Край чудес

Ольга Птицева

Край чудес

Text Copyright © Ольга Птицева 2021

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2021

Автор изображения на обложке MELANIE DEFAZIO

Изображение на обложке использовано с разрешения https://www.stocksy.com/2178376/haunted-house

⁂

Больница – это край чудес,

зашел в нее – и там исчез.

(надпись на стене восьмого этажа ХЗБ)

Из личных архивов Дмитрия Рафа

«ХЗБ – здание недостроенной больницы на севере Москвы, обросшее множеством легенд и слухов. Кто-то говорит о призраках, кто-то о подростках-сталкерах, кто-то о замерзших трупах сатанистов. Но все сходятся во мнении, что за годы существования недостроя там пропало более восьмисот человек. В Ховринке необычно все, даже планировка. Главный корпус по форме напоминает шестиконечную звезду. Само здание – это девять этажей и затопленный подвал. Множество переходов, тупиков и тайных коридоров.

Больницу давно облюбовали бездомные и сектанты. Именно из-за сектантов Ховринка заработала свою зловещую репутацию. Говорят, все пропавшие там люди – дело рук секты „Нимостор“. Одни считают, что секта устроилась в подвале основного здания, вторые утверждают, что в помещении морга, у печей крематория, а для третьих вся Ховринка стала местом, полным смертоносных ловушек и братских могил. По слухам, именно в руинах больницы находят последний приют люди и собаки, пропадающие по всей Москве.

Да, все это слухи. Но разве могут они рождаться из пустоты? Вопрос остается открытым и не дает мне покоя. Я не знаю, сколько еще простоит Ховринская заброшенная больница, но времени, чтобы разобраться с жутью, что там происходит, не так уж и много. И я не планирую его терять».1. Там никого нет

КИРА

– Кинематографу постоянно предвещают мучительную смерть, – возвестил Игорь Саныч и устремил указательный палец в потолок. – То Росселлини объявит, что кино умерло еще в конце пятидесятых, то критики решат, что после Хичкока ничего стоящего снять уже не получится. Но кино не сдается. Оно трансформируется, становится массовым, а вместе с тем остается элитарным. И знаете почему?

– Почему? – тут же откликнулись сразу со всех углов аудитории.

– Потому что мы смертны, а кинематограф – нет.

Взлохмаченная седоватая грива Игоря Саныча поблескивала на солнце. Оно билось в окно, взывало, чтобы все эти повернутые на пленке, монтажном мышлении, фактуре и полном метре люди перестали просиживать задницы и бросились ловить сентябрь, пока он еще не сдался серости и дождям. Но группа раскрыв рот внимала Игорю Санычу, подпав под его неуемное обаяние, а тот уселся на край стола и начал самозабвенно тараторить:

– За век своего существования кинематограф прошел колоссальный путь от балаганного развлечения до одного из самых влиятельных видов искусства. Но первым, кто описал процесс просмотра фильма, был… Приготовьтесь удивляться! – Игорь Саныч сделал долгую паузу. – Древнегреческий философ Платон! Да-да, то был театр движущихся теней – крайне популярная в его времена забава, дальний предок немого кино…

Кира откинулась на спинку стула и приготовилась слушать. Оказаться здесь, в аудитории школы нового кино, в двух шагах от Музея русского импрессионизма, было если и не сбывшейся мечтой, то уж точно достигнутой целью. Теперь можно и выдохнуть. Перестать зубрить день и ночь, ломать глаза, черкать в планере, чтобы вписать в рабочие восемь часов школу, репетитора, подготовку эссе и не свихнуться в итоге. Игорь Саныч успел вступить на ухабистую дорожку отношений братьев Люмьер, когда телефон, который Кира положила экраном вниз, недовольно завибрировал.

«Ты во сколько домой?» – поинтересовалась мама.

«Пары до половины седьмого», – приврала Кира, заложив себе полтора часа свободы.

«А пораньше не получится? Дедушку не с кем оставить».

