Звезда бегущая

Когда Наташа со Столодаровым вернулись, за столом уже никто не сидел, проигрыватель был включен на полную мощность и в комнате танцевали. Все было так, как обычно по субботам, только сегодня была не суббота и стояла ночь.

В кухне, на табуретках у окна, сидели Ириша с Масловым. Ириша курила, а Маслов, перегнувшись в пояснице, раскачивался из стороны в сторону и говорил что-то, из коридора не слышно было что, доносилось одно только неясное глухое: «Бу-бу-бу-бу…»

— Не помешаю? — вошла к ним Наташа.

Ириша взглянула на нее с неуверенной затаенной улыбкой, Маслов повернул голову, посмотрел невидяще и махнул рукой:

— О-один черт…

«Погоди, не говори ничего», — приложив палец к губам, глазами сказала Наташе сестра.

— Я не удержался, да, не удержался… за это меня извини… ну, — проговорил Маслов, раскачиваясь из стороны в сторону, и было видно, что фразу эту повторяет он в сотый, может быть, уже раз. — Мне надо уйти от нее… мне надо, я сам знаю… я пробовал… но я не в состоянии! — Он закрыл лицо руками, с силой провел по нему ладонями, будто хотел размять его, и, шумно вздохнув, отнял руки. — Я не в состоянии!.. Она так красива, Ириш… с ума сойти, как красива!.. Мне только красивая женщина нужна, только красивая… понимаешь? Я снова женюсь на такой же… и снова она будет мне изменять. Шило на мыло… Говорят же ведь, а… кто это сказал? Красивая женщина — как интересная книжка… всегда потрепана…

— Ну, Алик, — сдерживая улыбку, взглянув на Наташу и подмигнув ей, сказала Ириша. — Если интересная, то тогда терпи.

— Я терплю! Я терплю!.. — снова закрывая лицо руками, сдавленным голосом сказал Маслов. — Мне только тяжело… мне тяжело, ты пойми… потому и не удержался, да… за это меня извини…

— Я извиняю, извиняю, она ведь сама первая. Все, успокойся, хватит, — похлопала Ириша Маслова по колену. — Хватит, все.

Дверь ванной раскрылась, отлетела до упора и, с глухим стуком отскочив от стены, ударила вышедшего из ванной Савина по плечу.

— Са-амбистка… а! — пробормотал он, захлопывая дверь и потирая ушибленное плечо. Волосы у него были мокрые, с них капало, и свитер на плечах и груди тоже намок. — Ната-ашенька! — увидел он Наташу, прошел на кухню, обнял ее, тут же отпустил и плюхнулся на табуретку. — Ири-ишка! — поглядел он на Ирину и перевел пьяный, мучающийся взгляд снова на Наташу. — Освежался, — показал он рукой на мокрую голову. — Сколько времени? Транспорт еще не пошел?

— Я терплю!.. — мычащим голосом проговорил сквозь прижатые к лицу ладони Маслов. — Терплю…

— Транспорт, Сеня, часа через полтора пойдет, — сказала Ириша.

— М-м, долго, — помотал головой Савин. — Перепил я… А ты, — он взял сжавшуюся, испугавшуюся его вида, того, что он каким-либо образом выдаст сейчас их тайну, Наташу за руку и притянул к себе. — Ты куда это со Столодаровым шлялась?

— Пожалуйста… не надо так, — боясь взглянуть на сестру, чуть не плача, проговорила Наташа. — Мне больно, ну, Арсений же!..

— Ну-ка перестань, — сказала Ириша, вставая, взяла Савина за указательный палец и резко отогнула его наружу. Савин вскрикнул, дернулся и отпустил Наташу. — Маловато ты, пожалуй, в ванной посидел.

— Пожалуй, — неожиданно легко согласился, мотнув головой, Савин, встал, покачиваясь, прошел к ванной, открыл дверь, снова исчез за ней, и через секунду послышался шум льющейся воды.

Наташа подняла глаза на сестру — Ириша глядела на нее пристальным, настороженным и словно бы виноватым взглядом.

— Ты с ним что, — сказала она негромко, чтобы не услышал Маслов, запнулась и, помолчав мгновение, договорила: — Ты с ним спишь?

Наташа смотрела на сестру и не в силах была сказать то, что, знала, следовало сказать: «нет».

— Нет? — спросила Ириша.

— Да, — сказалось у Наташи против воли, и сразу стало легче: все, теперь все.

— Ты с ума сошла! — заплетающимся языком выговорила Ириша. — Да ты что!..

