В своем номере я снова разделся и влез под душ, стараясь смыть с волос седину. Потом вышел из гостиницы: подождал у лифта, пока служащий на кого-то не отвлекся, и быстрым шагом пересек вестибюль. Найдя в трех кварталах парикмахерскую, я зашел в нее и постригся под бокс.

Я пробежался по «Желтым страницам», а потом устремился в ближайший прокат костюмов, находившийся на Пятьдесят четвертой улице, в западной части города, недалеко от Шестой авеню. Я объяснил длинноволосой и большеглазой девушке, что мне предстоит сыграть майора в любительской постановке, а моя старая армейская форма перестала на меня налезать.

— Понятно, — сказала она. — Что это за постановка?

— Мм, эту пьесу написал один из наших членов. Спектакль ставит учительско-родительская ассоциация. Очень оригинальная вещь, настоящая легкая комедия.

— Какая именно форма вам нужна: парадная, полевая или какая-то еще?

Я не знал точно, что носят армейские офицеры, когда приезжают в Нью-Йорк в отпуск. Наверное, гражданское платье.

— Парадная форма, — сказал я.

— Не уверена, что у меня есть парадная форма с майорскими знаками различия.

— Не важно, подберите более или менее подходящую, — сказал я. — В конце концов, это всего лишь любительский спектакль.

— Понятно.

Она ушла и вернулась с формой. Форма сидела хорошо, почти безупречно, и выглядела намного лучше, чем моя мятая одежда. Мне подобрали и офицерскую фуражку. Я посмотрел на себя в зеркало и решил, что выгляжу просто замечательно.

В форме и фуражке это был по-прежнему я, но в то же время выглядел как-то совсем по-другому.

— Когда у вас спектакль?

— Во вторник вечером.

— Генеральная репетиция в понедельник?

— Да.

— Значит, вы, наверное, заберете ее в понедельник, во второй половине дня? Я отложу ее для вас.

Об этом я как-то не подумал. Девушка задавала вопросы, к которым я не был готов, а я не мастер выдумывать на ходу.

— Если можно, я возьму ее сейчас, — сказал я.

— Но тогда вам придется платить за целую неделю. Ведь костюм нужен только к вечеру понедельника...

— Я редко выбираюсь в Нью-Йорк.

— Может быть, кто-нибудь заберет ее для вас? Ведь абсолютно бессмысленно платить, когда не пользуетесь вещью...

В ответ я промямлил что-то невразумительное, ни с того ни с сего заявив, что хочу надевать форму и во время обычных репетиций, чтобы лучше вжиться в роль. Думаю, я преуспел только в одном: убедил ее в том, что я слегка не в себе, но в итоге она поняла, что разубеждать меня бесполезно. Со вздохом она сложила форму и стала заполнять квитанции, переписав номер моего счета — бесконечный ряд цифр: наверное, я и в самом деле произвел на нее впечатление не вполне вменяемого. Я назвался Дугласом Макьюэном — по глупости, просто потому, что с ходу ничего не смог придумать. Могло быть еще хуже; я мог назваться Александром Пенном. Мы расстались: я ушел, неся под мышкой форму в большой картонной коробке, а она ушла, качая своей хорошенькой головкой.

В кабинке общественного туалета в здании кинотеатра на Сорок второй улице я переоделся. Я заперся, снял свою одежду, надел форму, нахлобучил на голову фуражку и сложил старую одежду в коробку. Я собирался оставить все прямо там. Но на коробке стояли имя и адрес костюмера, а на моей одежде имелись ярлыки и нашивки из прачечной, которым копы с телевидения всегда придают такое большое значение. В результате, подумав, я счел такой ход опасным. Я вышел из кинотеатра и на станции метро нашел камеру хранения. За двадцать пять центов я запер свои вещи в ячейке. Объявление гласило, что через двадцать четыре часа все ячейки открываются. Я не поверил, но мне не хотелось оставлять им ни единого шанса, поэтому коробку я забрал с собой — сама по себе одежда вряд ли им сильно поможет. Я запихал коробку в мусорный бак и пошел обратно по направлению к Сорок второй улице.

