Цена неравенства. Чем расслоение общества грозит нашему будущему

Наиболее живые примеры представляют собой страны, которые попали в долговую яму433. Потеря «контроля» страной-должником над своей собственной судьбой – и передача власти кредиторам – имеет корни в самом начале глобализации. В XIX веке бедные страны, которые должны были банкам в богатых странах, сталкивались с военным переворотом или бомбардировкой: Мексика, Египет и Венесуэла – все стали жертвами. Это продолжалось и в течение XX столетия: в 1930-х годах Ньюфаундленд отказался от демократии, когда перешел в конкурсное управление и стал управляться кредиторами434. В эпоху после Второй мировой войны МВФ был инструментом выбора: страны передавали, по сути, свою экономическую независимость агентству, которое представляло собой международных кредиторов.

Одно дело, когда это происходит в бедных странах, и совсем другое, когда это случается с развитыми индустриальными экономиками. Именно то, что случилось недавно в Европе, когда Греция (была первой, за ней – и Италия) позволили МВФ – вместе с Европейским Центробанком и Еврокомиссией (все невыборные) – диктовать условия политики и назначать технократические правительства для наблюдения за выполнением программы435. Когда Греция предложила вынести суровую программу сокращения расходов на всенародный референдум, это вызвало вопль ужаса среди европейских чиновников и банкиров436: греческие граждане могли отвергнуть предложения, а это означало бы, что кредиторы могут не вернуть свои деньги.

Капитуляция перед диктатом финансовых рынков более широкая и более тонкая. Она применима не только к странам, что находятся на краю пропасти, но и к любой стране, которая зарабатывает деньги на рынке капитала. Если страна не делает то, что нравится финансовым рынкам, они угрожают ей понижением рейтингов, выведением своих денег и повышением процентных ставок; угрозы, как правило, эффективны. Финансовые рынки получают то, что они хотят. Могут быть свободные выборы, но, как представлено избирателям, не существует реального выбора в вопросах, о которых они заботятся больше всего – в вопросах экономики.

Дважды в 1990-х годах Луис Инасиу Лула да Сильва был на грани того, чтобы избраться президентом Бразилии, и дважды деятели Уолл-стрит противились, накладывая то, что в некотором смысле может считаться вето. Это был сигнал, говорящий о том, что если да Силва станет президентом, Уолл-стрит выведет все средства, взлетят процентные ставки, по котором должна будет платить страна, инвесторы отвернутся от страны, и экономический рост обрушится. В третий раз, в 2003 году, бразильцы, по сути, сказали, что они не хотят подчиняться диктату международных финансистов437. И президент Лула стал великолепным президентом, поддерживающим экономическую стабильность, продвигающим рост и борющимся с экстремальным неравенством в его стране. Он был одним из немногих президентов по всему миру, которые после 8 лет по-прежнему пользовались той же народной поддержкой, что и в самом начале.

Это один из многих примеров, когда суждения финансовых рынков были так сильно неверны. Защитники финансовых рынков любят утверждать, что одна из добродетелей открытых рынков капитала заключается в том, что они обеспечивают «дисциплину». Но сами рынки не слишком дисциплинированы, присуждая рейтинг А в один момент времени и оборачивая его в F в следующую секунду. И даже хуже: интересы финансовых рынков зачастую не совпадают с интересами страны. Рынки недальновидны и имеют политический и экономический планы, направленные на рост процветания финансистов, нежели страны в целом.

Так быть не должно. Финансовые рынки могут угрожать вывести деньги из страны в течение одной ночи из-за своей тотальной открытости, особенно из-за краткосрочных потоков капитала. И хотя финансовые рынки привержены идеологии под названием «либерализация рынка капитала» (позволяющей капиталу свободно перетекать из страны и в страну) – идеология, отвечающая корыстным интересами рынков, – фактически подобная «либерализация» не помогает экономическому росту; а вот к росту нестабильности и неравенства она ведёт438.

Проблемы, которые я подчеркнул, лежат глубже и, по сути, более распространены. Как указал один из мировых экспертов по глобализации, гарвардский профессор Дэни Родрик (Dani Rodrik), нельзя одновременно иметь демократию, национальное самоопределение и полную и неограниченную глобализацию439.

Зачастую международные компании пытаются получить на международном рынке то, что они не могут получить дома. Соглашение о финансовых услугах Всемирной торговой организации (ВТО) попыталось усилить либерализацию финансовых рынков, требуя от правительств позволить зарубежным банкам работать в их странах и ограничить возможность регулирования, обеспечивающего стабильность финансовой системы и её функционирование в интересах экономики и общества. Торговое соглашение Уругвайского раунда успешно протолкнуло в страны по всему миру версию прав на интеллектуальную собственность, которая плоха для американской науки, для всемирной науки, для развивающихся стран и для доступа к здравоохранению.

Эти соглашения, созданные в корпоративных интересах для предотвращения свободного потока знаний, усиливают монополии – помогая создавать ренты. А, как мы видели в главе второй, ренты – основной источник сегодняшнего неравенства440. Можно соглашаться или не соглашаться, но совершенно ясно, что это накладывает суровые (да и необязательно суровые) ограничения на создание отдельных режимов защиты интеллектуальной собственности в каждой стране. Это подрывает самоопределение стран и силу их демократий. Они не могут выбрать такой режим охраны интеллектуальной собственности, который отражает их взгляд на то, что лучшим образом работает на развитие знания в их стране, уравнивая сомнения по поводу доступа к знанию и жизненно важным лекарством с необходимостью предоставления стимулов для исследований и инноваций; они должны выбирать режим, который согласуется с диктатом ВТО441.

Другие примеры тут как тут. Соединённые Штаты в своём двустороннем торговом соглашении с Сингапуром пытались ограничить правовые нормы страны, касающееся жевательной резинки: было беспокойство, что они могут мешать экспорту одного из наших «главных» товаров, жевательной резинки. В своём двустороннем соглашении с Чили Соединённые Штаты пытались предотвратить наложение ограничений на движение капиталов, правил, которые страна успешно использовала для стабилизации экономики. В других соглашениях пытались помешать странам препятствовать покупке бензина и соответствующего транспорта, поскольку это то, на производстве чего специализируется Америка. Глава 11 из Соглашения о свободной торговле Северной Америки и других двусторонних инвестиционных соглашений (и других экономических соглашений, подписанных Соединёнными Штатами и Европой с развивающимися странами), возможно, обеспечивает фирмам компенсацию за упущенную выгоду, связанную с изменениями в нормативно-правовой сфере, – то, что конгресс и американские суды отказались делать. Это положение создано для препятствий нормам, относящимся к окружающей среде, делая введение подобных предписании дорогостоящим для государственного бюджета442.

