- Я могу доказать, - смиренно предложила она, видимо заметив его обиду.

- Не надо, - сказал Рябинин, уже злясь на себя явно: не стоило задавать ей этого вопроса, да и про компот шутить не стоило.

Он покопался в бумагах, чтобы вышла пауза, необходимая ему для продолжения допроса, как антракт для спектакля. Почему разозлился? Уж в чем в чем, а в карьеризме был не грешен. Неужели задела ее беспардонность: подозревается в мошенничестве, а называет следователя карьеристом? Но ведь сам напросился.

- Скажите, если мужчина любит мягкую булку, то, значит, он любит женщин? - строговато спросил Рябинин.

- Фрейд создал свою ошибочную сексуальную теорию психоанализа на сновидениях. Я свою, допустим, тоже ошибочную, на вкусах. Так его десятки лет изучают и цитируют, а меня, Сергей Георгиевич, таскают в прокуратуру.

Вот как - знает, что он Сергей Георгиевич. В глазах, на губах и даже на ее щеках притихла легкочитаемая улыбка: ну, конечно, я не Фрейд, но и таскать меня в прокуратуру не надо.

- В конце концов, не стоит придираться к терминам, - продолжала она скрытно улыбаться. - Я учила ее познать своего мужа.

Эта потаенная улыбка звала следователя к пониманию. Он понимал. Ее поступки - нечастые в уголовной практике своей замысловатостью. Их мотив, древний, как мир, - корысть. Логичные объяснения, увлекшие его умом и оригинальностью. Он понимал. Но потаенная улыбка просила большего сочувствия; просила мягко, интимно, и был в этой просьбе почти незримый дымок наглости, как и во всем потаенном.

- Ну, а чему учила ваша женская доминанта, которая принесла клиентке столько неприятностей?

Она вздохнула и заговорила обидчиво:

- Вот уж верна пословица; дурака учить - что мертвого лечить. Да я учила ее тому, без чего нет женщины!

Рябинин чуть не пошутил: найти м'куу-м'бембу. Но вспомнил, что об этом Калязина уже не знала.

- Я хотела сделать ее желанной, интересной и соблазнительной.

- Каким же образом?

- Есть бабы, и есть женщины. Чтобы первая стала второй, думаете, нужна красота, ум, образование, тряпки? Нет, нужна изюминка. Вот такая крохотная изюминка... - Она собрала бордовые ногти правой руки в горстку, показывая малость этой изюминки. - Женщина от бабы отличается изюминкой. Нет изюминки - и нет женщины. И никакие косметические кабинеты не помогут.

- Причем же ваша доминанта?

- Это и есть изюминка. Я сыпала их в эту Юлию, как в сдобу. Вот только тесто оказалось без дрожжей. - Она вновь улыбнулась и спросила: - Про изюминку согласны?

Рябинин не ответил, потому что промелькнуло, исчезая...

...Не пирожки. В кармане плаща лежали не пирожки, а булочки с изюмом. Петельников тогда спросил: не с мясом ли? С изюмом. Женщину нашпиговать чужим изюмом. Да сколько женщин, столько и изюминок. Любовь - не поиск ли этой изюминки? Нет. Это поиск своей единственной изюминки в своей единственной женщине...

Он так и не ответил, как всегда запоздало удивившись этому исчезнувшему мигу, после которого ничего не осталось - будто самолет пролетел. Рябинин пошевелил бумаги, потому что его вопросы кончились. Вот только каракулевая шуба...

- Пальто у женщины покупали? - как бы между прочим спросил он, сообщив интонацией, что это пальто к допросу не очень и относится.

- Я смотрела шубу, а не пальто.

Не скрыла, а могла бы: опознания не было.

- Купили?

- Не подошла. Откуда вы знаете про шубу?

Рябинин повертел заявление хозяйки этой шубы, усмехнулся и положил его в папку, - женщина запуталась в каракуле.

- Работа у нас такая, - банально ответил он и посмотрел на Калязину...

Рябинину показалось, что по ее лицу скользнула короткая тень, словно за окном пролетела птица; но никакой тени не было - он знал, что ее не было, как не было и птицы за окном. Он хотел оживиться, хотел ринуться за этой незримой тенью и найти то, что все-таки бросило ее на лицо Калязиной... Но сознание, здравое сознание не признало незримой тени от несуществующей птицы, - хозяйка шубы ясно написала, что произошла ошибка. Да вроде бы и другие эпизоды не имели состава преступления.