Мне казалось, что все смотрят на меня, и я был уверен, что делаю что-то не так. Я боялся встретить настоящих военных и услышать от них приветствие. Я знал, что не смогу правильно отсалютовать им или как-то иначе обнаружу в себе самозванца. Я пытался идти так, как ходят солдаты: голова откинута назад, спина безупречно прямая, плечи вразлет, меря асфальт уверенными, большими шагами. Трудно было менять крадущуюся, осторожную походку на четкий солдатский шаг.

Я прошел к другому кинотеатру. Там в это время суток было почти пусто. Я уселся на балконе и начал сосредоточенно курить одну сигарету за другой.

Форма — та же маска. Стоит моряку одеться в гражданское, его перестают узнавать. Люди в первую очередь видят форму и только потом человека, который играет роль «аксессуара» к этой форме. Верно и обратное. Если человека, который постоянно носит форму, трудно узнать в гражданском платье, человек невоенный должен стать незаметным, стоит ему надеть форму. По крайней мере, такой была моя теория, выработанная под благотворным воздействием алкоголя, необъяснимым образом всплывшая в памяти на следующий день.

Я собирался поближе подобраться к убийце. Мне нужно было выяснить, что об этом было известно шлюхам, что могла видеть одна из них. Мне было необходимо получить возможность бродить за полночь по кварталу, где работали проститутки. Мне было важно сойти за своего. Ничто во мне не должно было напоминать Александра Пенна.

Я сидел на балконе, терзал сигарету и пытался придумать для себя какую-нибудь легенду. Имя, звание, серийный номер. Мое подразделение. Мой военный опыт. Где я размещен. И прочее.

Ничего не получалось. Я не был актером, и какую бы замечательную легенду я для себя ни придумал, от единого прикосновения она рассыплется, как карточный домик. Я сдался и остался Безымянным Майором. Если бы кто-то принялся меня расспрашивать, если бы кто-то заподозрил меня, я попросту повернулся бы и убежал.

Глава 16

Сутенер смотрел мимо меня. Он шел по направлению ко мне и, поравнявшись со мной, шепнул: «Симпатичные молоденькие девочки, генерал». Его голос был чуть слышен. Я не остановился.

В нескольких домах от Метрополя крупная негритянка бросила на меня быстрый взгляд и улыбнулась, я было замедлил шаг, но потом передумал и пошел дальше.

Было самое начало четвертого. Ночь с пятницы на субботу — или, если быть более точным, утро субботы. В ночь под выходные все начинается позже. Около полуночи я совершил пробную вылазку, и улицы оказались полны народа — туристы, парочки подростков, только что вышедшие из кинотеатров на Бродвее. Теперь народу стало поменьше. В четыре часа, когда бары закроются, на Седьмой авеню не останется никого, кроме покупателей, продавцов и копов. Каждый из них будет находиться здесь сугубо по своей причине, прочим же будет очевидно, что это за причина.

Я закурил. Пальцы у меня дрожали, и, погасив спичку, я некоторое время с отстраненным интересом рассматривал их. Я думал, почему меня трясет. Форма тут была ни при чем. Я носил ее уже много часов, вполне свыкся с ней и в целом чувствовал себя в ней вполне комфортно.

Я вдруг понял: меня напрягает моя роль на этой сцене. Странным образом все это было для меня как-то ново. Я бывал здесь и раньше, тоже под чужим именем, но никогда раньше не делал этого, предварительно не оглушив себя хорошей дозой алкоголя. Теперь я был почти до боли трезв. В течение, может быть, двадцати четырех часов я не пил ничего крепче кофе. И теперь я в первый раз в жизни пытался подцепить проститутку на трезвую голову. Я волновался, как жених накануне свадьбы, и это несмотря на то, что сейчас мой интерес к профессии девушек носил чисто академический характер. Это открытие одновременно позабавило меня и вызвало некоторую досаду.

Я ходил по улице, и то же самое делали они. Сутенеры в основном хоронились в дверных проемах, вкрадчивым голосом повторяя: «Молоденькие девушки, девушки для вечеринок, девушки для развлечения». Я игнорировал их. Среди них было много жуликов, которые с удовольствием попытались бы надуть меня, как я надул простодушных моряков в Гринвич-Виллидж. Те из них, кто играл по правилам, держали своих девушек в квартирах или номерах гостиниц, но как раз эти девушки были мне не нужны. Сейчас на улице их не было, а значит, скорее всего не было и тогда, когда я снял Робин, а значит, они не смогли бы мне ничего рассказать.