Для множества развивающихся стран (а недавно и для европейских), которые, попав в долговую яму, вынуждены обратиться к МВФ, последствия потери экономического суверенитета были серьёзными. По крайней мере, в Соединённых Штатах и большинстве европейских стран, 1 процент обычно не добивается своего без сражения. Но министерства финансов часто используют МВФ, чтобы продвигать точку зрения, заставляющую принимать институциональные механизмы, нормативную и макроэкономическую структуру в интересах 1 процента. Даже Греция, чтобы получить помощь от Евросоюза в 2011 году, была вынуждена принять законы, влияющие не только на бюджет, но и на сектор здравоохранения, права профсоюзов в коллективных переговорах и минимальную зарплату.

Даже когда глобализация не ограничивает демократию с помощью глобальных соглашений или как бы в рамках международной «помощи», она ограничивает демократию с помощью конкуренции. Одна из причин того, как нам говорят, что намбыло необходимо иметь слабое финансовое регулирование, заключается в том, что если бы оно было более жёстким, финансовые компании переместились бы за границу. В ответ на предложение облагать налогом банковские бонусы лондонские фирмы стали угрожать покинуть страну. В этих случаях можно сказать: скатертью дорожка. Издержки для общества – субсидии, экономический спад, неравенство – от финансового сектора куда больше, чем то небольшое количество работ, которое компании в этой сфере создают. Спекулянты исчезнут; но те, кто занимается финансами, которые действительно имеют значение – кредитованием местных фирм, – останутся. Они должны быть здесь.

Область, в которой демократия наиболее ограничена, – это налогообложение, особенно деятельность в создании налоговых систем, которые бы сократили неравенство. То, что называется налоговой конкуренцией – гонка между разными государствами за самые низкие налоги, – ограничивает возможности для прогрессивного налогообложения. Фирмы угрожают покинуть страну, если налоги слишком высоки. То же самое делают и богачи. У Соединённых Штатов есть, по крайней мере, одно преимущество перед другими странами: мы облагаем налогом весь наш доход со всего света. Греческий гражданин, пользуясь государственными школами и университетами своей страны и получая выгоду от госпиталей и здравоохранения, может переехать в Люксембург, заниматься бизнесом по всей Европе и уклониться от любой ответственности по уплате налогов в Греции – даже от возврата средств, затраченных на его образование.

Нам часто говорят, что это так, как должно быть, что глобализация не оставляет нам выбора. Этот фатализм, который служит на пользу существующей системе, отражает реальность: трудное положение – это выбор. Правительства наших демократий выбрали такие экономические рамки для глобализации, которые на самом деле связали им руки. Один процент всегда был обеспокоен тем, что демократии испытают искушение ввести «излишне» прогрессивное налогообложение под влиянием, скажем, популистского лидера. Сейчас гражданам говорят, что они не могут так сделать, если хотят принимать участие в процессе глобализации.

Вкратце, глобализация, как она представляется, сужает выбор, с которым сталкиваются демократии, делая для них более трудным принимать налоговую политику и политику расходов, которые необходимы, если мы создаём общества с бо́льшим равенством и бо́льшим количеством возможностей. Но связывание рук демократии – это именно то, чего хочет верхушка: у нас может быть демократия по принципу «один человек – один голос», но результаты по-прежнему будут согласовываться с тем, что мы можем ожидать в системе «один доллар – один голос»443.

Уменьшая влияние Америки

Американская глобальная мощь – в её мягкой силе, силе идей, образовательной системе, которая воспитывает лидеров со всего света, образец, которому следуют другие. Ирак и Афганистан показали пределы возможностей военной силы; даже большая страна, которая тратит на военные нужды столько, сколько весь мир, вместе взятый, не в силах по-настоящему умиротворить или завоевать страну с 1/10 от её населения и 0,1 процента от её ВВП. Страна долгое время распространяла своё влияние с помощью силы своей экономики и привлекательности демократии.

Но американская модель теряет свою привлекательность. И это не только то, что американская модель капитализма не демонстрирует устойчивого роста. Это скорее то, что другие начинают понимать, что большинство граждан не получает выгоды от этого роста и что подобная модель не является политически привлекательной. И они чувствуют также коррупцию (в американском стиле) нашей политической системы, наполненную влиянием частных интересов.

Разумеется, тут немного больше, чем просто злорадство. Мы даём наставления странам по всему миру по поводу того, как нужно управлять своей экономикой, представление о хороших организациях, о демократии, о финансовой нравственности и сбалансированном бюджете. Мы даже наставляли их по поводу излишнего неравенства и рентоориентированного поведения. Но сейчас кредит доверия к нам исчерпан: нам приписывают политическую систему, в которой одна сторона пытается лишить гражданских прав бедняков, в которой деньги покупают политиков и политику, усиливающую неравенство.

Мы должны быть обеспокоены риском уменьшающегося влияния. Даже если дела обстояли хорошо в Соединённых Штатах, рост развивающихся рынков потребует нового мирового порядка. Это был всего лишь короткий период (между падением Берлинской стены и коллапсом банка Lehman Brothers), когда Соединённые Штаты доминировали практически во всех областях. Сейчас развивающиеся рынки требуют себе больше голоса на международных форумах. Мы ушли от G-8 (где наиболее богатые промышленные страны пытались определить глобальную экономическую политику) к G-20, поскольку мы нуждались в этом: глобальная рецессия дала необходимый импульс, поскольку нельзя в одиночестве справиться с глобальными проблемами (такими, например, как глобальное потепление или мировая торговля) без привлечения других. Китай уже является второй по величине мировой экономикой, второй по величине торговой экономикой и самой большой производящей экономикой, самым большим вкладчиком и – самым большим поставщиком выбросов парникового газа.

Другой мир возможен: существуют альтернативные способы управления глобализацией, которые лучше как для нашей экономики, так и для нашей демократии; но они не влекут за собой безудержную глобализацию.

