Rossija (reload game)

— Оставь, — попросил царь. — Ad omnem occasionem[6].

— Ладно, мне не жалко… Давай всё-таки закончим с формальностями. Так и каков же будет наш положительный ответ?

— Да вот фраза всплыла подходящая, явно из твоих: При всём богатстве выбора другой альтернативы нет.

— Ну и славненько… Да, и вот еще что имей в виду. Я тебе говорил, что чудеса творю. На самом деле — так, да не так. Пределов естества я преступить не могу. Всё, что я делаю — не волшебство, а технологии. Например, тебя я сейчас исцелил при помощи медицины иной эпохи, но фундаментальным законам физики и биологии исцеление твое не противоречит. Так вот, АИ такие вещи учитывает. И в ответку может учинить что-нибудь этакое… ну, что редко бывает. Пределов естества и он преступить не может, но вот какую-нибудь аномалию подбросить — это запросто. Или даже гигантскую флуктуацию… Так что ты не удивляйся, ежели чего.

— Ежели — чего? — переспросил царь.

— Да если б я знал!.. — в голосе архангела впервые за весь разговор прорезалась неуверенность. — Просто будь готов ко всяким неожиданностям и странностям… Ну вот, теперь точно всё. Бывай здоров. Успехов.

— Подожди! — крикнул царь, понимая, что архангел вот-вот исчезнет, а ему нужно еще столько всего у него выспросить…

Архангел же молча шагнул к границе светового круга и канул в нее как в вертикально поставленную водную гладь. Синеватый свет тихо померк, а куда подевалось кресло — царь разглядеть не успел.

Чаша завершила наконец свой полет, со звоном отскочив от каменного пола.

Ливонский клоп продолжил свое прерванное было «стоп-кадром» на полпути пикирование с потолка. Однако бортовой компьютер в его надглоточном ганглии не справился с перерасчетом курса, опоздав дать команду моторным нейронам грудной цепочки, и горизонтальный ветровой снос из-за усилившегося на миг сквозняка увел хитиновый спускаемый модуль за пределы посадочной площадки. Из показаний приборов — термо- и хеморецепторов — следовало, что безвкусный и холодный — а значит, лишенный кровеносных сосудов — камень пола, на который он приземлился, простирается аж до самого края обитаемой Вселенной. Оптические рецепторы же успели отметить стремительно приближающееся сверху по параболической траектории макроскопическое тело органической природы. Возможно, в последний миг жизни клоп дополнительно утвердился в своем стихийном эгалитаризме, убедившись: пятка венценосца решительно ничем не отличается по своим тактико-техническим характеристикам от пяток его подданных. Ужо тебе!

— Святые дары принесли исцеление! — с издевательской интонацией объявил царь, бодро шагая от оставленного скорбного ложа. Оглядел полукруг соратников (эти, в отличие от чаши, продолжали пребывать в изумленной неподвижности), широкими шагами приблизился к оцепенелому Филиппу и, повторяя чужого, умыл лицо реквизированной у того святой водой, перекрестясь на иконы.

— Ну что, други мои верные, — насмешливо продолжил Государь, — докладывайте: как вы тут без меня справлялись? Про Москву можете пропустить — я в курсе.

Шелест изумления прошел по отмершей шеренге.

— Государь! — в глазах Малюты засветился восторг понимания. — Так это всё был хитрый план!.. Ну, прикинуться больным, чтоб, значит, измена-то головы свои змеиные наружу-то и повысунула, и головы те сразу — чик!

— Ага! Отличный «чик» у нас Москве вышел…

А что — неплохая версия случившегося… Ее-то мы, пожалуй, и сделаем официальной, хоть и негласной. Ибо сказано: «Лучше уж выглядеть злодеем, чем идиотом».

— Ну, промашка вышла, Государь, бывает… Кто ж знал загодя, что змеюки-то те на самой твоей груди и угрелись… Эх, надо было меня-то в Москву послать — доглядать за теми адашевскими умниками!

— Ты околесицу-то не неси! — хмуро одернул «верного пса государева» Государь. — Ну, оказался б ты тогда в Москве — и что? Просто осталось бы у меня одним верным слугой меньше… А мне сейчас — каждый человек на счету, — добавил он уже безо всякой показной веселости.

