногда поступаем наперекор всякой логике, — заметил я. — Я знал в те времена одно местечко, где можно было выпить бесплатно — с меня там денег не брали. Помню, ездил туда на такси из Бруклина. К черту на кулички! Дорога обходилась мне в двадцатку, а выпивал я, ну, разве что на десять или двенадцать долларов. Потом возвращался домой на такси. И все-таки я был убежден, что обдурил чуть ли не целый свет. Причем проделывал это не один раз.

— В свое время это казалось разумным.

— Вполне.

Он затянулся.

— Забыл, кто выступал против Бима, — сказал Эдди. — Странно, почему-то одно помнишь, а другое забываешь. Как же звали того беднягу?.. Я пятнадцать раз голосовал против него, а даже не помню его имени. Забавно вот еще что: проголосовав первые два-три раза, я с трудом удерживался от желания, зайдя в кабину, перечеркнуть весь список. Знаешь, хотелось поступить наперекор: взять их деньги, а голос отдать республиканцам.