Оставь страх за порогом

– Вчетвером не справиться.

– Прикуси язык! Приказы не обсуждают.

– Вагон на тормозах.

– Тогда свалите к чертовой матери.

«Разговор про вагон, который с прошлой осени все руки не доходили убрать, привыкли к нему, как к будке обходчика, водокачке иль семафору, – размышлял Аристарх. – Не сдвинуть вагон, колеса проржавели, приросли к рельсам, а пара тележек сошла».

Солдаты не прекращали спор, обвиняли друг друга в нерасторопности, наперебой давали советы, как столкнуть с места сгоревший вагон.

«Провозятся до судного дня и ничего не сделают. Но могут подорвать, и тогда… Большую промашку, точнее, ошибку совершили, – горевал Ляхов. – Следовало ожидать нападения, подготовиться к нему, устроить завал на путях. Одному рельсы не сокрушить, даже если бы сумел, вражины в два счета заменят на новые. Но коль не стоит взрывать рельсы, можно…»

Решение пришло неожиданно и было единственно верным в сложившейся обстановке. Ляхов повел взглядом и остановил его на лежащих у платформы винтовках, гранатах с длинными деревянными ручками. Протянул руку, взял одну гранату, подобной трофейной на фронте однополчанин подорвал громоздкий вражеский танк, за что был удостоен «Георгия» и кратковременного отпуска. Тогда Ляхов позавидовал герою. Стал вспоминать, что в бронепоезде главное, наиболее уязвимое, без чего он не сдвинется с места. «Конечно паровоз! Без тягловой силы состав ни туды ни сюды!».

Следовало спешить. И, уже не прячась, Ляхов вылез из-под паровоза. По скобам взобрался на крышу. Сжимающие гранату пальцы точно одеревенели.

«В будку не попасть, она прикрыта щитами, как и весь паровоз, а в топку можно, будет в самый раз».

Вырвал из гранаты чеку, опустил в дымоход и кубарем скатился с паровоза. Утопил лицо в щебенку, прикрыл голову руками.

От взрыва паровоз содрогнулся. На Ляхова посыпалась окалина, струя обжигающего кипятка чуть не обварила ноги.

Вытянул из рукава «мухобойку». Почувствовав в ладони ребристую рукоятку, обрел спокойствие. Поднял револьвер на уровень глаз, нажал спусковой крючок.

Первым взмахнул руками и опрокинулся навзничь хорунжий, следующая пуля сразила солдата. Остальные служивые в панике бросились врассыпную. На стрельбу из вагона выскочили два офицера.

Новые выстрелы захлопали негромко, точно удары кнута. Офицеры упали рядом с хорунжим. Можно было сразить еще парочку белогвардейцев, но в «мухобойке» кончились патроны. Ляхов разжал пальцы и ставший бесполезным револьвер пропал в рукаве.

Чтобы враги не посчитали трусом, милиционер не стал спасаться бегством, впрочем, бежать было некуда – за водокачкой и пакгаузом на много километров лежала голая степь. Он стоял и улыбался, причин для этого было предостаточно: подорвал паровоз, бронепоезд теперь не сдвинется с места; «мухобойка» не подвела; и день как по заказу выдался ясный, загляденье, а не день.

Белогвардейцы лежали у вагона с платформой, не решаясь встать. «Опасаются, что еще кого-либо отправлю прямым ходом без пересадки на тот свет, – понял Ляхов. – Что ж, пусть боятся, и не одного меня, а всю рабоче-крестьянскую власть».

Из бортового журнала бронепоезда:

Прибыли на разъезд 206-й километр в 10.20.

Высажена ремонтная бригада для очистки путей.

Взорвана топка паровоза неизвестным в 10.30.

Убиты два солдата, хорунжий и машинист.

5

Взрывная волна отбросила Пашку, шмякнула о землю – казалось, небо опустилось, солнце померкло. Парень помотал головой.