«Вот именно, — думал он, — люди, люди — где людей брать? Вот она, новая моя „Избранная Рада“ — вся в одну шеренгу… Пустозвон и лизоблюд Вяземский. Васька Грязной — шуткарь хренов. Малюта — палач-божьей-милостью. Басманов-младший, красавчик… тьфу ты, экое непотребство сразу в голову лезет! Филипп-Колычев — этот вообще всегдашний человек Старицких: того гляди, сыпанет отравы в святое причастие… А — где иных взять? Как там, у тех говорят: „Других кадров у мэня для вас нэт“»…

— Шубу мне, — для начала распорядился царь. Возбуждение от чудесного исцеления прошло, и он в полной мере ощущал уже холод и сырость. К тому же вид Государя в заляпанной ночной сорочке не внушал должного почтения. Наконец, было любопытно: кто отправится за шубой — рискуя при этом остаться без важнейших сведений.

Преданность проявил Малюта. Не моргнув и глазом, он развернулся и пошел прочь — не бегом, но очень быстро.

Государь присел на кровать, обвел тяжелым взглядом оставшихся. Есть тут на ком глазу-то отдохнуть? Басманов-старший, комкор-2 — из тех самых «дельных, выдвинувшихся в эту кампанию». Я что-то Курбского не вижу среди тут… ну да, всё верно — его 3-й корпус должен сейчас держать фронт по Двине, тут не до похоронного протокола… Висковатый! — вот это подарок так подарок… впрочем, этот, скорее всего, у нас тут по случайности. Ну да — ехал уже в Вильно, договариваться о перемирии и о новой «естественной границе» по Западной Двине, да и застрял тут — поскольку какие уж там нынче с нами, лишенцами, переговоры, о какой такой границе?..

— Государь! — это подал голос Филипп. — Государь, там, снаружи, в числе прочих, депутация из Новгорода, — («Однако, быстро же…» — только и успел подумать про себя царь) — и шведские послы…

— Шведы, говоришь? — ухмыльнулся Иван. — Кемскую волость, небось, пришли требовать, стервятники? Не успели, понимаешь, царя отпеть…

— Да нет, Государь: совсем на то не похоже… А похоже как раз на то, что и одни, и другие точно знали: к исходу ночи ты будешь в добром здравии. Выходит, они там, в Новгороде и Швеции, в курсе дела, а мы тут, верные слуги твои — нет. Как так?

Хороший вопрос, оценил Иоанн. Задаются-то им сейчас все они — у кого извилин поболе, чем у Малюты, но вот так вот, в лоб, потребовать у царя отчета решился только этот… Смел, ох смел архимандрит! И тут уж — или-или: либо немедля мигнуть Григорию Лукьянычу — чтобы тот решил проблему, либо, немедля же, рекрутировать смельчака в свою команду. Ибо человеку, говорящему царю правду в глаза, цены нет — если царь не дурак. Ну и если, разумеется, человек с такими полномочиям — один, а не целый… этот, как его — парламент?.. Тьфу, слово-то какое гадкое. Этаких словечек в нашем дискурсе не будет, пометил для себя Иоанн.

Итак, что там есть в нашем… как его там: досье?.. — на этого человека? Поместья Колычевых расположены в Новгородской земле. И семья, и сам он весьма в тех местах авторитетны — то есть повязаны множеством связей с тамошней знатью. Что, кстати, позволяет сделать кое-какие предположения о причинах его появления здесь… В молодости Федор Степаныч ни о какой церковной карьере и близко не помышлял. Просто в 30 лет он поучаствовал вместе с семьей в попытке мятежа Андрея Старицкого (папаши нынешнего московского венценосца), а при кровавом подведении итогов той авантюры здраво рассудил, что расставание с головой болезненнее, чем с частью покрывающих ее волос — и принял постриг.

От извивов и дрязг Высокой Церковной Политики он всегда держался поодаль. Умудрился остаться в стороне даже от драки стенка на стенку иосифлян с нестяжателями (сохранив в итоге приличные отношения с обоими лагерями). Зато проявил себя великолепным управленцем и хозяйственником: в бытность свою игуменом Соловецкого монастыря развернул на архипелаге грандиозное строительство, соединил каналами все 70 тамошних озер, завел водяные мельницы, кирпичный и железоделательный заводы и даже невиданный посевной агрегат, позволявший одному человеку сеять одновременно «из семи решет».