Кира заблокировала телефон и отложила в сторону.

– Желатиновые фотопластинки производились с использованием бромида серебра на основе технологии, разработанной братьями, – вещал Игорь Саныч. – В 1883 году фабрика семейства Люмьер изготовила двести двадцать шесть тысяч таких пластинок. Дальше – больше! К 1890 году на фабрике трудилось уже двести рабочих, которые производили четыре миллиона пластинок в год. Ничего себе продуктивность, правда?

Сидящий у прохода Рудик Троеполов захихикал, Кира растянула губы в улыбке, чтобы не отставать, но лекцию уже не слушала. Телефон жужжал еще. И еще. Кира накрыла его блокнотом. С матовой темной обложки неодобрительно посматривал насупленный воробей. Стикеры с многозначительным «Бесишь!» Кире притащил Тарас аккурат перед сдачей пробного ЕГЭ по математике. Забежал к ней в перерыве между тренировкой и съемками, наскоро чмокнул в плечо. И, пока по телу Киры разбегались колючие мурашки, приклеил первую злобную птицу на ее новенький молескин.

– Будут тебя мотивировать к труду и обороне, – хохотнул он.

– Куда? – только и успела ахнуть Кира. – Еще и криво так…

Она уже тогда начала копить деньги. Отказалась от репетитора по обществознанию, продала старую камеру и абонемент на фотокурсы в придачу, выставила на «Авито» раритетный тетрис и решила, что до выпускного не будет тратиться ни на что, кроме проездного и обедов. Молескин ей подарил папа. Без особого повода. Зашел после ужина в комнату, Кира вздрогнула от стука и, пока папа топтался в дверях, подумала, как же тихо стало в квартире.

– Ну, ты как? Готовишься? – Папа наконец присел на краешек кровати и вытянул длинные ноги, из-под домашних треников торчали полосатые носки.

– Типа того, – пожала плечами Кира.

На столе у нее горой высились книжки по истории кино. Задачник с тестами по математике она запулила в дальний ящик, чтобы не мозолил глаза.

– Молодец… – задумчиво покивал папа и протянул ей что-то завернутое в пакет. – Я вот тебе принес.

Кира разорвала скрипящий пластик, отбросила в сторону, а новенький молескин – черный, матовый, с гладенькой адресной вставкой – остался лежать в руках.

– Ты же такой хотела? – Папа улыбался, под глазами у него сгустилось темное, а морщины пролегли совсем уж глубоко.

Нужно было обнять его, прижаться щекой к футболке, пахнущей сигаретами и кондиционером для белья, сказать что-нибудь честное: папа, ты не должен себя загонять, папа, береги себя, пап, у нас в стране больше половины мужчин за пятьдесят умирают от сердечной недостаточности, а ты еще и куришь, пап, и работаешь в две смены, нельзя так, нельзя, понимаешь, пап? Но Кира только кивнула и потерла краешек молескина.

– Такой, да. Спасибо, пап.

Папа хлопнул ладонью по колену и поднялся.

– Ты не засиживайся, погулять сходи, развейся, – попросил он, остановился в дверях и тихонько добавил: – И не грусти.

Мама в тот день вернулась совсем поздно, долго шумела водой, потом вышла на кухню. Кира как раз поставила на плиту сковородку.

– Котлеты будешь?

– Ой, нет, устала так, что подташнивает. Давай кофейку?

В тусклом свете абажура мама выглядела лет на десять старше. Кира щелкнула кнопкой чайника и опустилась на табуретку.

– Как вечер прошел? – Мама насыпала в чашку растворимого кофе и бросила два кубика сахара.

– Спокойно, – соврала Кира: слишком уж красными были мамины глаза – то ли тушь смывала шампунем, то ли плакала под душем.

– Хорошо.

Они молчали, пока чайник не закипел. Молчали, пока мама пила кофе – быстрыми маленькими глотками.