— А что? — стараясь изобразить удивление и улыбнуться, спросила Наташа. — Что в этом такого? Я его люблю.

— Я терплю… — Маслов оторвал руки от лица и, вздохнув, поднялся с табуретки. — Я терплю, Ириш, терплю…

Он пошел с кухни, пришаркивая ногами, высокий и гибкий, и Наташа, предупреждая все дальнейшие вопросы, слова, восклицания сестры, сказала быстрым шепотом:

— Я знаю, что ты мне скажешь. Да, да, я согласна со всем, да… но не надо, не говори, прошу тебя. Все равно ведь ты ничего не изменишь, и я ничего…

Ириша посмотрела на нее долгим, несчастным взглядом, опустилась на табуретку, поддернув платье, подперла подбородок рукой, облокотившись о стол, и закрыла глаза.

— К чертовой матери! — сказала она затем, открывая глаза и выпрямляясь. — К чертовой матери, пора прикрывать балаган, повеселились. Собачиться уже начали, кидаться друг на друга, всё.

— Что… хочешь отменить субботы? — робко спросила Наташа, стоя над сестрой.

— Да, отменить, — сказала Ириша. — Всё.

Наташа осторожно провела ладонью по туго натянутым глянцевитым волосам сестры.

— Может, просто придумать что-то, — сказала она. — Просто все одно и то же, одно и то же… Богомазов с гитарой… скучно.

— Ну, ты умная у меня какая. — Ириша снова встала, взяла Наташину руку, приложила ее ладонью к своей щеке и потерлась о нее. — Что другое-то придумаешь. — И засмеялась, отняла Наташину руку от своей щеки, хлопнула по ее ладони своей. — А свежатинки-то хочется, свежатинка, знаешь, всегда вкусна!

— А у меня каникулы, десять дней, а там — последнее полугодие, — радуясь, что разговор с Иришей о  т о м — все, уже позади, уже пройден, и тоже смеясь, сказала Наташа. — Январь, февраль, март, апрель, май, ну еще июнь — и все, школа кончена, другая жизнь.

— Другая, другая… — не то подтвердила, не то усмехнулась Ириша.

— «Эв-рибоди!», — снова пел в комнате веселым, азартным голосом Гарри Белафонте, призывая своих слушателей подпевать ему.

К пяти утра все разъехались.

Уехал и Савин, протрезвевший, мрачный, просушив мокрую голову, чтобы не простудиться на улице, под Иришиным феном.

Наташа оставалась ночевать у Ириши и поехала провожать его в лифте до первого этажа.

— Зачем ты так напился? — сказала она, когда лифт поехал.

— А ты со Столодаровым шляться пошла куда-то, — тоном обиженного ребенка сказал Савин.

«Нет, ужасно милый, ужасно… приревновал…» — вся немея от счастья, подумала Наташа.

— Пошла, потому что ты обидел меня, — сказала она вслух. — Пил, будто меня и не было с тобой рядом, будто ты для этого только и пришел.

— Семейная размолвка по всем правилам, — преодолевая похмельную тяжесть лица, улыбнулся Савин. — С Новым годом, Наташенька.

Лифт приехал — громко щелкнули контроллеры, и он встал.

— Пока! — поцеловала Наташа Савина в щеку.

— Вечером тебе позвоню, — сказал он, стоя уже с той стороны двери.

— Жду, — наклоняясь к нему и снова целуя, теперь в губы, сказала Наташа. — Закрывай. Холодно.

Савин захлопнул дверь шахты, она закрыла двери лифта и нажала кнопку этажа.

В квартире Ириша с Оксаной стелили постели. Оксана легла на раскладушку, а Наташа с Иришей на тахту. Наташа думала, что долго не сможет заснуть, Ириша будет мешать ей, но заснула, едва, кажется, закрыла, подтянув одеяло к подбородку, глаза.

5

В начале марта раздали вопросы к экзаменам. Вопросы были отпечатаны на просвечивающей папиросной бумаге, Наташе достался какой-то десятый, совершенно слепой экземпляр, каждое слово приходилось расшифровывать, это раздражало, и не хотелось заниматься, хотелось, чтобы скорее уже все было позади — и экзамены, и выпускной вечер, чтобы на руках был уже аттестат зрелости, со школой покончено — и впереди иная, настоящая наконец жизнь, полная и свободная, не стиснутая рамками школьной унизительной зависимости от поставленной тебе отметки.

