Император из стали: Император и Сталин. Император из стали

Евстратий Медников и Аркадий Кошко разбудили Ширинкина, когда уже светало. Привыкший по роду службы к неурочным подъёмам, генерал по лицам сыщика и «отца филёров» понял, что произошло нечто неординарное.

– Раненый агент в больнице без сознания, состояние тяжёлое, характер ранения похож на ранение мичмана Головина, – торопливо докладывал Аркадий Францевич, размещаясь рядом с генералом в коляске. – Его напарник быстро сообразил, отправив извозчика с раненым и запиской в город. А вот дальше началось самое интересное. Оставшись один, филёр обследовал дорогу на полверсты до и после злосчастного поворота и не нашёл никаких видимых причин, заставивших пассажира именно в этом месте напасть на агента. Агент, вынужденный прекратить осмотр ввиду изрядных сумерек, уже собрался возвращаться в город, как услышал шум ещё одного экипажа. Спрятавшись за придорожные камни, филёр наблюдал подъехавшего на двуколке морского офицера, который остановился на том же месте, аккуратно и детально обследовал оставленную бричку и затем исчез в придорожных зарослях вереска, как под землю провалился…

– Дайте я угадаю, – нетерпеливо перебил сыщика Ширинкин. – Этот морской офицер был в форме мичмана?

– Так точно, ваше высокопревосходительство! Судя по описаниям, это и есть наш первый раненый – мичман Головин, который сейчас должен лежать в больнице…

– Вы проверили?

– Так точно, отсутствует!

– Продолжайте.

– После того как на место прибыла ещё одна группа, было проведено повторное тщательное исследование местности и найдена потайная тропинка, скрытая придорожными зарослями, ведущая к старой рыбацкой хибаре, прилепившейся прямо к скале в двадцати аршинах от моря. Там они и находятся в настоящее время.

– Кто находится?

– Мичман Головин и господин Витте. У дороги выставлен двойной пост. Кроме тропинки, другой дороги из дома не обнаружено.

Ширинкин уставился на Кошко, потом на Медникова глазами человека, лицезреющего загробный мир.

– Когда всё случилось? Когда выставлен пост?

– Между шестью и восемью вечера…

– Так вот, дражайшие… Сергей Юльевич в яхт-клубе с шести и до трёх пополуночи изволили штосс подрезать, чему я, ваш покорный слуга, свидетель.

Теперь уже в каменные изваяния превратились сыщики.

– А кого же тогда стерегут ваши люди? – обращаясь к Медникову, задумчиво произнес Кошко.

– Очевидно, того, кто уже один раз устроил маскарад на яхте, – усмехнулся Ширинкин. – Впрочем, скоро сами всё узнаем… Хибару обследовали?

– Как можно? Даже близко не подходили! Там же министр… Ну, то есть агенты думали, что министр… Взяли под контроль тропинку от дороги к домику. Она одна туда только и ведёт. Другой нет. Не свернёшь, не обойдёшь. С одной стороны скала, с другой – обрыв. Хибарка в тупике. Так что наш пост у дороги, как пробка в бутылке – перекрыл выход намертво, мышь не проскочит!

– Ну-ну, посмотрим на вашу пробку…

* * *

– Аркадий Францевич! А ведь это привет лично вам! – с издевательской улыбкой прокомментировал начальник Дворцовой полиции найденные в хибаре накладные усы и парик, точь-в-точь повторяющие усы и прическу сыщика. Рядом с ними на давно неиспользуемых по назначению деревянных полатях, аккуратно сложенные, покоились генеральская шинель Ширинкина и мичманский морской мундир. Из-за неплотно сбитых досок слышался тихий, но выразительный мат Евстратия Медникова.

Лучший филёр империи стоял у второго выхода из хибары, полностью скрытого со стороны тропинки, а у ног его начиналась крутая, вырубленная в скале лестница, упирающаяся в волны Чёрного моря.

Декабрь 1900-го.

Париж. Латинский квартал

Она сегодня опять шла домой пешком, несмотря на протесты мужа, настоятельно требующего пользоваться конкой или извозчиком. Милый Пьер, так же пылко влюблённый, как и в первые годы знакомства. Он готов был снять с себя последнюю рубашку, чтобы облегчить её долю. Сам работал за троих – и в их бедной, больше похожей на сарай лаборатории на улице Ломон, и на кафедре в Сорбонне, которую он получил по протекции Анри Пуанкаре.

Денег всё равно катастрофически не хватало. Ни на подрастающую дочь, ни на нормальный быт[40]. Но самое главное – их не хватало на исследования радиоактивных элементов. Супруги Кюри считали это делом всей своей жизни и отдавались ему упоённо и без остатка.