Америка была невероятно влиятельна в распространении идей – равенства, прав человека, демократии, рынка. Обладать миром, который разделяет эти ценности, было частью глобальной миссии страны. Но это также и в наших собственных интересах. Я ранее приводил наблюдения, что реальный источник нашей власти – это мягкая сила; но эта власть возникает только потому, что другие видят мир сквозь линзы, которые не так уж и отличаются от наших. Мы можем попытаться насильно внедрить pax Americana, но мы видели, как дорого и тяжело это сделать. Куда лучше для других видеть их интересы совпадающими с нашими, – в создании демократических и процветающих обществ. Управление глобализацией требует глобальных соглашений в области торговли, финансов, инвестиций, окружающей среды, здравоохранения и распоряжения знаниями. В прошлом Соединённые Штаты имели огромное влияние на формирование подобных соглашений. Мы не всегда использовали своё влияние хорошо; мы зачастую использовали его для продвижения наших частных интересов, оказывая пособничество и подстрекая рентоориентированную деятельность, которая играет огромную роль в создании неравенства.

Если в начале современной глобализации это было понято не полностью, то сейчас все очевидно. Существует спрос на изменения в сфере управления глобальными экономическими организациями и механизмами, и эти трансформации, соотнесенные с новым балансом глобальных экономических сил, неизбежны. Даже тогда наше влияние, скорее всего, останется большим, почти точно несоразмерным нашему населению или нашей экономике. Но степень, до которой глобальная экономика и политика могут быть сформированы в согласии с нашими ценностями и интересами, будет зависеть в большей степени от того, насколько хорошо наши экономическая и политическая системы работают для большинства жителей. Поскольку демократии растут в разных частях мира, экономическая и политическая системы, которые не учитывают мнения большинства граждан – как это делают наши системы, – не будут рассматриваться как системы, которым можно подражать. А правила игры, которые отстаивают подобные страны, будут восприняты с подозрением.

Заключительные комментарии

Соединённые Штаты играли центральную роль в создании текущих правил игры и Соединённые Штаты по-прежнему – самая большая экономика в мире. Они могут использовать свою экономическую силу и влияние для формирования новых правил, которые создадут более справедливую глобальную экономику. Это может или не может быть в интересах 1 процента444, но это – в более широких, национальных интересах. Как мы видели ранее, текущие правила глобализации вносят вклад в рост неравенства. Однажды (возможно, в скорое время) мы тоже увидим, как глобализация, организуемая в существующих рамках, не способствует ни глобальной эффективности, ни равенству. Может быть, увидим даже более важное: она подвергает нашу демократию опасности. Тем не менее другой мир возможен: существуют альтернативные способы управления глобализацией, которые лучше как для нашей экономики, так и для нашей демократии; но они не влекут за собой безудержную глобализацию. Мы научены рисками безудержных рынков для нашей экономики и, в принципе, знаем, как сдерживать капитализм, чтобы он служил большинству граждан, а не маленькой, но могущественной горстке. Точно так же мы можем сдерживать и глобализацию; в самом деле, мы должны это делать, если мы хотим сохранить нашу демократию, остановить неистовый рост нашего неравенства и поддержать наше влияние по всему миру.

Глава 6. 1984-й над нами

Большая загадка, представшая перед нами в предыдущей главе, заключалась в том, каким образом в демократии, которая предположительно базируется на принципе «один человек – один голос», 1 процент смог стать триумфатором в формировании политики в собственных интересах. Мы описали бесправие, разочарование и процесс лишения гражданских прав, которые способствуют низкой явке избирателей. Описали систему, в которой электоральный успех требует значительных инвестиций и в которой те, кто имеет деньги, делают политические инвестиции, приносящие огромное вознаграждение – часто большее, чем отдача, которую они получают от своих других инвестиций.

Существует и другой способ, с помощью которого денежные тузы получают то, что они хотят от государства: убедить 99 процентов, что они разделяют общие интересы. Эта стратегия требует впечатляющей ловкости рук; во многих отношениях интересы 1 процента разительно отличаются от интересов 99 оставшихся.

Тот факт, что 1 процент так преуспел в формировании общественного мнения, доказывает пластичность убеждений. Когда другие вовлекаются в это, мы называем это «промыванием мозгов» или «пропагандой»445. Мы косо смотрим на подобные попытки сформировать общественные взгляды, поскольку зачастую они кажутся нам несбалансированными и манипулятивными, без осознания того, что нечто подобное происходит и в демократиях. Настоящее время отличает то, что мы теперь куда больше понимаем, как формируются представления и убеждения – спасибо исследовательским успехам социальных наук.

В противовес реальности, демонстрирующей, что эти представления и предпочтения могут быть сформированы, экономика мейнстрима заключает, что люди имеют ясно определённые предпочтения и полностью рациональные ожидания и представления. Люди знают, что они хотят. Но в этом отношении традиционная экономика неправа. Если это было бы правдой, возможностей для рекламы было бы куда меньше446. Корпорации используют последние успехи психологии (и экономики!), которые усиливают наше понимание того, как предпочтения и убеждения могут быть сформированы так, чтобы заставить людей покупать. В этой главе мы увидим, как 1 процент сформировал убеждения о том, что есть справедливость и эффективность, о силе и слабостях государства и рынка, и даже о степени неравенства в Америке сегодня.

Совершенно ясно, что множество (если не большинство) американцев обладает ограниченным пониманием природы неравенства в нашем обществе: они верят, что существует меньше неравенства, чем есть на самом деле, они недооценивают его негативные экономические эффекты447, они недооценивают способность государства сделать что-нибудь с этим и они переоценивают издержки принятия мер. Они даже не могут понять, что именно делает правительство – многие, кто высоко оценивает государственные программы вроде Medicare, не осознают, что они реализованы в государственном секторе448.

Недавнее исследование показало: респонденты, как правило, считают, что 1/5 населения обладает 60 % общего богатства, тогда как на самом деле эта группа владеет приблизительно 85 %. (Интересно, что когда респондентов просили описать идеальное распределение общего богатства, то картина выглядела так: 20 % населения владеет немногим более 30 % общего состояния. Американцы понимают, что некоторая степень неравенства неизбежна, и возможно, даже желаема, если она является стимулом. Но уровень неравенства в американском обществе куда больше указанного респондентами)449.