Что особенно поразительно — при всей своей ухватистости и практической сметке показал себя абсолютным бессребреником. Несмотря на отсутствие заметных заслуг на богословском и подвижническом поприщах — ну, всякие там бдения-вериги и прочее умерщвление плоти — любим и уважаем всем низшим клиром, уровня приходских батюшек и монастырской братии. И — что естественно — столь же искренне нелюбим иерархами.

Сложный человек, короче. Такого не купишь, и особо не запугаешь…

— В Неметчине, Владыка, есть поговорка: «Что знают двое — знает и свинья». И да, ты прав: это, мягко говоря, непорядок, когда свои знают о планах государя меньше, чем чужие. Вопрос только в том — кого я теперь, на фоне московской измены, могу с уверенностью числить своими? Да вот, чтоб не ходить далеко: ты сам-то, Владыка, чьих будешь? О тебе ведь спокон веку говорили как о «человеке Старицких». Ну и как я могу быть уверен в твоей лояльности? Тем более когда священноначалие в Москве присягнуло «царю Владимиру»?

— Но ведь я-то ему не присягал! — возмутился Филипп. — Я присягнул тебе, Государь — и от клятвы той никто меня не разрешит. И нет в мире человека, чтоб посмел обвинить меня в неверности слову — не говоря уж о клятвопреступлении!

— Это всё, конечно, очень бла-ародно, — холодно откликнулся Иоанн (как будто бы вновь подсказанной ему кем-то фразой), — но меня в нынешней ситуации интересуют лишь практические действия. Допустим, что твой непосредственный начальник земной, митрополит Московский и всея Руси, уступит Старицким и влезет в политику на их стороне. То есть — объявит меня самозванцем, поддержав вполне напрашивающуюся версию «Царь ненастоящий!», прокричит мне анафему и благословит военный поход на нас. Как поведешь себя ты, Владыка? Когда тебе предложат: или-или?

В этот момент появился Малюта с шубой. С поклоном набросил ее государю на плечи и отошел на уважительное расстояние.

Этой минутки Филиппу хватило, чтобы принять решение.

— Государь! — архимандрит глядел прямо и твердо, бестрепетно встретив пронизывающий царский взгляд. — Я ничего не ведаю ни про какие «хитрые планы». Я верю тому, что вижу собственными глазами: ты умирал по-настоящему, а рана твоя — прости за подробность — смердела так, что хоть святых выноси. А сейчас, по прошествии нескольких минут, ты на ногах, а рана — чистая и заживает. Господь, прямо на глазах на наших, явил нам чудо свое — что тут непонятного? И я готов отправиться в Москву и засвидетельствовать это чудо своей клятвою — хоть в любом церковном собрании, хоть перед очами Князя Старицкого.

Чуть помолчал и продолжил:

— А кроме того, Государь, я считаю, что Церковь ни под каким видом не должна лезть в политику — ибо власть ее не от мира сего. Не должны православные убивать православных из-за накладок в престолонаследии. А если уж такая беда случилась, Церковь должна тому братоубийству противиться елико возможно. И уж никак не благословлять его, угождая властям земным!

— Рад, что не ошибся в тебе, Владыка! — кивнул Иван. — Только вот насчет Москвы не горячись: сам подумай — долго ль ты там проживешь, с эдакими-то свидетельствами? Да, собственно, ни до какой Москвы тебе доехать не дадут… А вот насчет того, что Церковь должна быть вне политики, и, уж во всяком случае, не должна благословлять братоубийство на почве династических распрей — подписываюсь под каждым словом!

— Так чего ты хочешь от меня, Государь? Каких дел — раз уж тебя сейчас лишь они интересуют?

— Если… да что там «если» — когда! — из Москвы прозвучит анафема мне… Я хочу, чтобы в контролируемой мною части страны — нам никому пока не ведомо, сколь обширной она окажется — Церковь отказалась бы ее публично оглашать. И я хочу, чтобы ты, Владыка, довел эту простую мысль до клира. Пусть попы тихо саботируют московские указивки, а в проповедях своих упирают на то, что non est enim potestas nisi a Deo… То бишь, — запоздало поправился он, — несть бо власть аще не от Бога.

Филипп глянул на царя с удивлением, могущим в любой миг перерасти в подозрение: внезапная латынь его явно насторожила.

— Мы ведь в Ливонии, Владыка, а не на Псковщине-Новгородчине! — на ходу сымпровизировал Иоанн. — Так что с этими нам тоже общий язык искать придется — а как еще?.. По существу-то вопроса — возражений нет?

