Чекист. Особое задание.

[1] Верховное управление Северной областью (02.08.1918 — 27.09.1918 г.) сменило название на Временное после свержения Чаплиным старого состава правительства и их отправки на Соловецкие острова. По требованию англичан члены правительства были возвращены, но название изменилось.

Глава 10. Театральная Москва ​

— Не хочу в Череповец!

Сегодня Полина повторила эту фразу раз пять, если не больше. Я только поддакивал, кивал, но наконец не выдержал:

— А чего хочешь?

— В Москве хочу жить. С тобой!

— Оставайся, — пожал я плечами. — Поговорю с начальством, может, нам какую-нибудь комнатушку дадут, на службу устроишься. Попрошу Кедрова — он тебе работу найдет. Или сама к своему первому секретарю подойдешь, спросишь.

Полина задумалась. Вздохнула.

— А кто будет в губернии комсомол создавать? У меня дел-то теперь непочатый край!

В Москве Полинке понравилось. Первый съезд комсомола закончился четвертого ноября, но часть молодежи, включая всех девушек, временно оставили в распоряжении Центрального комитета и его первого секретаря Фимы Цетлина. Теперь участники съезда во главе со своим лидером занимались подготовкой Москвы к празднованию первой годовщины Октябрьской революции: развешивали плакаты и транспаранты, ругались с дворниками и комендантами, а то и с высокопоставленными жильцами, недовольными, что в окно теперь не выглянешь, а электричество включают только на несколько часов. К слову, единственное окно нашего номера тоже оказалось закрытым, потому что Второй Дом Советов украсили огромным плакатом с изображением не то крестьянки, не то богини плодородия, а по фасаду протянули огромный транспарант «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», наехавший на «Принцессу Грез» Врубеля, украшавший гостиницу.

Пока молодежь украшала столицу, мы тоже готовилась к празднованию, только по-своему. Мероприятия планировались грандиозные, надо было обеспечивать безопасность. Если не учитывать потенциальных террористов-контрреволюционеров, то всегда найдутся пьяные дураки, пожелавшие «отпраздновать» на свой лад — хоть похабными частушками, хоть бутылками или камнями. Разбирайся потом в мотивах. Вон, на площади Революции уже успели испортить скульптурную композицию «Красный клин», символизирующую победу Красной армии над белыми, испачкав ее матерными надписями.

К счастью, основная нагрузка легла на милицию и на солдат гарнизона, а мы так, «замешавшиеся в толпе».

Еще мы учились. Изучали историю российской контрразведки, которую нам читал товарищ Сагадеев. Он, кстати, и на самом деле в прошлом был полковником Генерального штаба. Еще нас учили конспирации, умению пользоваться гримом и париками, накладными бородами, а также скрытности и осторожности. На самом-то деле, если спецслужба всерьез начинает тебя пасти, не поможет ничего. Это я по своему прежнему опыту знаю. Среди обывателей ходят легенды, что госбезопасность можно обмануть, спустившись в метро, замешаться в людском потоке, вывернуть черное пальто с красной подкладкой наружу, попрыгать с одного поезда на другой. Конечно можно! Прыгайте, бегайте, оно для здоровья полезно. Если шпиён заметил за собой слежку, это лишь означает, что ему позволили ее заметить. И на машине с дипломатическими номерами от слежки можно уйти. Можно, кто спорит? Зачем нам за вами следить, пугать, чтобы вы, не дай бог, отменяли встречи? Нам же интересно послушать, с кем и о чем будет вести беседу ваш разведчик, работающий под прикрытием.

Из гостиницы меня не гнали. Видимо, пока еще не вступили в силу правила, запрещавшие посторонним находиться в чужих номерах до двадцати трех ноль-ноль или Дом Советов — это не совсем гостиница? Наверное, не совсем, потому что ресторан оказывался постоянно закрытым, так как там вечно кто-нибудь заседал — не то ВЦИК, не то еще кто-нибудь. Тоже странно, потому что из охраны там имелся один солдат с винтовкой, и при желании можно было уничтожить весь исполнительный комитет, включая товарища Свердлова — второе лицо нашего государства. Я как-то не выдержал, сказал Кедрову, но тот лишь пожал плечами — мол, члены ВЦИК о том знают, от дополнительной охраны они отказались. Да и жильцы Дома Советов все поголовно имеют оружие и, если что, на помощь придут.