Американцы не только неверно воспринимают уровень неравенства; они недооценивают изменения, которые происходят. Только 42 % американцев верят, что неравенство выросло в прошедшие 10 лет, когда на самом деле его рост был буквально тектоническим450. Такое неверное восприятие очевидно также и во взглядах на социальную мобильность. Несколько исследований подтвердили, что представления о социальной мобильности чересчур оптимистичны451.

Американцы не одиноки в неверном представлении об уровне неравенства. Глядя на разные страны, становится ясно, что существует обратная корреляция между тенденциями неравенства и представлениями о неравенстве и справедливости. Одно из предполагаемых объяснений сводится к тому, что когда неравенство настолько масштабно, как в Соединённых Штатах, оно становится менее заметным – возможно потому, что люди с разными доходами и состояниями даже не смешиваются452.

Эти ошибочные убеждения, какими бы ни были их истоки, обладают важным эффектом для политической деятельности и политической экономики.

Представления всегда формировали реальность. Понимание того, как убеждения развиваются, было центральным фокусом интеллектуальной истории. Как бы власти предержащие ни хотели формировать убеждения, каких бы способов реализовать это желание они ни изобретали, полным контролем они не обладают: идеи живут своей собственной жизнью, и изменения в мире – в нашей экономике и технологиях – влияют на идеи (так же, как и идеи имеют огромное влияние на формирование нашей экономики). Тем не менее сегодня мы видим, что 1 процент имеет больше знаний о том, как формировать предпочтения и убеждения (способами, помогающими богатым лучше продвигать свои задачи), и больше инструментов и ресурсов, чтобы делать это.

В этой главе я опишу некоторые из исследований в экономике и психологии, которые расширяют наше понимание связей между представлениями и реальностью. Я покажу, как 1 процент использовал эти исследования для изменения восприятий и достижения своих целей – заставить наше неравенство казаться меньше, чем оно есть, и более приемлемым, чем оно должно быть.

Некоторые основы современных психологии и экономики

Понимание того, как люди на самом деле себя ведут – в отличие от того, как бы они себя вели, если бы, например, имели доступ к идеальной информации и эффективно её использовали в своих попытках достижения целей, которые они хорошо понимали бы самостоятельно, – предмет важной ветви современной экономики, которая называется поведенческой экономикой. Эта школа базируется на том, что даже если поведение непостоянно – с учётом стандартных принципов рациональности оно может быть предсказано. И если мы можем понять, что определяет поведение, мы можем его формировать453.

Работа в современной психологии и поведенческой экономике показала, что в некоторых сферах существуют систематические ошибочные восприятия. Есть постоянные предубеждения в умозаключениях. И работа направлена на то, чтобы объяснить, что определяет эти предубеждения и ошибочные восприятия.

Фрейминг и ошибочные представления

Это исследование подчеркнуло, насколько наши представления подвержены влиянию «фрейминга» (например, в контексте, в котором анализ проводится). Опознания в полиции печально известны: даже если подозреваемый не мог быть на месте преступления, очевидцы убежденно идентифицируют его как преступника. Большая часть политических битв сегодня – по поводу фрейминга. Схемы, которые разные части нашего общества пускают в ход, влияют на их суждения.

Можно манипулировать фреймами (рамками) и, следовательно, представлениями и поведением. Эти фреймы и представления могут быть самоусиливающимися454.

Ряд экспериментов показывает, как «хрупки» и легко подвержены влиянию могут быть наши убеждения. Людям предложили вытащить из шляпы номер. Затем им задали вопрос, о котором у них было относительно мало информации, например, о числе кораблей, которые прошли через Панамский канал в прошлом году. Ответ, как оказалось, систематически относился к случайному числу, которое они перед этим вытащили из шляпы – те, кто достал больший номер, систематически называли большее число455.

Стандартная экономическая теория начинается, как мы отметили, с допущения, что люди имеют хорошо определённые предпочтения и верования. Они принимают решения о том, сколько откладывать, основываясь на аккуратной оценке выгоды от потребления сегодня по отношению к потреблению в будущем. В реальности все наоборот. Когда работодатели спрашивают людей, какую часть своего заработка они хотят откладывать на их пенсионные счета, ответ сильно зависит от того, в какую рамку – «фрейм» – заключит работодатель этот вопрос. Если он предлагает, например, переводить на пенсионный счёт 10 % от заработка, если только работник не выберет больше (15 %) или меньше (5 %), ошеломляющее количество работников выберет 10 %. Но если работодатель скажет, что 15 % будут перечисляться до тех пор, пока работник не выберет меньший процент (5 или 10), число 15 выбирается куда чаще. Если он спрашивает ещё одним способом, предлагая дополнительные опции 20 и 25 процентов, эти опции – безотносительные для большинства людей, поскольку они в любом случае не будут выбраны – по-прежнему будут влиять на выбор работника456.

Подобное поведение не должно никого удивлять (по крайней мере того, кто не является экономистом). Люди не знают на самом деле, какой будет их жизнь через 40 лет, и потому обладают маленькими основаниями для суждений о том, сколько нужно откладывать сейчас. Стандартная модель экономики считает, что люди постоянно делают выбор – скажем, между красным салатом и зеленым салатом, экспериментируя и открывая то, что они на самом деле любят. Но до тех пор, пока не существует реинкарнации, не существует и способа, с помощью которого человек может ещё раз пройти через опыт, накопленный в течение определённого времени. Если он откладывает слишком мало, он может дожить до того момента, когда пожалеет об этом, но у него не будет возможности прожить жизнь заново; то же самое, если он откладывает чересчур много. И сегодняшний мир настолько отличается от вчерашнего, что человек не может научиться от своих родителей основам сохранения средств в течение жизни. И мало того – его дети практически ничего не смогут почерпнуть у него.

Иллюзии равновесия

Второе важное допущение из психологического исследования: люди обрабатывают информацию, которая соотносится с их предыдущими убеждениями, отлично от той, которая не согласуется457. Информация, которая согласуется, запоминается, рассматривается как актуальная и усиливает убеждение. Информация, что не соотносится, скорее всего игнорируется, обесценивается или вовсе забывается. Это искажение называется «подтверждающая необъективность»458.

«Иллюзии равновесия», которые могут быть результатом этого процесса, – это убеждения, которые поддерживаются, в основном, потому, что доказательства, которые люди видят (как они воспринимают и обрабатывают их), полностью соотносятся с их убеждениями459.