«Промахнись пушкарь, и мне бы вышли кранты, стрельни чуть влево – и прощай белый свет. Повезло, что не в меня шарахнуло, а в дом, где ночь провел, вовремя на допрос позвали и умыться приказали, иначе костей не собрать».

Решил поскорее и подальше покинуть попавший под обстрел двор. Собрался перемахнуть забор, но увидел распростертого, не подающего признаков жизни чекиста, который не стращал карами, обещал помочь устроить на работу матросом. Бросать в беде доброго человека было не в правилах Пашки, к тому же оказавшийся рядом милиционер приказал помочь контуженному.

Пашка поднатужился – откуда только взялись силенки? – и поволок чекиста подальше от пострадавшего от снаряда пристанционного отделения милиции.

Чекист оказался тяжелым – парнишка быстро взмок. Хотел передохнуть, как услышал над головой:

– Кто такие?

Спрашивал офицер с серебряными погонами на френче, корниловским значком на рукаве – под черепом и скрещенными мечами горело пламя гранаты. Рядом с офицером с ноги на ногу переминался солдат с винтовкой.

– Язык проглотил? – офицер наклонился, задышал мальчишке в лицо. – Воды в рот набрал? А ну, Гордеев, поучи мальца, не пожалей кулаков.

– Это мы могем, с великим удовольствием.

Пашка не стал ждать, когда получит удар в скулу, выбьют зубы, наградят синяками или, что несравненно хуже, сломают пару ребер. Пашка состроил жалостливое выражение:

– Пожалейте круглого сироту, не бейте! Как на духу все без утайки выложу! Неделю в Царицыне кантовался, решил сменить край, где не голодно. Еще имею мечту увидеть море. Дождался поезда, отыскал местечко под лавкой, только дал храпака, как вытащили за загривок и ну колошматить, решили, будто залез в чужой мешок. Спасибо, что остановка случилась, ссадили с поезда, не то бы насмерть забили. Ночь под запором провел. Вы вовремя подоспели и стрельнули, иначе продолжал бы в тюряге кормить клопов своей кровушкой. Еще благодарю, что вызволили, свободу подарили! Теперь век стану за вас молиться!

Пашка говорил как заведенный, что-что, а болтать он был мастак, умел долго красочно описывать голодное сиротство, свою несчастную жизнь с ночевками под открытым небом или в подвалах. Пашка спешил высказаться, справедливо опасаясь, что офицеру надоест слушать, он перебьет, напомнит солдату о приказе, тот отложит винтовку, засучит рукава и так ударит, что все вокруг встанет с ног на голову, мир помутнеет или погаснет. Паренек продолжал болтать и искать спасительный выход.

«Когда вновь спросят, кого тащил, что ответить? Узнают, что это чекист, вздернут на первом суку или поставят к стенке. Ничего не остается, как врать без зазрения совести. Обману, будто увидел раненого в первый раз, из жалости решил оттащить в тенек, позвать на помощь, одним словом, не дать помереть».

Не переведя дыхание, не делая пауз, Пашка рассказал об испытываемых трудностях в поездках по стране, когда клал от голода зубы на полку, каким стал жадным народ, не желая поделиться куском хлеба.

Не забыл упомянуть о той несправедливости, которая привела к аресту, отправке в кутузку станции.

– Вижу, что имеете жалость, в первую очередь к малолетке! Раз спасли от ареста, подарили свободу, окажите еще одну милость и прикажите накормить, третьи сутки ничего не ел.

Офицеру надоело слушать болтовню.

– Хватит языком трепать! На такой, как ты, шпане пробу негде ставить. Кто ты понятно, а кого тащил?

– Человека, – ушел от ответа Пашка.

– Ясно, что не овцу. Знаешь его?