Полина тоже получила в ЦК РКСМ свое «оружие» — «велодог» и десять патронов. М-да. Помнится, старый патологоанатом рассказывал об убийстве из этого револьвера, но я сомневаюсь, что это правда. Впрочем, чтобы пошуметь, напугать кого-нибудь, девчонке хватит. Главное, чтобы сама себе что-то не отстрелила.

Кроме всего прочего, комсомольцам приходилось приглядывать за буржуями, мобилизованными для уборки мусора, но те ни хрена не умели.

— Вот ты представь, Вова, берет такая фифа метлу, а потом начинает ею махать — весь мусор по сторонам летит! Хорошо, что сыро, октябрь — ну, по-новому ноябрь, а то бы вся пыль столбом! Так бы вот взяла и убила! Приходится учить, чтобы в одну сторону подметала. Как эти фифы жить-то теперь станут, коли прислуги нет? Вон, ту актрисулю вспоминаю, у которой я в горничных была — помнишь? — та тоже ни завтрак сготовить, ни пол помыть не умела!

Похоже, Полинка жалела бывших буржуев, оставшихся без прислуги. Ничего, научатся. И полы станут мыть, и обеды готовить. А попозже еще и лес научатся валить на благо молодого государства.

Делегатам съезда, остававшимся для украшения столицы, выдали по сто рублей и паек — шикарный, надо сказать: отрез темно-синего сукна, четыре фунта черного и один фунт белого хлеба, две банки рыбных шпрот, фунт масла и фунт сахара. Мой паек был скромнее — фунт хлеба на день и две сушеные воблы. Но рыбка Полине очень понравилась. Лопала так, что за ушами пищало, я даже забеспокоился — не случилось ли что, но вроде рано...

Деньги моя барышня профукала в первый же вечер, прикупив себе белую блузку и галстук-бабочку черного цвета.

— А как увязывается революционная молодежь и буржуазные нравы, выраженные в приобретении ненужных тряпок? — сказал я, увидев обновки.

— А революционная молодежь считает, что нужно одевать на себя то, что ей нравится, а не то, что предписывает буржуазная мораль! — хихикнула Полинка, показав мне язык. — Так, кстати, товарищ Аглая сказала, мне понравилось.

— Надевать, — автоматически поправил я девушку, а потом спохватился: — Аглая?

Вот уж чего мне не хватало, так это дружбы Полинки с сексуально раскрепощенной особой! Я же сам и посоветовал начальству отправить ее в глубинку, туда, где от нее меньше опасности.

— Так Аглая руководитель ячейки социалистической молодежи в Парфеновской волости, участник губернского съезда молодежи, — пояснила Полина.

—А что там за молодежь? — удивился я. — Там же трудовая коммуна.

— Там же не только монашки в коммуне, там еще и село, а вокруг деревни, парней и девчонок много. Ну, девушки в союз молодежи вступать бояться, а парни вступают. Аглая с людьми работать умеет!

Представив, как товарищ Аглая привлекает молодежь в ряды РКСМ, мне стало смешно.

— Ее еще бабы не били?

— Как не били! — захохотала Полина. — Два раза за волосы драли, один раз штаны сняли, да с голой жопой по деревне гоняли. Она даже в губчека обращалась, к товарищу Есину, тот пообещал разобраться, но так и не стал. А товарищ Пургаль просил убрать ее куда-нибудь подальше, потому что коммунарки на работу идти боятся, сидят по кельям и молятся. Иван Васильевич Тимохин только ржет, да говорит, что с кадрами надо работать! Пургаль просил Степана Телегина, чтобы тот ее в Москву взял, на съезд. Мол, может в столице останется? Но губсъезд ее не избрал!

Я уже тихо рыдал от хохота, представляя Аглаю на съезде РКСМ. Беда!