— Ты хочешь от клира неповиновения священноначалию, Государь? — строго остановил того Филипп.

— Я оберегаю их тем самым от кое-чего похуже, Владыка. У меня сейчас и без того будет куча проблем — и внешних, и внутренних. И я, разумеется, не допущу, чтоб еще и церковники вели прямо с амвона подрывную пропаганду среди паствы. Если эту проблему не решишь ты — значит, ее будут решать другие люди, другими методами. Вон, к примеру, Григорий Лукьяныч…

— Только прикажи, Государь! — оживился Малюта; стосковался, видать, по любимой работе…

— Будь по-твоему, Государь, — угрюмо покорился Филипп. — Только вот переоцениваешь ты вес слова моего. Кто я таков? Место моё скромное…

— Ну, это дело наживное, — усмехнулся Иоанн. — Просто иерархи тебя не любят, и ходу не давали. И с Пименом у тебя отношения — совсем уж из рук вон. Что вы там с ним не поделили-то? В бытность твою игуменом Соловецким, а его — архиепископом Новгородским?..

— Это у него со мной плохие отношения, — пожал плечами Филипп. — А у меня с ним — никакие.

— De tripode dictum… в смысле — как с амвона сказано, Владыка! Но, как бы то ни было, карьеру он тебе сумел испортить капитально. Потому как архиепископ Новгородский положение в иерархии занимает особенное. Не зря он, единственный, носит не черный клобук, а белый. Белый — знак митрополичьего достоинства…

— К чему эти слова, Государь?

— К тому, что Новгородская кафедра нынче вдовствует, ибо Пимен пошел на повышение. А мне сдается, что тебе, Владыка, очень к лицу был бы как раз белый клобук.

— Архиепископа Новгородского?!

— Как знать, может и — митрополита Новгородского…

— Опомнись, Государь! — сдвинул брови Филипп, взирая на Иоанна с гневной укоризной. — Ужель ты мнишь за собой власть жаловать клобуком, будто шубой со своего плеча?

— Я?! Разве я уже кого-то жаловал клобуком? — удивился Иван. — Сие уж точно не в моей власти. Однако ж я царь и о будущем державы своей помышлять обязан. А времена-то сам видишь какие настали: коли уж Господь волю свою напрямую вершить взялся — преудивительные события могут нас ожидать!.. Так вот: согласишься ль ты в случае чего принять сан митрополита? Или предпочтешь отринуть — убоявшись чаши сей?.. Ты об этом поразмысли заранее. Ибо в случае чего не будет у тебя времени на долгие думы.

— Хорошо, я поразмыслю, — отозвался Филипп после продолжительного молчания. — На досуге…

«Вот теперь ты — мой», — подвел черту Иоанн.

…Так, что там еще, из совсем неотложного?

— Алексей Данилович, — (это — Басманову) — доложи обстановку.

— Фронт стабилен, Государь. Остатки ливонских войск позавчера сдали Орденскую столицу, Кесский замок — на условиях свободного прохода с оружием в Литву. И счастье великое, что мы штурмовать ту твердыню не стали — как Курбский требовал, дабы славу себе стяжать, — а в облогу ее взяли. Я, оглядевши изнутри те укрепления, просто обмер: мы бы там так кровью умылись, что вся рижская победа насмарку…

— Верное решение, генерал. Дальше.

— Литвины тем часом концентрируют войска за Двиной, ничуть уже не скрываясь. Основной район сосредоточения — Динабург. По данным разведки, они будут окончательно готовы недели через две, но польская подмога подойдет к ним не ранее, чем через месяц. Без поляков они не начнут, хотя отдельные рейды конницы на нашу территорию возможны. А с конницей у нас, Государь, всегда проблемы…

— Да бог с ней, с конницей! Что ты вообще думаешь о дальнейшем, генерал?

— Будет тяжко, Государь, — вздохнул комкор-2, взваливший на себя, по всему видать, обязанности начальника генштаба, — очень тяжко. Нам ведь теперь придется строить стратегическую оборону в совершенно иной конфигурации. То есть развернутую не только на запад, но и… Нам, выходит, еще повезло, что 1-й корпус, Репнина, со всей своей замечательной артиллерией, так бездарно застрял под Юрьевым — воистину, что Господь ни делает, всё к лучшему… К утру я подготовлю новую диспозицию, с учетом… гм… новых реалий, и пришлю ее вам на утверждение.