Из-за постоянной нужды Мари начала преподавать физику в Севрской высшей женской школе. Экономила на всём и в первую очередь на своём здоровье. Семь километров туда, семь километров обратно… От недоедания и недосыпания постоянно кружилась голова. Сегодня что-то стало совсем худо.

Молодая женщина присела на парковую скамейку и тяжело опустила голову на руки. Господи! Дай силы дойти! Осталось-то всего триста шагов, не более.

– Мадам Кюри-Склодовска? Вам плохо? Требуется помощь? – раздался над ухом бодрый, слегка вальяжный голос.

Мари с трудом разлепила кажущиеся свинцовыми веки и с удивлением уставилась на франтовато одетого кавалера, сквозь цивильный костюм которого явно проступали военные эполеты и аксельбанты.

«Какого чёрта?!» – хотела уже произнести она, будучи не расположена к уличным знакомствам. Но молодой человек упредил её, подняв руки и умоляюще сложив их перед собой.

– Прошу прощения, мадам, мы не представлены. Граф Шереметев, к вашим услугам. Флигель-адъютант его императорского величества. Нахожусь здесь по высочайшему повелению и уполномочен вам вручить личное послание его величества, а также оказать всемерную помощь, если таковая понадобится. Я не думал знакомиться на улице, направлялся к вам домой и совершенно случайно увидел вас в сквере…

В этот день Мари Кюри явилась в свою семью позже обычного. Точнее, явилась не она, а внушительная гора самых различных коробок и упаковок, а также записка мужу с просьбой срочно приехать в ресторан «La Tour d’Argent».

– Пьер! Дорогой, – Мари буквально прыгнула на шею супруга, как только он поднялся на второй этаж, с которого открывался дивный вид на собор Нотр-Дам, – познакомься, вот это – посланник русского императора, а вот это, – Мари сунула в руки мужа пухлый конверт, – приглашение организовать в России и возглавить Радиевый институт под его личным патронажем и с начальным бюджетом… Ты только посчитай, сколько там нулей!..[41]

Декабрь 1900-го. Киев. Дом генерал-губернатора

– Я полностью разделяю ваш скептицизм насчёт этих скорострельных винтовок, Михаил Иванович. Но приказ есть приказ, и я не могу просто взять и выбросить в мусорник высочайшее повеление. Поэтому мне придётся воленс-ноленс отправиться к полковнику Мадсену с предложением, от которого я лично не в восторге и которое, уверен, не принесёт никакой пользы нашей армии. Я уже и так изрядно подзадержался у вас в гостях, и дальнейшее промедление, боюсь, приведёт к неприятностям.

– Спасибо, голубчик, спасибо, утешили старика, разбавили своим визитом мою тоску по столице, – генерал Драгомиров промакнул краешки глаз белоснежной салфеткой и, тяжело вздохнув, приступил к трапезе. – Вы знаете, я совсем покрылся мхом в этой дыре. Киевское генерал-губернаторство – это, по существу, такая ссылка, такая ссылка… Ну, а как вообще государь? Знаете ли, тут у нас такие слухи ходят…

Флигель-адъютант князь Оболенский кивнул лакею, держащему наготове запотевшую бутылку шампанского, и благодушно вытянулся в кресле. «Мне бы такую ссылку, старый пень!» – подумал он, с презрением поглядывая на престарелого генерала.

– К моему сожалению, – сказал он уже вслух, – я видел государя крайне мало, мельком. Представился – получил предписание – отбыл. Могу засвидетельствовать – после болезни он крайне резко поменялся. Будто это совсем другой человек… Вы меня понимаете? – и князь красноречиво покрутил пальцами в воздухе, едва касаясь головы. – Понимаете?

– Бедный мальчик, – генерал покачал головой и со вздохом упёрся глазами в тарелку, чтобы не выдать свои эмоции. – А какой удар для Марии Фёдоровны… Такое несчастье… Слава богу, его батюшка до этого не дожил…

Собеседники истово перекрестились, глядя в потолок, украшенный затейливой лепниной. Несколько минут прошло в полной тишине, нарушаемой только звяканьем приборов о посуду.