Как-то вечером, выкроив время, я повел Полину в театр. Художественный находился в Камергерском переулке, труппа еще не уехала (помнил, что в девятнадцатом почти все ведущие актеры гастролировали за другой линией фронта) и ужасно хотелось попасть на Метерлинка. Сколько читал о «Синей птице» в исполнении первой труппы, не счесть. Видел одноименный фильм с молоденькой Маргаритой Тереховой, но это не то.

Увы, сегодня в театре давали «Антэм», поставленный Немировичем-Данченко по пьесе Леонида Андреева еще в десятом году и с тех пор не возобновлявшийся на московской сцене. Говорят, что постановку некогда запретил сам Столыпин.

Петр Аркадьевич Столыпин до сих пор в нашей стране фигура неоднозначная. Для кого он «Великий реформатор», для кого «русский Бисмарк», для кого «Вешатель». Для одного кинорежиссера, оскароносца и орденоносца Столыпин — самый выдающийся россиянин всех времен и народов!

Касательно же «Антэма», тут я согласен с Премьер-министром. Запретить! Пустая сцена с задником, на котором намалеван одинокий утес уже с облупившейся краской. Железные врата, возле которых стоял Некто с мечом во весь рост. А по сцене, словно лягушка, подпрыгивал главный герой.

Боже ты мой, какой напыщенный язык! Не спасал даже великий Качалов в лысом парике, изображавший Антэма. Действующих лиц было много, но я никого не узнавал. Ну, разве что Некто у входа — не то ангел, не то апостол Петр, не желавший впускать в рай главного героя, походил на молодую Серафиму Бирман, запомнившуюся по роли княгини Старицкой из Эйзенштейна.

Из-за напыщенного старомодного языка я даже не мог понять, о чем идет речь?

— Молодой человек, — кто-то подергал меня за плечо, — попросите вашу спутницу, чтобы она не так громко храпела.

Пожалев о потраченных сорока рублях, ухватил Полину в охапку и повел в буфет. Народу там немного. Еще бы. Из ассортимента лишь чай с какими-то страшными сухарями, зато по цене десять рублей за стакан и по три рубля за сухарь!

— Пойдем лучше домой, там и попьем, — предложила барышня, слегка смущенная своим поведением в театре. Но осуждать девушку я не стал. Еще бы немного, сам заснул.

Мы шли от Камергерского переулка к Дому Советов, любуясь на прихорашивавшуюся Москву. Решили сделать круг, пройдясь мимо Большого театра. Ух ты, какая красота! Сквер перед театром превратился в какой-то волшебный сад с деревьями, окутанными лиловым туманом! Красная бахрома развешана по площади, а дорожки залиты лунным светом!

А где подсветка, где лазерные установки, рассеивающие свет и дающие целостные картинки? Чудеса! Я даже и не думал, что такое возможно в восемнадцатом году!

— Вова, а откуда у тебя деньги? — неожиданно спросила Полина.

Я замялся, потом попытался все обратить в шутку.

— Вот, еще не женился, а ты мне уже допросы устраиваешь. Надо интересоваться не тем, откуда деньги у мужа, а куда он деньги потратил!

— Вов, ну скажи, — начала приставать девушка, а потом со злорадством сказала: — Не скажешь, я тебя «вовкать» стану!

— Тогда я тебя Капкой обзову! — пообещал я, и девчонка надулась, как мышка. Но надолго ее не хватило. — Вова, ну скажи, а? Интересно ж.

— А тебе сколько нужно?

Полина слегка замялась, а потом таинственным шепотом сообщила:

— Две тыщи.

У-у. А мне выписали премию в размере трех месячных окладов — две тысячи четыреста. После визита в театр осталось меньше. Если отдать Полинке две тысячи, останется с гулькин хрен, а я собирался поднакопить деньжат и купить себе новые сапоги, потому что старые уже начали просить каши. С другой стороны, сапоги стоят четыре тысячи, и накоплю ли я на них — не факт. Цены все лезут и лезут вверх. Но в башку лезли нехорошие мысли — а не раскручивают ли меня? Все-таки, хотя тело Владимира Аксенова и было двадцатилетним, но от пятидесятилетней башки Олега Васильевича Кустова не избавиться. Этакий папик, кошелек на ножках. А к пожилым мужчинам, роняющим слюну перед малолетками, я относился с брезгливостью. Напустив в голос строгости, спросил:

— Что ты себе опять насмотрела?