- В моих действиях нет состава преступления, потому что я не допускала обмана, - подтвердила она его мысль.

- Посетили адвоката?

- В порядке необходимой обороны.

Нет, не посетила, - видимо, она знала уголовный кодекс не хуже адвоката.

- Сергей Георгиевич, а почему следователи ищут только плохое и не замечают хорошее?

- Что я не заметил хорошего?

- Вы собрали лишь те случаи, где за услуги я брала деньги. А где не брала?

- Такие эпизоды мне неизвестны.

- А я вам сообщу. Гражданке Сидоркиной я достала гарнитур, добавив двести сорок рублей своих собственных.

- Почему добавили?

- Пожалела ее.

- Хорошо, вызову Сидоркину.

- Я всегда стараюсь помогать людям.

- За деньги?

- Сергей Георгиевич, - с особой теплотой заговорила она. - Я брала деньги с частных лиц, и брала их за советы. Вы же берете деньги с государства, и берете их за бесполезные допросы.

Рябинина удивило не хамство - удивил точный расчет: она сказала эти слова лишь после его, казалось бы, тайного решения о ненаказуемости ее пророчеств. И только теперь он почувствовал, что перед ним сидит все-таки преступница.

- Вот как вы заговорили, - тоже с теплотой сказал Рябинин. - Надеетесь выйти сухой из воды?

- Я надеюсь на законность.

- Но ведь кроме формального состава преступления и вашей безупречной логики существует совесть. Людей-то вы все-таки обирали?

Она с готовностью заулыбалась, словно ждала упоминания о совести.

- Если бы я давала советы бесплатно, их бы не ценили.

- Почему же?

- Настоящий товар стоит денег.

- Неужели никто не усомнился в вашем товаре?

- Товарищ следователь, да я выйду на улицу, встану, протяну руку, и мне будут класть в нее тройки и пятерки.

- Ага, и десятки.

- Не верите вы, Сергей Георгиевич, в нашего человека, - вздохнула она.

Рябинин поднялся взглядом с ее подвижных губ к нацеленному носу, потом, как-то минуя глаза, к просторно-философскому лбу и остановился на платиновом нимбе волос - Калязина была красива. И от этой красоты ему вдруг так стало противно, что он откровенно поморщился:

- Я вас еще вызову...

И з  д н е в н и к а  с л е д о в а т е л я. Есть три специалиста, которые должны нами чтиться как благороднейшие и наипервейшие в обществе, врач, учитель и юрист. Им мы вручаем самое дорогое, что только у нас есть: врачу - наше здоровье, учителю - наших детей, юристу - поиск справедливости.

Калязина взорвала меня не мошенничеством... Она же врач!

Автобус покачивало. Петельников старался не шевелиться и стоял как привинченный к полу. И все-таки старушка не удержалась:

- Господи, с утра хлещут...

На остановке он спрыгнул и пошел в прокуратуру пешком.

Инспектор ехал с обыска. Самогонщица выхватила из шкафа бутыль с бледно-ржавой жидкостью и уронила ее на пол с радостными словами "Ой, простите!" Это "простите" она бросила раньше, чем бутыль. Прежде чем разлететься на крупные куски, бутыль задела стол, поэтому добрая половина жидкости еще в воздухе вылилась на инспектора, пропитав брюки и даже попав в ботинок. Теперь самогон испарялся.

Петельников отшагал два квартала и у тополей свернул на асфальтовую дорожку к прокуратуре, вдыхая пропадающий запах почек, который еще остался на бледно-салатных листочках, - дух смолы и меда. Между тополями и зданием было что-то вроде скверика: стояло несколько свежевыкрашенных скамеек, и тянулась узкая рабатка с крепкими стрелами-листьями ирисов. Цветы будут синими: комендант Александр Иванович сажал только синие.

Инспектор прошел мимо небольшой толпы женщин - человек десять сгрудилось у скамейки. Он прошел бы мимо, потому что в здании жила не одна организация и люди всегда роились у входа. Он наверняка прошел бы мимо, потому что десять женщин могут образовать толпу ради пары босоножек. Но Петельникова остановил голос, который шел из центра этого людского скопища и который он где-то слышал.

Инспектор вернулся и тронул локоть девушки, стоящей чуть в стороне:

- Что дают?

- У человека дом в пригороде сгорел, - сердито ответила она. - Два рубля я пожертвовала.