– Полагаю, уважаемый Николай Дмитриевич, – прервал длинную паузу Драгомиров, – ваше поручение настолько сложно, что государь проявил истинную мудрость, поручив сие дело именно вам. Эти иностранные изобретатели народ очень капризный и очень не любят иметь дело с нашими казенными ведомствами. Ежели не получится договориться с этим полковником, – генерал сделал акцент на слове «не получится» и выразительно посмотрел на Оболенского, – не огорчайтесь… Я напишу верноподданейшую записку его императорскому величеству о вредности сих инвенций. Даже если не послушает – не будет же он казнить старика. Всё же для общего блага пекусь, а не живота своего ради… А может, он уже и забыл этот свой каприз, а вас ждут гораздо более неотложные дела. Вы ведь знаете, кому надо доставить ту прискорбную информацию о состоянии императора, которой вы только что со мной поделились?

– Даже не сомневайтесь, Михаил Иванович, всё будет исполнено в точности…

– Ах, Владимир Николаевич, я вообще не колебался, когда был поручиком, а теперь вот делаю это постоянно. Например, я совсем не уверен, надо ли вам немедленно отправляться в дорогу или можно повременить с отъездом до Новогоднего бала?

– Змей вы искуситель, Михаил Иванович. Благодарю, мне пора.

– Ну, как знаете, голубчик, как знаете. Пойду – приготовлю для вас сопроводительное письмо, а вы спокойно заканчивайте трапезу – сегодня уж точно на ночь глядя никуда не тронетесь. Утро вечера мудренее.

Крупнейший военный теоретик Российской империи, один из ведущих военных педагогов своего времени, генерал-адъютант, а ныне киевский, подольский и волынский генерал-губернатор Драгомиров не спеша поднялся из-за стола, по-старчески шаркая ногами, вышел из столовой, плотно закрыл за собой двери, после чего распрямился, расправил плечи и уже упругим шагом профессионального военного направился к письменному столу. Не садясь в кресло, набросал несколько торопливых строк. Запечатал конверт. Подумал. Отложил перо. Расплавил на свече сургуч и приложил собственный перстень. Щелчком пальцев подозвал бесшумного, как тень, адъютанта. Вручил конверт.

– Кому доставить, знаешь. Выйдешь через чёрный ход, чтобы гости не видели, и поспешай, братец. Чтобы мухой!

Декабрь 1900-го. Лонг-Айленд

Начало строительства башни – центрального сооружения проекта «Уандерклиф» – откладывалось, наверно, уже в десятый раз. Подрядчиков пугал нестандартный проект с огромным «набалдашником» на высоте 130 футов, гарантированно делающим башню опасно неустойчивой.

Автор архитектурного проекта Стэнфорд Уайт уже откровенно грустил, исподволь предлагая амбициозному заказчику «урезать осетра», ибо знакомые строители уже закончились, а желающие создавать «грандиозу» так и не начались. Хотя шансы договориться с ними были. Подрядчики готовы были приступить к работе при условии снижения проектной высоты башни до 100 футов и уменьшении в два раза размера и веса верхней площадки. Но заказчик – «сумасшедший серб» – не уступал ни на йоту и требовал вообще невозможного. Переговоры срывались одни за другими.

– Мистер Уайт! К вам посетитель! – секретарь посторонился, пропуская плотно сбитого мужчину, с лобастой головой, украшенной гусарскими усами и низко посаженной на короткую шею. Весь этот явно армейский внешний вид и выправка слабо вязались с модным котелком, суконной тёмно-синей курткой и широкими, не стесняющими движения, брюками.

– Чем обязан? – архитектор напрягся, подозревая визит федерального налогового агента, которые весьма пристально наблюдали за любой активностью в прибрежной зоне, подозревая контрабандистов в каждом новом собственнике[42].

– Слышал, что ваш заказчик испытывает некоторые проблемы с поиском подрядчика на сооружение весьма специфического строения? – в беглом английском посетителя явно присутствовал акцент, и Уайт выдохнул. Налоговиков-иностранцев, слава богу, не бывает.

– Позвольте полюбопытствовать, а какое вы отношение имеете к строительству? – разглядывая гостя, уже спокойно спросил архитектор. – Простите, но я прекрасно знаком со строительной публикой и даю руку на отсечение – вы за свою жизнь не построили даже собачьей конуры…

Гость оказался не обидчивым. Коротко хохотнув, он подошёл к архитектору, внимательно осмотрел его с головы до ног и с лёгким превосходством раздельно произнес:

– Мистер! Вам что-нибудь говорит словосочетание «стальной сетчатый гиперболоид вращения инженера Шухова»?

– Мистеру Уайту, может, ничего не говорит, а вот я определённо что-то читал, – послышался голос откуда-то сверху. И по лестнице, ведущей на второй этаж, буквально скатился моложавый высокий человек с чёрными густыми волосами на прямой пробор, светлыми глазами, чуть прикрытыми длинными ресницами, из-за чего они приобретали мечтательный вид. Элегантная, стильная внешность его явно диссонировала с большими руками и просто громадными пальцами разнорабочего, привыкшего перемещать тяжести посредством мускульной силы.