– Увидел впервые. Как начали стрелять, некому стало кутузку охранять и дал драпака. Мелькаю пятками, а он на пути лежит. Пожалел и потащил в безопасное место, – Пашка вытер кулаком нос. – Сидел под запором и тоже после обстрела улепетнул, но не повезло, контузило. Вижу, что добры, имеете сострадание к немощным, сирым, голодным…

Беспризорник давил на жалость: «Главное, спасти чекиста. Верно сделал, что выдал за арестованного, вырвавшегося из камеры». Парень набрал полную грудь воздуха, чтоб окончательно запудрить офицеру мозги, но не успел – раздался взрыв на паровозе, следом из домика местной милиции вышли двое, обсыпанные известью и поэтому похожие на привидения, испугавшие солдата больше взрыва.

– Свят, свят! – стал креститься и пятиться служивый. – Чур меня!

Офицер потерял всякий интерес к мальчишке и контуженному.

Один из вышедших из разрушенного дома строго приказал:

– Поручик, извольте подойти!

Офицер послушно сделал несколько шагов, на всякий случай взял под козырек:

– С кем имею честь?

– Генерал Селищев. Предъявить удостоверяющие мою личность документы не могу, изъяты при аресте, впрочем, паспорт не представляет интереса, так как чужой.

Второй, чудом спасшийся от прямого попадания снаряда в милицейский пункт, назвался членом Саратовской городской думы Сабашниковым.

– Спасибо, прибыли как нельзя кстати, – заспешил благодарить Сабашников. – Если бы задержались, меня с господином генералом увезли в Царицын. Еще могла обвалиться крыша, мы оказались бы погребенными под развалинами.

Пережитое сделало Сабашникова излишне разговорчивым, он говорил бы долго, но офицер перебил:

– Знакомы эти граждане, сидели с ними?

Селищев всмотрелся в чекиста с Пашкой.

– Увы. По всей вероятности, как и я с Сабашниковым, высажены с поезда. Видимо, содержались в соседней камере, – генерал потерял интерес к мальчишке и лежащему у его ног. – Кто командует бронепоездом?

– Полковник Кумынин.

– Олег Янович? Приятная неожиданность, буду рад встретиться со старым товарищем. Куда держали путь?

– В Царицын.

– Началось долгожданное наступление?

– Так точно. Имеем приказ очистить подступы к городу от обороняющих его частей, подавить очаги сопротивления, какие могут встретиться, захватить вокзал, тем самым не позволить красным удрать. Следом за нами двинутся главные силы с техникой, в том числе артиллерия, танки, конница.

– Зачем обстреляли разъезд? За исключением допрашивающего меня с Сабашниковым милиционера здесь нет военных.

– Виновные в обстреле без приказа будут примерно наказаны.

– Ведите к своему командиру, хочу обнять однокашника по училищу. Поторопитесь, иначе бронепоезд уйдет без нас.

– К сожалению, вынуждены задержаться на неопределенное время. Необходим ремонт паровоза, который подвергся диверсии со стороны неустановленного лица.

– Диверсия серьезная?

– Не могу знать.

Атаман П. Н. Краснов:

Для наилучшего обеспечения границ Всевеликого Войска Донского моя армия должна летом, в крайнем случае в начале осени, выдвинуться за пределы области, занять Царицын… Но несмотря на всю силу почти самодержца, я чувствовал себя беспомощным… Прекрасно понимал, что вынужден идти в поход не во имя освобождения родной отчизны от большевиков, а ради военной добычи, ради грабежа, на что рассчитывали мои казачьи войска.

6

Магура с трудом разжал ставшие тяжелыми, словно налившимися свинцом веки – все вокруг было мутным, нерезким. Услышал неподалеку голоса, обрадовался: «Слух в полном порядке, и могу руками шевелить… Что произошло? Помню, начал умываться, потом память отключилась…»

Осмотрелся и понял, что находится в зале ожидания станции. Прислушался, за неплотно закрытой дверью разговаривали двое, один голос был прокуренным, строгим, второй заискивающим.

– Ясным русским языком сказано перед отправлением: оборудовать одно купе для раненых, взять аптечку с необходимыми для лечения средствами медицины. Из-за непростительной халатности, граничащей с воинским преступлением, теперь негде разместить раненых. Мы ехали не на пикник, нас ожидали бои, людские потери, ранения.