— Не торопись так, Алексей Данилович. Возможно, к завтрашнему вечеру поступят новые вводные, и строить ту оборону понадобится в совсем уже третьей конфигурации… А сутки в нашем положении ничего не решают.

— Государь! — растерянно откликнулся воевода. — Есть что-то, чего я не знаю, хотя по должности своей обязан был бы знать?

— Нет-нет, Алексей Данилович, ты, на своем уровне, действуешь безупречно. Просто есть у меня некоторые предположения… Интуиция, знаешь ли — а я привык ей доверять.

— Как скажешь, Государь… Да, и еще. Людей — отчаянная нехватка. А среди ливонских пленных, между тем, есть вполне толковые офицеры среднего звена: немцы — люди дисциплины и приказа. Дозволь их рекрутировать, на те же должности.

— Что-то не произвели на меня впечатления их боевые качества, — скептически поморщился Иоанн.

— Они просто не пожелали умирать за пропащее дело. Не герои, да — но крепкие профессионалы. Под внятным командованием будут драться как надо.

— Яко же рече: несть людей на Русии, некому стояти? — слова выговорились сами собой, но чтобы вникнуть в их смысл, Иоанну потребовалось отдельное усилие: ага, привычный язык стал возвращаться… хотя нужен ли он теперь ему? — А ныне кто претвердые грады германские взимает? …Впрочем, ладно: тебе видней, генерал. В людях и вправду — нужда крайняя. Действуй.

…Ну, осталось последнее — но как бы не важнейшее.

— Так, соратники мои верные… Царь трапезничать желает, и вообще — привести себя в порядок. Да, и лекарей там кликните, для порядку… врачей-вредителей. В общем, пока все свободны! А тебя, Иван Михайлович, попрошу остаться.

Провожая двинувшихся на выход соратников, царский взор отчего-то запнулся на красавчике Басманове, ибо из закоулков памяти опять услужливо выскочила цитата: «У вас в ИРА появились геи?? — Ну, это единственный способ внедриться в английскую разведку». Гм… Ну, с «ИРА» — более-менее ясно: «ira» — на латыни «гнев», видимо, какие-то заговорщики… Но вот кто такие «геи»? — может, это просто-напросто эти самые?..

— Ваше Величество?.. — многолетний вершитель российской внешней политики Висковатый, возвысившийся до тех верхов из простых подъячих, одними лишь собственными талантами, обратился к Великому князю и Государю всея Руси на нарочито иноземный манер. Любопытно, что бы это значило?

— Иван Михайлович, — начал царь, — давай начистоту. Ехал ты на переговоры о мире и границе в Вильно, да по дороге черт занес тебя сюда: думал протокольно отметиться на похоронных торжествах — а я возьми да и выживи, такая вот неприятность… И вот ты, преосторожный чиновник и дипломат, попал как кур в ощип: которого из двух Государей признать законным, не лишившись при этом головы? О сём мыслишь, верно? Так вот: езжай себе, как и планировалось, в Вильно — хотя ровно ничего я от тех переговоров не жду. А из Вильно того вернешься, куда сердце подскажет. Очень, очень хотел бы видеть тебя здесь, но если выберешь Москву — что ж, Бог судья. Ты слишком ценный человек для русского государства, кто бы его ни возглавлял — так и служи ему, как прежде служил. Ибо Старицкие приходят и уходят, а Россия остается.

— Если бы я, при моей-то работе, выбирал сердцем, а не мозгами, — возразил дипломат, — меня следовало бы с той работы гнать в три шеи! И да, откровенность за откровенность, Ваше Величество: я служу не династиям — Старицким ли, Глинским ли, — а России. И у меня нет сомнений, в чем сейчас состоит первейшая необходимость для русского государства: закрепиться наконец здесь, в Ливонии — ногою твердой став при море. Оттого и место мое — здесь, у тебя. В Вильно мне ехать совершенно незачем: с теми картами, что у нас сейчас на руках, ловить там всё равно нечего. …А выбор между Вашим Величеством и Володенькой Старицким для меня лично очень прост: как говорится, «лучше с умным потерять, чем с дураком найти».