– Мистер Тесла, – вскинулся Уайт, – я как автор проекта не могу позволить всяким проходимцам…

– Спокойно, Стэнфорд, – заложив руки за спину Тесла подошёл вплотную к гостю, бесцеремонно изучая его американский цивильный костюм, так не вяжущийся с манерами европейского профессионального военного. – Мистер…

– Нарышкин, к вашим услугам… – прищёлкнув каблуками модельных туфель, представился гость.

– Мистер Нарышкин вряд ли проделал путь через океан, чтобы разорить меня, – хохотнул Тесла. – И мне крайне любопытно, чем я так заинтересовал Старый Свет, что его представители собираются помочь мне построить мой «Уандерклиф»?

– Извольте, – коротко кивнул гость и протянул инженеру тубус. – Здесь описание гиперболоида инженера Шухова на Нижегородской выставке, а также некоторые расчёты, учитывающие ваши требования. Пославшее меня лицо предполагает, что с помощью этой конструкции вашу башню, мистер Тесла, можно поднять не только на проектные сто тридцать футов, но и на двести и даже на четыреста…

Вздёрнутые брови инженера не только убрали с его глаз заслон из пушистых ресниц, но и округлили их, сделав выражение лица по-детски удивлённым и беззащитным. Ни слова не говоря, Тесла схватил чертежи и начал жадно их изучать, периодически прищёлкивая своими громадными пальцами и делая какие-то пометки на полях.

Четверть часа прошли в напряжённом сопении. Визитёр уже успел изучить небогатый интерьер офиса архитектора, а Стэнфорд Уайт безуспешно пытался угадать марку и калибр оружия, явно выпирающего из-под синей суконной куртки гостя.

– Мистер… э-э-э…

– Нарышкин, к вашим услугам…

– Да-а… – разочарованно протянул Тесла. – Где же вы были, мистер Нарышкин, хотя бы полгода назад? Боюсь, что представленный вами вариант потребует полного изменения проекта и согласования его с инвесторами, на что у меня, к сожалению, уже не будет ни времени, ни денег…

– Это говорит только о том, – по-военному чётко артикулировал гость, – что ваш проект нужно реализовывать не здесь, а в России. У персоны, которую я представляю, найдутся средства, чтобы уладить дела с вашими кредиторами здесь и построить вашу лабораторию там. Конечно, Россия гораздо холоднее Лонг-Айленда, но зато наши инвесторы не менее щедрые, а наши инженеры – не такие беспринципные воришки чужих идей, как господа из «Вестингауз» и «Дженерал электрик».

При последних словах Тесла вздрогнул и побледнел. Досада от конфликта с Эдисоном была слишком свежа…

– Что вам известно о нашей ссоре? – спросил он максимально равнодушным голосом, не отрывая глаз от чертежей.

– Я не знаю, какую конкретно ссору вы имеете в виду, но в России прекрасно известно, что всю современную электротехнику изобрели серб Тесла и русский с польскими корнями Доливо-Добровольский, а местные дельцы примитивно обманули их при покупке патентов. В России также прекрасно известно, что электрическое освещение – лампочку – изобрели Яблочков и Лодыгин, а Эдисон был вынужден купить патенты Лодыгина – его «пальма» перегорала слишком быстро. Это касается не только электротехники. Почти всё американское либо куплено, либо украдено. Все основы современной нефтяной промышленности, способ вытеснения нефти из скважин, нефтепровод, нефтеперегонный завод Рокфеллер украл у Шухова, несмотря на имеющиеся патенты. Можно продолжать до бесконечности. Так что, мистер Тесла, я снимаю шляпу перед вашим мужеством, но не понимаю, как можно надеяться на благополучный исход абсолютно бесприбыльных научных изысканий, опираясь на таких проходимцев?

Тесла горько усмехнулся, обратив внимание на красного, как варёный рак, Уайта, которому пришлось явно не по нраву такое пренебрежительное отношение гостя к деловому миру САСШ, и, отложив бумаги, обратился к гостю, постаравшись вложить в свои слова всю учтивость, на которую он только был способен:

– Мистер Нарышкин, я готов полностью признать вашу правоту, но что делать, если деньги в нашем мире имеются только у жуликов? Поверьте, если бы ваш поручитель имел хотя бы четверть влияния и финансовых возможностей, как, например, Джон Пирпонт Морган…

– Когда мой поручитель входит, – перебил учёного Нарышкин – Джон Пирпонт Морган встаёт и стоит до тех пор, пока ему не разрешат присесть…

Офис архитектора погрузился в полную тишину. Слышно было, как тикают часы в соседней комнате да во дворе распекает нерадивого курьера ответственный секретарь.