Проститутки вообще не отличались разговорчивостью. Некоторые бросали в мою сторону взгляды, улыбались или подмигивали, но большинство из них просто ходили взад-вперед и никак не давали понять, что знают о моем существовании. У некоторых взгляд был пуст и неподвижен, что выдавало наркоманок, по уши накачанных дурью, их мягкая, безвольная походка соответствовала взгляду. Другие выглядели как обыкновенные женщины, одетые не то чтобы хорошо, но и не бедно, накрашенные без большого искусства, но и так, чтобы не напугать до полусмерти. При других обстоятельствах род их занятий сразу угадать было бы сложно, но в этом квартале и в этот час их профессия не вызывала сомнений.

Агрессии, впрочем, в них не было. Такие не станут приставать к вам, окликать, хихикать, жеманиться и уговаривать. Они будут ждать, пока вы сами подойдете к ним, и вот я, прогуливаясь взад и вперед по улице, снова и снова стучал ботинками по мостовой от Сорок шестой до Сорок первой улицы и обратно, по нескольку раз оглядывая каждую и всякий раз проходя мимо.

Странно, но копы совсем не мешали мне. Делом дежуривших на улице полицейских было поддержание порядка. Будоражить шлюх или встревать между ними и их ремеслом не входило в их задачу. Для этого у полиции были другие люди, которые, получив приказ от начальства, могли перевернуть здесь все вверх дном. Копы в форме преспокойно ходили туда-сюда, точно так же не обращая внимания на девушек, как те в свою очередь игнорировали их присутствие. Время от времени, когда я проходил мимо, полицейский бросал взгляд в моем направлении, но этот взгляд ни разу на мне не задержался. Его глаза смотрели сквозь меня, повыше моего левого плеча. Он видел армейского офицера, высматривающего себе девицу, и этот образ легко находил место в его сознании, после чего он навсегда забывал обо мне.

Я ходил, смотрел, ждал. Я видел, как другие мужчины уходят с девушками, хотя это случалось и не так часто, как, наверное, хотелось бы последним. Я не торопился, несмотря на все свое нетерпение, я выбирал тщательно, примериваясь к девушкам и стараясь найти то, что нужно. Я исключил цветных девушек, составлявших примерно шестьдесят процентов того, что мне предлагалось. Причина этого была в каком-то смысле та же, из-за которой я сам оделся в военную форму. Раса — своего рода униформа, и я склонен был думать, что цветные проститутки навряд ли хорошо знали Робин, навряд ли обратили внимание на то, как я снял ее, и навряд ли заметили человека, проследившего за нами до «Максфилда». Кроме того, мне казалось, что они меньше расположены говорить с военным, хотя кто знает.

Я также исключил девушек, по которым сразу было видно, что они под кайфом. Тех, которые передвигались по тротуару как ходячая смерть. А еще — слишком старых, имевших, как я подозревал, мало общего с Робин и едва ли хорошо знавших ее.

Через некоторое время до меня дошло, чем именно я занимаюсь. Я выбирал товар — как делал это много раз прежде.

Я искал свой тип. Молодую, изящную, с хорошеньким личиком и печалью в глазах. Такую, какой была Евангелина Грант, какой была Робин и все те, чьи имена остались мне неизвестны, кого я то вспоминал, то забывал.

Мне нужно было поговорить, нужна была помощь, и я ходил по этим кварталам, ища ту, которая разделит со мной постель.

* * *

Она стояла у темного входа в кинотеатр на Седьмой улице, между Сорок шестой и Сорок седьмой. Чуть ниже среднего роста, худенькая, с темными волосами. На ней была обтягивающая черная юбка и бледно-голубая блузка. Туфли на низком каблуке были отчаянно стоптаны. В одной руке она держала черную кожаную сумочку, через другую руку был переброшен плащ. Она стояла и курила сигарету с фильтром.

Я сказал:

— Славная ночь.

— Ага. Только холодновато.

— Ты бы надела свой плащ.

— Да, наверное, надо, но я в нем ужасно выгляжу.

Ее взгляд встретился с моим и задержался.

— Который час?