Поведенческая экономика и современный маркетинг

Формирование поведения – это центральная цель маркетинга. В течение долгих лет фирмы упорно трудились над пониманием того, что определяет решения покупателей; и если бы они поняли это, они могли бы заставлять людей покупать больше их продукции. Таким образом, основная цель рекламы – не распространить информацию, а сформировать представления. Наиболее известные примеры заставляют представить стиль жизни (может быть, и не соответствующий тому, что собой представляют реальные пользователи продукта), к которому потребители стремятся. Marlboro Man – вопиющий тому пример460.

Представления влияют на поведение и равновесие рынка

Убеждения и представления, будь они основаны на реальности или нет, влияют на поведение. Если люди видят «Ковбоя Мальборо» как тип человека, которым они хотят быть, они могут выбрать именно эти сигареты среди всех других. Если люди переоценивают некоторые риски, они могут предпринимать излишние меры предосторожности.

Но так же, как важны представления и убеждения в формировании индивидуального поведения, они ещё более важны в формировании коллективного поведения, включая политические решения, влияющие на экономику. Экономисты давно уже распознали влияние идей на формирование политики. Известная фраза Кейнса гласит:

«Идеи экономистов и политических философов, и тогда, когда они правы, и тогда, когда они заблуждаются, более могущественны, чем обычно о них думают. В самом деле мир управляется несколько иначе. Люди практического склада, которые считают себя вполне свободными от любого интеллектуального влияния, обычно являются рабами какого-нибудь экономиста прошлого»461

Социальные науки, такие как экономика, отличаются от точных наук в том, что они считают: убеждения влияют на реальность. Убеждение в том, что атомы ведут себя определённым образом, не влияет на то, как атомы на самом деле себя ведут, но убеждения в том, как экономическая система функционирует, влияют на то, как она функционирует на самом деле. Джордж Сорос, великий финансист, отзывался об этом феномене как о рефлексивности462, и такое его понимание могло сыграть роль в его успехе. Кейнс, известный не только как великий экономист, но также и как великий инвестор, описывал рынки как конкурс красоты, где победителем станет тот, кто правильно оценит то, что другие судьи сочтут наиболее прекрасным.

Рынки иногда могут создавать свою собственную реальность. Если существует широко распространенное убеждение, что рынки эффективны и государственное регулирование только мешает этой эффективности, тогда, скорее всего, государство отменит предписания. А это повлияет на то, как рынки себя поведут на самом деле. В последнем кризисе то, что последовало вслед за отменой регулирования, было далеко от эффективности, но даже здесь разразились битвы интерпретаций. Правые пытались возложить кажущиеся провалы рынка на государство; по их мнению, государство заставляло людей с низким доходом покупать дома, что и было источником проблем. Это убеждение стало широко распространенным в консервативных кругах, но практически все серьёзные попытки оценить доказательства пришли к выводу, что в этой точке зрения мало смысла. Но этого «мало смысла» оказалось достаточно для того, чтобы убедить тех, кто верил, что рынки не могут творить зло, а государство не может творить добро, в том, что их взгляды верны. И это – другой пример «подтверждающей необъективности»463.

Восприятие неравенства и индивидуальное поведение

Как мы обсуждали в главе четвертой, если люди верят, что работодатель относится к ним предвзято, они склонны к тому, чтобы халатно относиться к работе. Если представители меньшинства получают меньшую зарплату, чем другие с той же квалификацией, они должны и будут чувствовать, что к ним относятся несправедливо – и более низкая продуктивность как результат может и, скорее всего, приведёт к тому, что работодатель снизит зарплату. Это может быть «дискриминационным равновесием»464.

Даже восприятия расы, касты и половой идентичности может иметь значительное воздействие на продуктивность. В блестящем наборе экспериментов, проведенных в Индии, детей из низшей и высшей каст попросили решить головоломку с денежным вознаграждением в случае успеха. Когда их просили делать это анонимно, различий в исполнении между кастами не было. Но когда низшая каста и высшая каста были в смешанной группе, где было известно, кто принадлежит к низшей касте (они сами это знали и знали, что и другим об этом известно), уровень выполнения задачи детьми из низшей касты был гораздо ниже, чем у высшей касты465. Эксперимент подчеркнул важность социального восприятия: люди из низшей касты некоторым образом вбирали в свою реальность убеждение, что они хуже, но только в присутствии тех, кто тоже в этом был убежден.

Восприятие справедливости и политика неравенства

Я объяснял ранее, как наши представления меняются под воздействием «фрейминга», и потому неудивительно, что бо́льшая часть битвы сегодня ведется вокруг фрейминга неравенства. Справедливость, как красота (пусть даже частично), воспринимается глазами смотрящего, и те, кто наверху, хотят быть уверенными, что неравенство в Соединённых Штатах сегодня представлено так, что кажется справедливым или по крайней мере приемлемым. Если оно воспринимается как несправедливость, это может не только повредить продуктивности на рабочем месте, но и привести к законодательству, которое сдерживало бы его.

В борьбе за государственную политику, чем бы ни являлась реальная политика частных интересов, государственный дискурс фокусируется на эффективности и честности. В мои годы, проведённые в правительстве, я никогда не слышал лоббистов, которые просят субсидий просто потому, что это обогатит их счета. Вместо этого их запросы выражаются на языке справедливости и – пользы, которая будет для остальных (больше рабочих мест, более высокие налоговые платежи).

То же самое относится и к политике, которая сформировала растущее неравенство в Соединённых Штатах – и той, что внесла вклад в неравенство в рыночных доходах, и той, что ослабила роль государства в снижении уровня неравенства. Борьба вокруг «фрейминга» в первую очередь концентрируется на том, как мы видим уровень неравенства – насколько он высок, каковы его причины, как это может быть оправдано?

Корпоративный топ-менеджмент, особенно в финансовом секторе, попытался убедить других (и себя), что его высокие зарплаты могут быть оправданы как результат большого вклада в общество, что они необходимы для того, чтобы мотивировать руководство компаний продолжать трудиться на благо общества. Именно потому это и называется «стимулирующим платежом». Но кризис показал всем то, что экономические исследования показали давно, – этот аргумент был ложью. Как мы отметили в главе четвертой, то, что называлось стимулирующим платежом, было чем угодно, но не им: платеж был высок тогда, когда продуктивность была высока, но платеж был высок и тогда, когда она была низка. Только название менялось. Когда производительность была низка, имя менялось на «сохраняющий платеж».