— Жакетик, — сообщила девушка. — Я тут себе у одной старушки присмотрела, приценилась. Она три тысячи просит, но сказала, что и за две отдаст. Вишь, Степан скоро на фронт уйдет, а мне губернский комсомол поднимать. Не знаю, изберут меня председателем губернского комитета РКСМ или нет, да это неважно, а у меня и одежды-то приличной нет. Лучшее платье мне в прошлый раз беляки изодрали, а новое не купить, и материи нет, чтобы сшить. Было у меня кое-что, так все старое. Неужели не замечал? Я же, чтобы в Москву съездить, по знакомым ходила, одежду собирала. А куда годится, чтобы комсомольский вожак ходил, как полохало?

Мне вдруг стало жалко девчонку. Не обращая внимания на народ, бродивший по вечерней Москве, крепко обнял ее и поцеловал.

— Дам я тебе денег, покупай.

Мы вернулись в гостиницу. По какому-то случаю — может, в честь годовщины революции, по трубам второй день шла горячая вода. Полина, ни разу в жизни не купавшаяся в ванне, ограничилась помывкой из душа, моей радости не поняла, но я был счастлив. Хуже, что ванна, не чищенная со времен той же революции, была даже не желтая, а коричневая. Чистящего средства или хотя бы соды достать не удалось, но отыскался пакет сухой горчицы. Вспомнив «домашние хитрости», печатавшиеся в журналах времен позднего СССР и Перестройки, я так отдраил ванну, что любо-дорого поглядеть.

Пока девушка хлопотала по хозяйству, готовя нехитрый ужин, я решил по-быстрому искупаться. Когда еще в эпоху гражданской войны удастся принять ванну?

Только-только набрал воды, залез, как явилось мое «сокровище». Хихикнув при виде меня и даже слегка смутившись, словно впервые видела голого мужчину (по крайней мере, раз пять видела), спросила:

— Вова, а откуда у тебя деньги?

— Взятку взял, — ответил я. — Вот сегодня иду это я, иду и думаю, а не взять ли мне взятку? Пошел и взял. А ты что подумала, что украл?

— Дурак ты Вовка, — надула девушка губки.

Пристроившись у ванны на специальной подставочке, начала поглаживать мои шрамы.

— Не болят?

Я только пожал плечами. Рука болела к перемене погоды, так это и хорошо, есть свой барометр. А сквозная иной раз побаливала, но терпимо.

А ручонка Полины тем временем начала перемещаться от шрама на груди к животу, а потом дальше...

Девушка немного поверещала — мол, куда ты такой мокрый, новую блузку испачкаешь, ужин остынет, но потом смирилась с неизбежным.

Ужинать мы сели поздно. И даже очень поздно. Я сам не ожидал от себя такой прыти, да и Полина тоже.

— А вот кому-то вначале не понравилось, — подколол я барышню.

— Так мало ли, что кому поначалу, — невозмутимо парировала она. — Все по товарищу Марксу!

— В смысле? — опешил я. — Причем здесь товарищ Маркс?

— Ты три закона диалектики знаешь? Единство и борьба противоположностей, когда стороны, которые исключают друг друга, дополняют друг друга и находятся в неразрывном единстве. Ты мужчина, а я женщина. Мы противоположны, но не можем друг без друга. Так?

— Ага, — кивнул я, не в силах что-либо возразить. В восемнадцатом году еще не знали ни о трансгендерах, ни о другой мути, всплывшей наверх.

— Второй закон — переход количества в качество!

— Ну, тут понятно. А как быть с отрицанием отрицания?