– Папа тебе блокнот подарил? – спросила она, грызя старый крекер из вазочки.

– Да, спасибо, я такой и хотела. – Кира улыбнулась пошире. – Но не надо было. Он же дорогой.

– Перестань. – Мама нахмурилась. – Пойду я спать, глаза слипаются. – Поднялась было, но села обратно. – Ты еще ребенок, Кирюш, и мы должны тебя радовать подарками. Так что радуйся. – Уголки губ чуть дрогнули, на ответную улыбку сил не хватило. – Дедушка бы сказал, зайчик принес.

Поднялась и выскочила в коридор раньше, чем Кира успела ответить. Вода в ванной снова зашумела. Теперь точно плачет, поняла Кира. И сама долго потом ворочалась в постели, вспоминая про зайчика.

– Уже первые пятидесятисекундные ленты заложили основу сегодняшнего многообразия кино, – подвел итог Игорь Саныч. – О документальных и игровых опытах Люмьеров мы поговорим во второй части нашей лекции, встретимся через двадцать минут.

«Уже выезжаю», – набрала Кира, впихнула в сумку блокнот и направилась к выходу.

– Штольц, – окликнул ее Игорь Саныч. – Вы сегодня похожи на французскую актрису. Помните «Полночь в Париже» Вуди Аллена? Она там играла подругу Коко Шанель, если я не запамятовал. И бывшую любовь Модильяни.

Подсвеченный из окна сентябрьской желтизной, он сам был так фактурен, хоть бери и снимай, только камеру Кира продала.

– Марион Котийяр, – вспомнила Кира. – Она же красавица! Если мы и похожи, то только прической.

– Дело не в красоте, дело в харизме, – рассмеялся Игорь Саныч. – Не забудьте про консультацию!

– Не забуду, – пообещала она.

Между «не забыть» и «все-таки прийти» лежала пропасть размером в один зайчик.

⁂

Коридор казался бесконечным. Они все шли по нему и шли. Под ногами скрипел битый кирпич, от стен расходилась стылая влага, в этой разрухе и темени просто невозможно было согреться – солнце не проникало во внутренние помещения, терялось между забитых провалов окон, вязло в слоях пыли. Кира осторожно переступила через гнутый прут, торчащий из пола затейливой дугой, и потрогала влажный скос двери, ведущей в заваленную мусором комнату – то ли кабинет, то ли палату, уже не разобрать. Самой двери, конечно, не было. Ее, наверное, утащили сразу, как стройку заморозили. И мебель, которую успели завезти в законченные корпуса, и проводку, и трубы, и все, что не было приколочено, а потом утащили и приколоченное тоже.

Изнутри больница выглядела не мрачной, а мертвой. Совсем не жуткой, скорее жалкой. Утонувшая в грязи и сырости, заброшенная и загаженная постройка, которой суждено было стать местом спасения, да не срослось. Что снимать в ней, совершенно обычной и полупустой, Кира никак не могла сообразить. Но Костик вел их с упорством археолога, поймавшего след реликтового черепка.

– Сейчас мы выйдем к лестнице на второй этаж, – говорил он на ходу. – Там планировалось размещать поступивших в приемный покой больных, – замолчал, глянул через плечо. – В 1985 году здесь был развернут первый охранный пост.

– А почему здесь? – спросил Южин.

Он, как приклеенный, не отставал от провожатого. Тарас шел следом, аккуратно подсвечивая их со спины, – ловил кадр. Оборачивался на Киру – мол, нормально все, пойдет? Кира пожимала плечами: пойдет, наверное, кто ж его знает, заказчика этого?

– Чтобы блокировать проходы к лестнице, – объяснил Костик. – Смотрите под ноги, пожалуйста. Может торчать арматура.

Железные прутья и правда торчали из раскрошившихся ступеней. Кира представила, как запинается ногой об отколовшийся кусок бетона и летит прямо на арматуру, всем весом насаживается на нее боком и пробивает печень. Успеет ли она истечь кровью до того, как сюда приедет скорая помощь? Во рту тут же стало противно, будто Кира лизнула старый железный ключ.