Если проблемы низов в основном – их собственная вина, если те, что получают пособия, реально жили хорошо за счёт остального общества (как предложенные в 1980-х и 1990-х годах кампании «бездельников на пособии» или «королевы пособий»), то тогда не было бы никаких угрызений совести по поводу того, что помощь им не предоставляется. Если бы те, что наверху, получали высокий доход потому, что они столько вложили в наше общество (фактически их доходы – все, что угодно, кроме доли их социального взноса), тогда их доходы кажутся разумными, особенно, если их вклады были результатом тяжелого труда, нежели простой удачи. Другие идеи (о важности стимулов и стимулирующих выплат) предполагают, что сокращение неравенства обойдется дорогой ценой. Третьи (экономика просачивания) полагают, что высокий уровень неравенства не так уж и плох, так как все обстоит куда лучше, чем могло бы быть без такого огромного уровня неравенства.

На другой стороне этой битвы противоположные убеждения: фундаментальная вера в ценность равенства и анализы, подобные представленным в предыдущих главах, которые показывают: уровень неравенства в Соединённых Штатах сегодня увеличивает нестабильность, снижает продуктивность и подрывает демократию. Большая часть этого обязана способам, никак не относящимся к социальным вкладам и происходящим скорее из способности управлять рыночной силой – способностью эксплуатировать потребителей с помощью монопольной власти или эксплуатировать бедных и необразованных заемщиков через практики, которые, если не являются нелегальными, то должны быть таковыми признанными.

Интеллектуальная битва зачастую происходит по поводу определённой политики, наподобие той, должны ли быть подняты налоги на прирост капитала. Но за этими диспутами лежит бо́льшая битва за представления и большие идеи – например, роль рынка, государства и гражданского общества. Это не только философский спор, но и битва за формирование представлений о компетенциях этих разных институтов. Те, кто не хочет, чтобы государство прекращало рентоориентированную деятельность, от которой они получают столь много, те, кто не хочет быть вовлеченным в перераспределение или в повышение экономических возможностей и мобильности, подчёркивают провалы государства. (Замечательно то, что это так, даже когда они являются чиновниками и могут и должны делать что-то, чтобы скорректировать любую проблему, о которой им известно). Они подчёркивают, что государство вмешивается в работу рынков. В то же время, акцентируя провалы государства, они подчёркивают силу рынков. Более важно для наших задач то, что они стремятся сделать так, чтобы эти представления становились частью общей точки зрения, что деньги, потраченные в частном порядке (по-видимому, даже на азартные игры), потрачены лучше, чем деньги, доверенные государству, и что любые попытки государства подкорректировать провалы рынка – такие, скажем, как склонность фирм к излишнему загрязнению, – могут принести больше вреда, чем пользы466.

Большая битва имеет решающее значение для понимания эволюции неравенства в Америке. Успех правых в этой битве в течение последних тридцати лет сформировал наше правительство. Мы не достигли минималистического государства, которое защищали либертарианцы. То, чего мы достигли, – государство слишком ограниченное, чтобы предоставить общественные блага (инвестиции в инфраструктуру, технологию и образование), которые могли бы оживить экономику, и слишком слабое для того, чтобы вовлечься в перераспределение, необходимое для создания справедливого общества. Но у нас есть государство, которое по-прежнему слишком велико и искажено, чтобы оно могло и предоставляло щедрые дары богатым. Защитники малого вмешательства государства в финансовый сектор были счастливы, что правительство имело деньги, чтобы спасти их в 2008 году – и эта помощь фактически была частью капитализма на протяжении веков467.

Эти политические сражения, как оказывается, покоятся на более широких идеях о правах человека, человеческой природе и смысле демократии и равенства. Дебаты и точки зрения по этим вопросам в последние годы приняли иное направление в Соединённых Штатах, нежели в остальном мире, особенно в других развитых индустриальных странах. Два противоречия – смертная казнь (которая является анафемой в Европе) и право доступа к медицине (которое во многих странах воспринимается как базовое право человека) – значительны для этих различий. Может быть сложным установить, какую роль большая экономика и социальное разделение сыграли в создании этих отличий в убеждениях. Однако ясно, что, если американские ценности и представления кажутся по сравнению с остальным миром выходящими из ряда вон, наше глобальное влияние будет снижаться, как мы предположили в предыдущей главе.

Как развиваются идеи

Изменение идей об этих основах – одновременно и причина и следствие изменяющихся общества и экономики, включая изменения в социальном неравенстве.

История идей описывает то, как идеи эволюционируют. Никто не контролирует эволюцию468. Изменение более органично. Идеи появляются из ряда источников – зачастую как ответ на события момента, иногда как часть естественного эволюционного процесса469. Идеи отбрасываются (можно думать о них как об интеллектуальных мутациях), но некоторые находят плодородную почву: они помогают людям понимать мир, особенно когда в их собственных интересах – понять его.

В прошлом убеждения иногда менялись в таком направлении, которое способствовало росту благосостояния элиты, как тогда, когда доминировали идеи, оправдывающие рабство или неравенство. Порою убеждения менялись и в ту сторону, которая работала против их интересов. Разумеется, элиты в Великобритании предпочли бы, чтобы идеи Просвещения не пересекали Атлантику. Рабовладельцы Юга хотели бы понимать выражение «все люди созданы равными» в более узком смысле. Даже эти несколько примеров, свидетельствующих о смене убеждений в сторону, противоречащую интересам элит, позволяют предположить, что, по крайней мере в прошлом, элиты фактически не диктовали развитие идей.

Глобализация принесла, например, новые идеи во многие страны, включая идеи о демократии, правах человека и равенстве. Изменения в технологиях или структуре рынка – переход от аграрного строя к мануфактуре или от мануфактуры к экономике с сектором услуг – неизбежно сопровождались социальными трансформациями невероятных масштабов, включая идеи о том, как общество и экономика должны быть организованы. Развитие промышленности требовало более образованной рабочей силы, и было сложно предложить аргумент против расширения избирательных прав для хорошо образованных, даже если они не являлись членами более ранних элит.