— Не знаю. Думаю, около половины четвертого.

— Не рано.

— Ага.

Я закурил. Я глупо переминался с ноги на ногу. Делая между словами необычно большие Паузы, я сказал:

— Погуляем?

— Конечно.

— Ладно.

Она выбросила свою сигарету.

— Сколько ты мне дашь?

Я пожал плечами.

— Дашь двадцатку?

— Хорошо.

Напряженное выражение неожиданно оставило ее маленькое птичье личико, и на нем промелькнула улыбка. Она сделала шаг вперед из темноты и взяла меня под руку. Она спросила, нет ли у меня комнаты, куда мы могли бы пойти. Я сказал, что нет. Разве я не остановился в гостинице? Я сказал, что живу вместе с другом.

— В нескольких кварталах отсюда есть гостиница, где меня знают, — сказала она. — Мы без проблем найдем номер. Там дежурит мой знакомый портье. Ничего, если придется немного пройтись?

У меня вдруг помутилось в голове при мысли, что она собирается вести меня в «Максфилд». Я спросил, где находится отель.

— На Сорок пятой.

«Максфилд» был на Сорок девятой. Я сказал, ладно, и мы пересекли Седьмую и Бродвей и пошли в сторону центра. Дойдя до Сорок пятой, мы повернули за угол, и она попросила меня подождать в подворотне, а сама пошла на угол проверить, что за нами никто не идет. Когда она вернулась, на ее лице читалось заметное облегчение.

— Если копы за нами следят, — сказала она, — то, значит, они невидимки. Как тебя зовут?

— Дуг.

— Меня — Джеки.

— Как Джеки Кеннеди?

— Ну да. — Она сжала мне руку. — Жаклин, — сказала она. — Как думаешь, она не подаст на меня в суд за то, что меня зовут, как ее?

— Вряд ли.

— Не поймешь, что людям иногда взбредет в голову. Вот я сейчас ходила посмотреть, не следит ли за нами полиция. Тебе, наверное, неприятно было стоять здесь одному.

— Ничего.

— У нас тут недавно было жарко. Сплошные, аресты. Начиная с того убийства.

Умничка, сама заговорила о том, о чем нужно.

— Я читал об этом.

— Кошмар. Ведь никогда не знаешь, с кем пойдешь. Просто идешь и надеешься, что окажется хороший парень. Вот ты мне кажешься хорошим парнем. Я люблю ребят в форме.

— И копов тоже?

Ей понравилась шутка, она засмеялась.

— Нет, Дуг, только не копов. А ты в сухопутных войсках или летаешь?

— В сухопутных.

— Наверное, это сразу ясно, но я не разбираюсь в форме. Ты служил за границей?

Я назвал какую-то базу, сейчас уже не помню какую. Она спросила о чем-то еще, и я в свою очередь задал вопрос о том, знала ли она Робин Канелли.

— Я очень хорошо знала Робин, — сказала она.

— В ту ночь ты работала?

— Да.

Она вздохнула. Потом сильнее сжала мою руку:

— Это здесь, только перейдем Восьмую авеню и направо. Видишь? Отель «Клэрпул».

— Вижу.

На углу она сказала:

— Да, в ту самую ночь я работала. Ночь с субботы на воскресенье. На ее месте запросто могла оказаться я. Когда я узнала, что случилось, то несколько дней не могла ни есть, ни выходить из дома. Все думала о том, что на ее месте могла быть я. Никогда не знаешь, что тебе выпадет.

— Мм-да.

— А потом, представляешь, вот ты одна в комнате с мужчиной — и что тогда делать? У меня никогда не было никого такого. Ну да, конечно, никогда, а то бы я сейчас здесь с тобой не разговаривала. Но странные были. Много таких, которым нравится лупить тебя по всем местам и кое-что другое в том же роде. Странные. Никогда не могла понять, что делает людей такими?

Ночной портье в «Клэрпул» был похож на актера, всегда играющего перепуганных кассиров в фильмах об ограблениях. За толстыми стеклами очков испуганно таращились глаза. Я дал ему пять двадцать пять за комнату и чаевые, расписавшись на карточке: «Майор и Миссис Дуглас Макьюэн». Он дал мне ключ и предоставил нам самим искать свою комнату.