– Ворон не считай, – шепнул Тарас и ободряюще улыбнулся.

Его улыбки хватило, чтобы кислый привкус во рту исчез. Тарас умел улыбаться открыто и ясно, совсем не так, как можно было от него ожидать. Даже ямочки на щеках появлялись, но теперь их скрывала борода. И когда только успел ее отрастить? Борода эта кололась под пальцами, когда Кира решалась до нее дотронуться. Если решалась. Казалось бы, ну что такого? С первого класса за одной партой сидели, пихались локтями, сталкивались коленками. А теперь в груди стискивало, стоило только потянуться рукой к заросшей щеке.

Кира проскочила через две ступени и остановилась на площадке между этажами. Внизу звякнуло что-то металлическое и покатилось по бетону. Костик вскинул руку, остальные замерли. Даже Тарас, высящийся над хилым проводником, как старшеклассник над карапузом из продленки. Звук отдалился и затих.

– Там кто?.. – окликнули их и тут же затихли, только эхо отзеркалило голос, смяло его и понесло по нижнему этажу: «Там?.. Кто?..»

– Мы здесь не одни? – громким шепотом спросил Южин.

– Это сторож, – не разлепляя губ, пробормотал Костик. – Но я договорился, он за нами ходить не будет.

– А другие где? – скривился Южин и выплюнул, как ругательство: – Сталкеры эти ваши.

Костик глянул на Южина абсолютно прозрачными глазами, будто рыба в контактном аквариуме – заплати сто рублей, и сможешь покормить.

– Я же обещал. Поведу туда, где другие не ходят.

Южин дернул щекой – гладко выбритой и ровненькой, ни единого прыщика, и это бесило Киру даже сильнее, чем его ядовитый тон.

– Хватит тут торчать, – бросила она и первой зашагала по лестнице, остальные двинулись следом, пока внизу больше ничего не лязгало и не катилось.

Второй этаж мало чем отличался от первого – все те же пережеванные бычки, пустые бутылки и смятые банки, пакетики из-под рифленых чипсов со вкусом глутамата натрия.

– Надо поснимать, – озабоченно озираясь, сказал Тарас.

– Мусорку? Тут нечего снимать. – Кира поддела кроссовкой ближайшую сигаретную пачку и пнула в угол. – Тут нечего снимать, – повторила она громче, но поворачиваться к Южину не стала. – А я вас предупреждала.

– Снимайте что есть. – Южин присел на корточки и провел рукой по узору, нарисованному темным маркером прямо на полу. – Его, например.

– Это знак «Нимостора», – откликнулся Костик, но объяснять не стал.

Кира подошла ближе, наклонилась. Кривоватые буквы цеплялись друг за друга боками. Кто-то определенно пытался нагнать жути, но готический стиль у него не удался.

– Я про них читал, – вспомнил Тарас, подключая фонарик к камере. – Местные сектанты…

– Идиоты, которые тут кошек резали, – проворчала Кира. – Но кадр хороший. Руки не убирай, – попросила она Южина.

– Да, пусть будут, – согласился Тарас. – Только пальцы немного согни. – Южин неуверенно сжал кулак. – Не так… Кир, помоги ему!

Кира нехотя дотронулась до руки Южина, распрямила его ладонь, чуть согнула указательный и безымянный пальцы.

– Так?

– Да, сойдет, – кивнул Тарас. – Из кадра выйди.

Она поднялась и юркнула в сторону. На ощупь рука Южина оказалась шершавой и горячей. Пока Тарас снимал его, сидящего на корточках у нелепого сектантского знака, Кира терла ладонью о джинсы, чтобы прогнать ощущение прикосновений чужой кожи, костлявых пальцев и колючей корочки у сорванного заусенца.

– Там будет лучше, – шепнул ей Костик.

– Где?