Успехи и провалы государства и рынков играли важную роль в эволюции идей о роли каждого в прошлом веке. С приходом Великой депрессии, когда один из четырёх работников стал безработным, было сложно для любого, кроме убежденных идеологов, видеть рынки всегда эффективными. Неудивительно, что в этих условиях идея, что государство должно играть более важную роль в управлении макроэкономикой, набирала силу. До 1960 года в большинстве развивающихся стран по всему миру рынки (по крайней мере, сформированные колониальной властью) сами по себе не давали рост. Было естественно, что многие из этих обществ пришли к заключению, что государство должно играть более важную роль в их развитии. С провалом коммунизма, впрочем, было одинаково трудно для любого (кроме убежденных идеологов) верить в то, что государство должно взять доминирующуюроль в экономике. Исходя из этого опыта, из наблюдений, что рынки зачастую проваливаются, но то же делают и государства, идея, отстаиваемая здесь – что существует необходимость сбалансированной роли между рынками, государством и гражданским обществом, – естественно эволюционировала. То, чем этот баланс будет, может варьироваться в разных странах с течением времени. В Восточной Азии возникла идея государства развития, такого государства, которое управляет развитием, но с использованием рыночных механизмов. её реализация привела к огромному успеху, самому быстрому устойчивому росту, когда-либо достигаемому, – с огромным сокращением нищеты и улучшением качества жизни для подавляющего большинства граждан.

Но идеи и интерпретации исторических событий постоянно оспариваются. Некоторые рассматривают этот опыт и, так или иначе, придумывают альтернативные толкования. Одни (как Нобелевский лауреат экономист из Университета Чикаго Милтон Фридман) выстраивают интерпретацию Великой депрессии, концентрируясь на провалах государства, так же, как правые, рассматривая Великую рецессию, ищут возможность обвинить в ней государственные усилия по продвижению жилья для бедных. Другие смотрят на огромные успехи Соединённых Штатов в годы после Второй мировой войны – на относительную стабильность, быстрый рост, рост, от которого все получили пользу, – и говорят, что этот рост мог бы быть ещё быстрее, если бы мы отказались от регулирования и понизили налоги. (Конечно, предыдущие главы показали, что этого не случилось бы: в эпоху дерегулирования и более низких налогов рост был медленнее, а страна распадалась на части.)

Как подчеркивает наша дискуссия об иллюзии равновесия, доказательства не всегда разрешают эти споры: защитники разных точек зрения видят их по-разному. Считают, например, что, если и был рост в эпоху дерегулирования и низких налогов медленнее, если и были дела большинства американцев не так уж хороши, то что-то ещё могло быть в этом повинно – к примеру, было по-прежнему слишком много предписаний и слишком много неуверенности, вызванной теми, кто защищал регулирование. Анализ, показывающий, что Fannie Mae и Freddie Mac не были в центре Великой рецессии, просто отвергается470.

Некоторые идеи являются преобразующими, но на бо́льшую часть социальных перемен и изменений в убеждениях их влияние оказывается медленным. Иногда существует несоответствие между скоростью изменения идей и общества; иногда несоответствие между убеждениями и реальностью настолько поразительно, что оно заставляет переосмыслить идеи – или изменить общество.

Изменения часто происходят менее быстро, чем, кажется, должны бы были, и медленная эволюция идей – одна из причин того, что иногда общества изменяются медленно. Декларация Независимости могла чётко провозгласить в 1776 году, что все люди созданы равными, но прошло почти два века прежде чем Соединённые Штаты приняли гражданское законодательство, которое вобрало в себя этот принцип, – а полное равенство до сих пор не достигнуто.

Одна из причин медленного изменения идей заключается в том, что идеи и представления – это социальные построения. Моя воля придерживаться какого-либо убеждения соотносится с тем, что другие тоже придерживаются этого убеждения. Поскольку я путешествую по стране и по миру, я зачастую поражен, как в некоторых местах один набор идей является частью здравого смысла (например, то, что государство в любом случае неэффективно, или что государство является причиной рецессии, или что глобальное потепление – это миф), а в других – совершенно противоположные вещи воспринимаются как «истина». Бо́льшая часть людей не утруждает себя проверкой доказательств. Немногие имеют возможность оценить доказательства глобального потепления, даже если у них на это есть время. Но фактически то обстоятельство, что другие, с кем они разговаривают и кому они доверяют, придерживаются определённых убеждений, усиливает их убежденность в собственной правоте.

Некоторые из таких социально сконструированных идей и убеждений представляют призму, через которую мы смотрим на мир. Категории, такие как раса и каста, относятся к одним обществам, но не к другим. Но, как мы отметили, эти «идеи» имеют реальные последствия, которые могут сохраняться.

Общества могут «застрять» в определённом наборе убеждений, там, где убеждения отдельного индивида меняются только в случае, если меняются убеждения других; но эти убеждения не изменятся, если остальные не изменятся тоже.

Замечание, что идеи и представления являются социальными построениями, также помогает объяснить, как социальные верования иногда могут меняться довольно быстро. Если каким-либо образом достаточное количество человек находит идею привлекательной, это может стать поворотной точкой. Это становится частью нового «социального конструирования реальности», нового здравого смысла. Замечание о расовых различиях переместилось от концепта, который нужно доказать, к концепту, который нужно опровергнуть. Или – смещение убеждений от замечания, что неравенство необходимо для функционирования рыночной экономики, к убеждению, что уровень неравенства в Америке сегодня парализует функционирование нашей экономики и нашего общества. Новые идеи становятся частью здравого смысла – до тех пор, пока интеллектуальный или реальный ход событий не наступает, чтобы потревожить интеллектуальное равновесие.

Социальный контекст убеждений критичен. Если разные группы мало взаимодействуют, они могут выработать различающиеся представления о реальности. Это происходит с дебатами о легитимности и даже о масштабах неравенства. В некоторых группах (включая и богатых, и бедных) считается, что богатые получили своё состояние в основном с помощью тяжелого труда, а помощь других и удача играют едва ли заметную роль; среди других – убеждение совершенно противоположное471. Неудивительно, что эти группы имеют разные взгляды на налоговую политику. Если человек верит, что все, что у него есть, – это результат его собственных усилий, он менее склонен делиться своим состоянием с другими, о ком он думает, что они предпочитают прилагать меньше усилий. Если человек рассматривает свой успех как результат в основном большой удачи, он скорее будет делиться её плодами.