Однако заниматься все-таки было нужно, и Наташа, пересиливая себя, часа два в день сидела над наводившими на нее тоску учебниками, шептала, слепо уставясь в стенку, заучивая наизусть, формулы, формулировки, писала шпаргалки, решала какие-то задачи и уравнения. Местный медицинский институт проводил день открытых дверей. Наташа позвала с собой Рушакова, и полтора часа в полутемном, с зашторенными окнами конференц-зале им рассказывали, какие кафедры есть в институте, какие предметы преподают и какие знаменитые ныне люди вышли из этих стен. После этого им показали снятый киностудией института фильм о том, как студенты института весело и с задором работают в стройотряде, а напоследок повели на экскурсию в анатомический музей, где в квадратных и круглых сосудах, похожих на аквариумы и широкогорлые пятилитровые банки из-под маринованных помидоров, плавали в спирту человеческие почки, селезенки, головы. Наташе стало плохо, затошнило, и, обеими руками вцепившись в рукав пиджака Рушакова, чтобы не упасть от головокружения, она выбралась в коридор и встала там у окна под открытой фрамугой.

— Тонкая у тебя натура, — с язвительной насмешливостью сказал Рушаков, подтягиваясь на руках и садясь на подоконник. — Как же ты в медицинский-то собираешься поступать?

— По конкурсу, как, — сказала Наташа с поднятым вверх к фрамуге лицом.

— Ха, — засмеялся Рушаков, болтая ногами. — Точно. Поведут в морг и устроят конкурс: кто быстрей в обморок хлопнется.

Последнее время он словно бы отдалился от нее, уже не ждал ее после уроков, чтобы проводить до дома, и не звонил, как прежде, каждый вечер по телефону, и сегодня, когда позвала с собой, пришлось его уговаривать.

Но все эти перемены в Рушакове нисколько Наташу не трогали. Она была теперь совершенно равнодушна к нему и если попросила сопровождать в институт именно его, то по одной лишь привычке.

Весь почти февраль родители Савина провели где-то в санатории по путевкам, и весь этот месяц Наташа встречалась с Савиным у него дома. Ей хотелось, как в первые дни их знакомства, ходить с ним в кино и театры, раза два она даже купила билеты, но Савин отказывался идти, она пробовала настаивать, и он смеялся, обнимая ее:

— Погоди, находимся еще. Грех идти куда-то — скоро такой возможности встретиться так, вдвоем, не будет.

Однако вот уже скоро две недели, как родители его снова были дома, а Наташа никуда не могла его вытащить.

— Наташенька, ну что ты! — говорил его голос в трубке, когда она, прибежав из школы, тут же набирала знакомый номер и просила Савина к телефону. — Да кто же так, без разбора, в кино ходит. Лишь бы сходить, что ли? Ну, знаешь ли, нет, я так не могу. На фильм на какой-то, на определенный — другое дело. А так что же, время только попусту тратить.

— Побыть со мной — это попусту? — Натащу обижали его слова, но у нее не выходило ответить ему так, как выходило Рушакову, получалось жалобно и страдающе.

— Да ведь тебе к экзаменам готовиться надо, — отвечал Савин, и Наташе казалось, что он вздыхает. — Когда ты готовиться будешь?

— Это уж моя забота, я знаю когда, — говорила Наташа. — Слушай, ну почему ты такой противный, почему ты не хочешь меня видеть?

И опять ей казалось, что Савин вздыхает.

— Как же я не хочу тебя видеть, хочу, — отвечал он. — Давай-ка в субботу съездим на дачу.

Они ехали в субботу на дачу, топили печь, чистили и жарили картошку, выходили даже ненадолго на лыжах, и Савин был нежен, ласков, заботлив с нею, и ей казалось, что у нее разорвется сердце от любви к нему.

— Господи, какой ты милый, какой милый!.. — говорила она с закрытыми глазами, обнимая его.

А на неделе повторялось все то же, и тогда мало-помалу она привыкла к этому, и уже не звала его никуда, и могла, как не могла еще недавно, прожить и день, и два, и три, не слыша его голоса, и ждала лишь субботы или воскресенья, чтобы взять лыжи, встретиться с ним на вокзале и ехать потом в пригородном поезде сорок минут до кособокого скворечника как бы уже родной станции, одиноко стоящей среди белого поля, за которым по пологому склону разъехались, какой куда, бревенчатые дома дачного поселка…

В середине апреля Наташа заметила за собой неладное. Она подождала в нетерпении, страхе и ужасе день, другой, третий, но того, что должно было случиться у нее по срокам, не было.