- А я три, - с готовностью объяснила вторая девушка. - Осталась, бедняжка, в чем была...

Пожилая женщина повернулась к ней и, вытирая глаза, тихо возмутилась:

- При чем тут "в чем была"? У нее муж в доме сгорел.

- Я пятерку пожертвовал, - сказал мужчина; был-таки здесь и один мужчина.

Петельников слегка протиснулся...

На скамейке сидела дама средних лет с красными веками, опухшими губами и почему-то мокрой прической, словно ее только что окатили из пожарного шланга. Она нервно комкала платок и рассказывала обессиленным голосом:

- Пришла я утром на пепелище... От него еще пар идет. Стала разгребать золу. И вижу - кость, да не одну. Моего Андрея косточки... Захотелось мне упасть в золу и задохнуться ее гарью...

Петельников узнал: Калязина, Аделаида Сергеевна, с которой он сталкивался по заявлению о пропаже каракулевой шубы.

- И вдруг из золы, из этого праха...

- Она обвела взглядом напряженные лица и остановилась на инспекторском - самом напряженном, самом сочувствующем.

- Ну, и? - подбодрил он.

- Из этого праха послышался как бы тихий стон, - чуть слышно выдохнула Аделаида Сергеевна, не отводя взгляда.

- Ну, и?.. - повторил инспектор.

- Это стонала душа моего Андрея, товарищ Петельников.

- Граждане! - обратился он к людям. - Выяснилось, что стонала не душа, а ее муж Андрей, который оказался закрытым в подполе. Он жив и невредим. Попрошу всех назвать свои фамилии и адреса.

- Зачем? - удивилось сразу несколько голосов.

- Для прессы, товарищи, для прессы, поскольку вы не бросили человека в беде.

Инспектор за пять минут переписал свидетелей, печаль которых чуть развеялась, - попадут в газету.

- А вам, гражданка Калязина, предоставляется двухкомнатная квартира, как пострадавшей от стихийного бедствия. Пойдемте со мной, товарищ Рябинин вручит вам ордер.

Аделаида Сергеевна вскочила и, пока инспектор прятал записную книжку, в один миг рассовала все деньги уже ничего не понимавшим людям:

- Спасибо, мне дали квартиру, и теперь деньги не нужны...

- Сколько набрали? - сурово спросил инспектор.

- Не считала, - смиренно ответила Калязина и вдруг удивилась: - Чем это пахнет?

- Алкоголем, - сказал мужчина, воззрившись на инспектора.

- Друзья мои, - просительно, со слезой заговорила Аделаида Сергеевна, когда с вами будет беседовать пресса, не забудьте про этот запах, исходящий от гражданина Петельникова.

И з  д н е в н и к а  с л е д о в а т е л я. Думаешь, ищешь, мучаешься... Время проходит, капли собираются, и однажды тебя стукнет нашел. Радость! Сам додумался. И вот открываешь какую-нибудь книгу и видишь свою вымученную мысль, напечатанную черным по белому. Но самое поразительное не то, что додумались до тебя, а то, что эту мысль ты, оказывается, знал и раньше. Знал, а искал.

И вот тебя осенит: ты ее знал, да не понимал. Только пройдя к ней путь сам, своими ногами, ты впитаешь ее в душу свою. Пусть она найдена до тебя теперь эта истина твоя.

Поэтому то, чем жив человек, - справедливость, любовь, доброта, смысл жизни... - нужно рожать самому, ни на кого не перекладывая, как мать не перекладывает роды своего ребенка.

Лида верила в тайный, почти мистический зов: нужно думать о человеке и держать в руках его вещь - и он придет. Поэтому она штопала рябининские носки, которые на пятках истлевали мгновенно, на третий день. От ходьбы. Он бродил вечерами по квартире, шел пешком до прокуратуры, умудрялся ходить по своему кабинетику и, не будь дежурной машины, до места происшествия добирался бы ногами.

Лида натянула носок на электрическую лампочку - сейчас он поднял голову от своих протоколов. Она взяла подушечку и выдернула иголку - он глянул на часы и подумал: "Ого, уже восемь". Вдела нитку - он запер бумаги в сейф. Сделала первый стежок - погасил свет. Второй стежок...

В дверь позвонили короткой трелью, которую мог выводить только инспектор Петельников.

Он стоял на лестничной площадке, чуть покачиваясь от радости.