Формируя представления о политике

Сегодня те, кто жаждет сохранить неравенство в обществе, активно ищут способы сформировать представления и убеждения для того, чтобы сделать неравенство более приемлемым. Они обладают знаниями, инструментами, ресурсами и стимулами, чтобы сделать это. Даже если в прошлом было множество попыток формировать социальные представления, сегодня трудности в воплощении этого замысла возросли. Однако те, кто ищет, как это сделать, знают, например, как манипулировать идеями и предпочтениями. И знают: они не должны только надеяться и молиться, что эволюция идей сработает в их пользу472.

Тот факт, что те, наверху, могут формировать представления, является важным предостережением для идеи, что никто не может контролировать эволюцию идей. Контроль может происходить разными способами, которые мы раскроем более подробно в этом разделе. Один из них – через доступ к образованию и медиа. Если одна группа испытывает трудности в возможности получения образования или доступа к государственным должностями и медиа-средствам, тогда она не принимает участия на равных правах в совещательном пространстве, где рождается «конвенциональная истина». Некоторые идеи таким образом не появятся вовсе; другие будут эффективно подавлены.

Второй способ – через создание социальной дистанции. Если экономические возможности одной группы делают её куда беднее других, тогда взаимодействие первой группы с людьми из других групп будет ограничено, и, скорее всего, они выработают свою собственную культуру. Тогда идеи о врожденных различиях представителей бедной группы, скорее всего, будут заложены и будут сохраняться. Как я отметил в ранней работе о когнитивных рамках473, часть мощи социально сконструированных категорий зависит от того, что они не выглядят социально сконструированными. Люди, помещенные в разные категории, действуют по-разному, а потому кажется, что это обусловлено внутренними различиями.

Важно, чтобы товары продавались. То же самое – и с идеями, особенно с идеями, которые поддерживают политику. Современный маркетинг учит искусству и науке формирования представлений – и для тех, у кого ресурсов достаточно (несоразмерно богатые), существуют инструменты, чтобы это делать.

В продвижении продуктов многие фирмы не чувствуют колебаний при предоставлении искаженной информации – или даже лжи. Потому табачные компании преуспели, подвергая сомнению научные доказательства риска для здоровья от курения, хотя располагали собственными доказательствами обратного. Точно так же Exxon не выразил никаких угрызений совести в поддержке так называемых мозговых центров, сомневающихся в научных доказательствах рисков глобального потепления – даже тогда, когда ошеломляющие доказательства указывали на обратное. Законы, регулирующие правду в рекламе, пытаются ограничить подобное поведение фирм, но в продвижении идей и политики таких ограничений нет474. Мы уже видели несколько примеров. Таких, например, как утверждение, что хотя в Америке и меньшее равенство людей, чем у других, зато страна предлагает большее равенство возможностей. Или – что причиной Великой рецессии являются усилия государства по предложению жилья для бедных. Мы рассмотрим поближе и другие.

Образование, конечно, также формирует убеждения и представления, и, возможно, это нигде не сказывается столь явно, как в случае с экономистами. На данный момент существует значительное свидетельство того, что представления экономистов, скажем, о справедливости разительно отличаются от представлений остального общества. Чикагский экономист Ричард Талер (Richard Thaler) пишет, что в то время, как 82 % респондентов из числа всего населения верят, что нечестно было повышать цены на снегоуборочные лопаты после снежного шторма, только 24 % из его студентов MBA придерживаются того же мнения475. Это может быть частично в силу того, что экономика привлекает тех, кто среди населения придает меньше веса определению справедливости. Но существует также свидетельство, что образование в сфере экономики формирует представления. Учитывая возрастающую роль, которую экономисты играют в государственной политике, их представления того, что есть справедливо, и их взгляды на консенсус между равенством и эффективностью могут иметь несоразмерные последствия.

Правые осознали важность образования в формировании представлений. Именно потому они так активно пытаются влиять на школьные программы и погрузились в «образовательные» программы, нацеленные на то, чтобы сделать судей более «экономически грамотными», чтобы заставить их смотреть на мир через призму консервативной экономики476.

Один из наиболее эффективных способов влияния на общественное мнение – захватывать политиков. В конце концов, политики – это продавцы идей. (Убеждение политиков принять некую точку зрения и представления имеет двойное преимущество: они не только продают идеи публике; они транслируют эти идеи в законодательство и регулирование). По большей части политики не рождают идеи; скорее, они принимают те, что возникают в академической среде и среди общественных интеллектуалов, внутри государственных и негосударственных организаций (НГО). Они складывают это в сборную солянку из идей, которые согласуются с их мировоззрением, или по крайней мере с тем, что, как они думают, поспособствует их электорату. В проплаченной американской политике не все избиратели созданы равными. Политики обладают стимулами продвигать идеи, которые служат денежным интересам.

В некоторых других странах политики могут быть куплены напрямую. Но американские политики, по большей части, не настолько примитивны. Они не принимают набитые коричневые конверты. Деньги идут на их избирательную кампанию и в казну их партии. Это стало называться «коррупцией в американском стиле». Некоторые получат денежное вознаграждение после того, как покинут должность, что является частью процесса ротации, повсеместной в Соединённых Штатах; для других – удовольствия иметь власть сегодня достаточно.

Защищая эти идеи, армии «экспертов» стараются предоставить свидетельства, аргументы и истории, которые показывают правильность подобных взглядов. Эта битва идей происходит, конечно, во многих сферах. У политиков есть свои суррогаты, свои миньоны, которые не работают в аппарате, но которые продвигают варианты этих идей и спорят с идеями противников. Доказательства и аргументация обеих сторон является комплексной.

Эта «битва идей» имеет две цели (как и реклама в более широком смысле) – мобилизовать тех, кто уже свято верит, и убедить тех, кто ещё не составил своего мнения. Последнее требует сплочения сил и активизации приверженности. В дорогих выборных демократиях наподобие той, что в Соединённых Штатах, взывание к «основе» важно, поскольку результат выборов зачастую зависит от сбора средств на кампанию и получение голосов. Называние противника «либералом» или «неоконсерватором» может помочь мотивировать молодых, даже если сам кандидат – без блеска.

Большая часть битвы убеждений происходит за «независимых избирателей». Выиграть их поддержку просто, искажённые истории, часто повторяемые, могут быть более эффективны, чем длинные и более изобретательные. Зачастую обращение к чувствам более эффективно, чем обращение к разуму. Рекламщики хороши в выжимке сообщений в 60-секундную рекламу, которая задевает нужные струны, – эмоциональная реакция, казалось бы, подкрепляется «разумом»477.