Она не могла бы себе объяснить, почему она не позвонила Савину, а поехала к Ирише. И поехала без предварительного сговора с ней, наобум, не зная, застанет ли ее дома.

Был уже поздний вечер, начало десятого, темно, редки уже были прохожие на улице, редки машины, тихо, и в этой тишине нежно и звонко журчали иссякающие уже ручьи.

— Натанька? — изумилась Ириша, открыв дверь. Она открыла не сразу, минуты через три после первого Наташиного звонка, и была в халате, с распущенными, как обычно делала это уже на ночь, волосами и голыми ногами. — Проходи, — после молчания, оглянувшись почему-то на комнату, сказала она.

— Я не вовремя? — спросила Наташа.

— Ну-у, — конфузливо, посмеиваясь, протянула Ириша, — в общем-то… А что-нибудь случилось?

— Да, — сказала Наташа. — Мне поговорить с тобой надо. — Она едва не заплакала, губы у нее задрожали, но она удержалась. — Я папе с мамой сказала, что переночую у тебя.

— Ясно. Заходи. Раздевайся. — Ириша захлопнула входную дверь и пошла в комнату. Из комнаты до Наташи донесся ее торопливый невнятный шепот, затем мужской, затем снова Иришин, и сестра вышла из комнаты, притворив в нее дверь. — Проходи пока на кухню, — сказала она Наташе.

Наташа прошла на кухню, села на табуретку, увидела на столе сигареты со спичками, взяла и закурила.

Ириша снова исчезла в комнате. Наташа услышала, как щелкнул там выключатель, и спустя некоторое время дверь комнаты открылась, и вслед за Иришей, оглаживая бороду, вышел, несколько смущенно улыбаясь, Парамонов.

— Привет, Натанька, — сказал он. — Пристроилась уже у моих сигарет?

Наташа смотрела на него и ошеломленно молчала.

— Я вам оставляю пачку, а себе возьму штучки две. Нет, три. — Парамонов подошел к столу, вытащил из пачки три сигареты, сунул их в карман замшевой куртки и помахал Наташе рукой: — Пока, Натанька.

— Пока, — сумела сказать Наташа.

Парамонов оделся и ушел, Ириша выключила в прихожей свет, пришла на кухню, села за стол напротив Наташи, забросила ногу на ногу, тоже закурила и сказала со смешком:

— Не его ожидала увидеть? Всякому овощу свое время, Натанька. Огурцы хороши, но и помидоров ведь хочется. — И, скосив глаза на кончик плохо разгорающейся сигареты, спросила серьезно:

— Что у тебя?

Наташа сглотнула набежавшую в рот тягучую, обильную слюну и откашлялась.

— Я попалась, — сказала она все равно почему-то хрипло и заплакала, уронив сигарету на пол, упав головой на стол.

Они проговорили до трех ночи, Ириша кляла себя, что позволяла Наташе приезжать, к ней, а Наташа говорила, что Ириша ни в чем не виновата, а просто так вышло, что она полюбила, Савин — это тот человек, которого бы она полюбила, даже просто встретив его на улице, и раз она полюбила, то все это от этого…

Через два дня Наташу смотрел знакомый Иришин врач и сказал, что решаться нужно сейчас же, срок у нее уже большой, то, что было в последний раз, — это уже было после, так случается, и поэтому тянуть нельзя. Весь вечер после посещения врача Наташа в одиночестве пробродила по улице, а назавтра с утра позвонила Савину.

Они встретились в кафе-мороженом на центральной улице после ее занятий, в середине его рабочего дня. Кафе называлось «Пингвин», народу в нем было совсем немного, они взяли по порции пломбира с тертой клюквой и сели в дальнем углу большого гулкого зала.

— Ну? Что случилось? — улыбаясь, мягко, с отеческой интонацией спросил Савин. Когда Наташа позвонила ему, он начал было по-обычному шутливо отнекиваться от встречи, но Наташа настаивала, и, видимо, в голосе ее было что-то такое, отчего он вдруг резко переменил тон и сказал: «Ладно. Когда?»

— То случилось, что и должно, наверно, было случиться, — сказала Наташа, глядя в тусклую металлическую вазочку с мороженым и ложечкой перемешивая в ней мороженое с клюквой в одну общую, розового цвета массу.

— Т-ты… — запнувшись, не сразу сказал Савин, и на лице его не было теперь улыбки, — ты… к врачу ходила?

— Ходила, конечно. — Наташа положила ложечку и посмотрела ему в лицо.

— И… что? — опять запнувшись, спросил он.

— Ну, то самое, ну что, — сказала Наташа.