— Фи, — скривила Полина носик. — С этим-то как раз просто. Переход из одного качественного состояния в другое произошел после преодоления старого качества и вторичного принятия в новом виде. Словом, я превратилась из девушки в женщину, вот и все.

С классиками не поспоришь! С этими мыслями мы и начали пить чай.

— Вова, а за что тебе премия?

Зараза ты! Я чуть чаем не подавился.

— А с чего ты решила, что я премию получил?

— Взяток ты не брал — сам говорил, что охранником работаешь, а кто охраннику взятки даст? Воровать не умеешь, — стала перечислять Полина. — А еще у тебя в кармашке часики тикают, а раньше их не было. Ты бы показал, что ли.

Шерлок Холмс в юбке. И без трусов!Пришлось доставать карманные часы, врученные мне вместе с премией. Давно хотел заполучить часы, правда мечтал о наручных. Но карманные, да еще с такой гравировкой, тоже неплохо. Круче только «Почетный чекист», но до его учреждения еще пять лет, а «Красное знамя» нашему брату не светит.

— Ого! — восхищенно сказала Полина, взвесив часы на ладони, открыла крышечку и начала читать: — Товарищу Аксенову В.И. от ВЧК. Ф. Дзержинский.

Часы мне вручал не Дзержинский, а Кедров. Сказал, что Феликс Эдмундович очень хотел бы со мной встретиться, но со временем у него беда.

Возвращая мою первую награду (вру, первой была кожаная куртка, оставленная у тетки), Полина произнесла:

— Ты мне недавно сказал, что станем жить вместе. Но ты же меня не любишь, да Володя?

Глава 11. Архангельские домовладельцы

Мучила ли меня совесть после убийства вологодского коллеги? Не особо. Скажу откровенно, я знал, что парень может наброситься на меня с ножом (не зря же я его обыскивал), и допустил это, чтобы «сохранить лицо». Вроде, с моей стороны получается вполне законная самозащита. Разумеется, в данном случае идет речь не об отмазке в суде, а для успокоения совести. Впрочем, с совестью-то я как-нибудь договорюсь. И в Вологодское губернское ЧК о смерти Сергея Медведева сообщать не стану. Там ребята умные, они меня поймут и простят, но не забудут.

Переживал по другому поводу — хорошо ли проверил карманы у мертвеца, не видел ли меня кто? Может, архангелогородская милиция (сыскной полиции у них давно нет) решит отыскать убийцу, начнут восстанавливать маршрут движения незнакомца, выйдут на библиотеку, начнут сопоставлять время моего ухода и возвращения домой. Мне от библиотеки до съемной квартиры десять минут быстрым шагом, а медленным —пятнадцать. Попросить что ли хозяйку помочь мне с алиби? А то она и так поинтересовалась: «Что же вы Владимир сегодня так поздно? Наверное, девушку себе нашли? Только, прошу вас, будьте поосторожней. Парней холостых у нас и раньше нехваток был, а теперь и подавно. А вы юноша видный, красивый, а девушки у нас сами знаете, какие — чуть что, сразу и под венец тащат!» Отшутился — мол, по Архангельску гулял, достопримечательности осматривал. А насчет девушек, не беспокойтесь. Буду искать такую, как вы!

Похоже, хозяйке нехитрый комплимент понравился. Зарумянилась, словно барышня на выданье, потом позвала ужинать.

— Владимир, у меня к вам опять огромная просьба, — с виноватой улыбкой сказала Галина Витальевна, выставляя на стол ржаной пирог с треской.

Что-то я в последнее время перестаю уважать треску. Хм. Зажрался, не иначе. В Череповце или в Москве пищал бы от радости. Тем не менее, развел ручонками и, как галантный кабальеро, ответил:

— Для вас, что угодно!

— Вот, пирог остыл, — заметила Галина Витальевна, прикладывая к корочке руку.

Кажется, квартирная хозяйка действительно стесняется меня о чем-то попросить.

— Так ничего страшного. Вы лучше скажите, что нужно сделать? Напрямую.

— Наш старший по кварталу — Митрофан Арсентьевич Селезнев, очень противный человек, — поморщилась хозяйка.