– Вы хотите сказать, что вы… – начал медленно Тесла.

– Флигель-адъютант его императорского величества, по личному повелению и с наказом без вас не возвращаться, мистер Тесла!

– Варварский царь, у которого медведи ходят по улицам, захотел приобщиться к цивилизации, – хохотнул архитектор, которому давно хотелось как-то уязвить нахала, посмевшего окунуть в дерьмо нравы и моральный облик обитателей Уолл-стрита.

– Мистер Уайт! – не глядя на американца, отчеканил Нарышкин. – Не имея возможности вызвать вас на дуэль, предупреждаю – ещё одно уничижительное выражение о моём Отечестве и императоре, и я вас просто пристрелю…

– Прошу извинить моего друга, – посчитал нужным вмешаться Тесла, – но для Стэна начало строительства – это сегодня единственный способ получить оплату, которую я ему задолжал за полгода…

– Все расчёты с вашими кредиторами будут закрыты в случае вашего согласия, о чём есть специальная оговорка в контракте. Мой поручитель предлагает заключить его между вами без посредников, что резко ограничит возможность третьих лиц вмешиваться в ход ваших работ…

Тесла опять углубился в бумаги, изучая параграфы и пункты договора, решительно отодвинув заглядывающего через плечо архитектора.

– Я никогда не думал, что мои исследования в области высокочастотного тока у кого-то могут вызвать такой интерес, – пробормотал учёный, водя пальцами по бумаге. – Трёхфазный ток… асинхронный двигатель… Передача сигнала на дальние расстояния… Вы хотите сказать, что ваш суверен обладает такими знаниями в электротехнике, мистер Нарышкин?

Флигель-адъютант пожал плечами. Лично для него всё написанное в техническом разделе контракта представлялось набором непонятных слов и абракадаброй…[43]

Тесла понимающе хмыкнул и опять погрузился в чтение.

– Однако… – произнёс он, отложив в сторону очередную страницу. Что-то посчитал про себя, шевеля губами, опять взял в руки отложенный листок и ещё раз изучил ряды цифр. – Знаете, мистер Нарышкин, меня тут все зовут фантазёром, но прочитав о том, какое количество электроэнергии собирается добывать и на какие расстояния перемещать ваш заказчик, я думаю, мне придётся расстаться с этим титулом…

– Мистер Тесла, – сухо ответил офицер, которого начало утомлять это постоянное жонглирование непонятными для него словами, – лично мне непонятно, что такого можете сделать вы, чего не могут сделать российские или французские инженеры. Но приказы не обсуждают, а выполняют, и только поэтому я здесь, а не где-нибудь в другом, более интересном для меня месте…

– Простите, мистер Нарышкин, – с сожалением проговорил учёный, откладывая бумаги, – но этот контракт недействителен, так как не содержит существенных условий, а именно, суммы моего вознаграждения в случае выполнения…

– Для этого в документе оставлено место, мистер Тесла. Его императорское величество сказал, что вы сами можете заполнить его, вписав любую устраивающую вас цифру…[44]

Декабрь 1900-го. Дом Манташева

в тифлисском районе Сололаки

– Отец! Для человека, удостоенного высочайшей аудиенции, вы выглядите чересчур озабоченно и напряжённо, – Левон, старший сын нефтепромышленника Александра Манташева, вольготно разместился за обеденным столом, остальные гости расселись по креслам, расставленным вдоль стен гостиной.

Глава семейства в полной тишине облокотился о высокую спинку стула и с прищуром упёрся в глаза старшего сына, как будто хотел там найти ответ на какой-то свой вопрос.

– Наши планы поменялись, Левон-джан. Мы не поедем в Париж на Рождество, – тихо произнёс Манташев. – Я вообще не знаю, когда мы с тобой туда теперь поедем.

– Мы едем в Петербург? Ты приглашён ко двору? – продолжал веселиться наследник.

– Левон, мальчик мой, – проигнорировал последние слова сына глава семейства, – не мог бы ты представить меня своим друзьям из окружения Микаэляна[45]?

Младший Манташев мгновенно стал серьёзным. Его ровесники из окружения Христофора Микаеляна, ныне обретающегося в Швейцарии, хотя и были заводными малыми, с которыми можно было весело и беззаботно кутить на папины деньги, в делах участвовали предельно серьёзных, о чём ненавязчиво указывали их шрамы от холодного и огнестрельного оружия.