— Спасибо, Иван Михайлович! Слов нет — просто гора с плеч, — наконец-то позволил себе чуть расслабиться Иоанн. — Но раз уж ты свой выбор сделал, и даже, вон, загранкомандировку в Вильно отверг — служба твоя мне понадобится прямо здесь и сейчас. Утром предстоят очень сложные переговоры, и вести их мы будем вдвоем — ты и я.

— Разумеется, Ваше Величество: жду вводных. То нежданное-негаданное шведское посольство?..

— Да. И новгородцы.

— Новгородцы?! — чуть приподнявшаяся бровь дипломата соответствовала отвисшей челюсти представителей других профессий. — Прости, Государь, но я повторю за Алексеем Даниловичем: «Есть что-то, чего я не знаю, хотя по должности своей обязан был бы знать?»

— Позволь и мне ответить так же, как Алексею Даниловичу: моя интуиция, и не более того… Это — про новгородцев; шведы же — и для меня полная неожиданность. Зачем они явились — не Кемскую же волость требовать, право?

— Вопрос о Кеми всплывет непременно, — вздохнул дипломат, — но он будет не первым, и даже не вторым… Вообще-то, в других обстоятельствах, ту Кемь можно было бы и отдать — пакетно, в обмен на официальное признание Швецией результатов Ливонской войны и новых естественных границ России: по Неве и Двине. Очень небезвыгодный был бы для нас размен фигур на этой доске…

— Так что, будем отдавать? Тем более, что и Кемь та выходит вроде как и не наша, а Московская?.. — пробросил царь, внимательно наблюдая за реакцией советника.

— Ни в коем случае, Ваше Величество! Я же четко сказал — «в других обстоятельствах»! Сейчас мы для шведов, равно как и для других балтийских протестантов — естественные союзники против их извечных врагов, Польши с Литвой. С Московской Русью такой союз в Прибалтике был бы невозможен — она слишком велика и сильна, а вот с нами — не-католической Ливонией — вполне. К тому же твой, Государь, личный авторитет как полководца теперь весьма высок, а силу твоего войска шведы, пожалуй, даже несколько переоценивают. И приехали они, надо думать, искать военного альянса. Но вот если мы, на радостях, уступим им Кемь — тут же превратимся из ценного союзника в жалкого сателлита. Оно нам надо?..

— Sapientisat… Понял, не дурак.

— А вот что действительно можно, и даже следовало бы, им отдать, для закрепления такого союза — так это балтийские острова у Эстляндского побережья.

— А это еще зачем?

— Затем, что острова те — никакой для нас не прибыток. Держать там постоянные гарнизоны у нас нет людей. Военного флота тоже нет и в обозримом будущем не предвидится. Так что бесхозные острова эти, глазом мы не успеем моргнуть, покроются, как оспенными струпьями, пиратскими гнездами. И уж лучше всучить их шведам — договорившись взамен о совместных действиях против пиратов на Балтике.

— Что ж, звучит резонно… Как резервная позиция — годится.

— По правде говоря, Ваше Величество, крепкий союз со Швецией и Данией — это, похоже, наш единственный шанс на спасение. Вот только скрепить его надолго нечем. Счастье, что интересы у нас временно совпали. Но это сейчас — а дальше что? Мы им никто и они нам никто…

Слова эти что-то задели в Иоанновой голове. Неведомо откуда пришла уверенность: шведы-то объявились тут столь же неспроста, как и новгородцы! Царёва мысль прянула с высоты лазоревой птахой-зимородком, рассекая воздух и воду, и победно вынырнула наружу с трепещущей рыбкой решения в клюве.

— Это как посмотреть, — перебил он советника, воздевая указательный перст. — Государственность-то у нас общая: от варяжского корня! Так что — считай, родня. Почти братья.

Висковатый скептически пожевал губами:

— Прости, Государь, но они-то нас родней не считают.

— Ну так мы напомним, — усмехнулся Иоанн. — Что мы — не кто-нибудь, а варяги, семь якорей им всем в глотку! А не византийские евнухи, и не ордынские прихвостни из Московского улуса.

— Что ж, попробуем разыграть эту карту… — чувствовалось, что сомнения Висковатого отнюдь не развеяны. — Отношения между шведами и датчанами сейчас, после распада Кальмарской унии, хуже некуда — это дает нам тут кое-какое пространство для маневра… Ладно, быть посему: играем! Значит, сначала принимаем новгородцев — чтобы шведы маленько потомились в ожидании…

— Нет, наоборот. Сначала — шведов.