– Смею заметить, что раненых лишь двое, первый солдат получил незначительное ранение в плечо, после перевязки уже вернулся в строй.

– А второй?

– Второй контужен. Временно лишен возможности слышать и говорить, посему не знаем его имени, звания.

– Что скажете об отсутствии на бронепоезде квалифицированной медицинской помощи?

– Смею доложить, что наш поручик два года учился на фельдшерских курсах, проходил практику в больнице.

– Очень сомневаюсь, что его познания в медицине помогут контуженному встать на ноги, вернуть слух, голос.

– Но, господин полковник…

– Радуйтесь, что в помощи нуждается один человек. Перейдем к делу. Как скоро очистят путь и, главное, завершат ремонт паровоза?

– Ремонтная бригада трудится не покладая рук. Путь расчистим через час, от силы через два. Сложнее с паровозом, где разрушена топка. Главное, погиб машинист, без него невозможно продолжить путь. Хорошо бы запросить Ростов, попросить срочно прислать новую бригаду.

В диалог вмешался третий:

– Позволь, Олег, офицер ни в чем не виноват, не стоит снимать с него стружку. Считаю, надо поискать в населенном пункте человека, умеющего водить паровоз, а пока заняться исправлением того, что произошло в результате диверсии. Существенную помощь в поисках нового машиниста окажет пленный, который, без сомнения, знаком с жителями ближайшего хутора, знает их профессии.

– Вряд ли можно рассчитывать на помощь пленного. Типичный большевистский фанатик, с подобными невозможно разговаривать, вести переговоры или просто иметь дела. Дерзок, нагл, говорит расхожими лозунгами.

– Встречал немало подобных, молящихся на Ленина, Троцкого, готовых положить голову на плаху, лишь бы победил придуманный их Марксом эфeмерный коммунизм.

Магура помотал головой, желая прогнать непрекращающийся в ушах монотонный гул. «О каком толкуют фанатике? Уж не об Аристархе ли?»

Разговор командира бронепоезда и генерала продолжался:

– Пленный скорее умрет, нежели согласится указать адрес нового машиниста и ремонтников. Пoдобные ему не идут на сотрудничество, считают это предательством своей революции.

– Не помешает попытаться. Посулите сохранить жизнь.

«Говорят точно про Аристарха, – удостоверился Магура. – Сумел-таки остановить бронепоезд».

Чекист собрался встать, но на плечо легла рука Пашки:

– Лежите! Нельзя вам подниматься и ходить тоже! Свалитесь, и память вновь отшибет.

– Память меня никогда не покидала. Ты-то как?

– Не кашляю. Меня ни пуля, ни болезни не берут.

– Кто меня сюда уложил?

– Беляки. Решили, что тоже ссадили с поезда.

Магуpa мысленно похвалил Пашку: «Ничего не скажешь, ловок и хитер! При мне не было документов – мандат с партбилетом остались в гимнастерке, а она, по всему, погибла при артобстреле. Могу выдать себя за кого угодно, главное, не проговориться, кем являюсь на самом деле, откуда приехал. Лучше, чтоб не засыпаться, набрать в рот воды, будто лишен способности говорить, вместе с речью лишился слуха».

Гул в голове прекратился и чекист начал продумывать план своего поведения с врагами, как лучше играть роль немого и глухого.

– Шибче ногами двигай!

Приказ относился к Ляхову, которого под конвоем привели на станцию. Руки милиционера были связаны за спиной, на лице запеклась струйка крови, ворот гимнастерки оторван.

Увидев чекиста, Ляхов поспешил отвернуться, чтобы ненароком не показать своего знакомства с ним, лишь чуть сбавил шаг, отчего конвоир ткнул дулом карабина под лопатку.

Ляхов резко обернулся, впился взглядом в солдата, давая понять, что за насилие, даже будучи связанным, даст сдачи.