Глиняные книги

Раскопки продолжаются

Что же произошло в 1842 году?

В Мосул приехал французский консул П. Ботта. Он знал о коллекции древностей Рича и о его поисках Ниневии, внезапно прерванных болезнью и смертью. «Авось я буду счастливее», — подумал Ботта и принялся за раскопки. Проведав, что англичане собираются продолжить дело, начатое Ричем, Ботта решил опередить их.

На левом берегу Тигра, напротив Мосула, находится небольшая деревушка Куюнджик. Она расположилась на высоком холме. Вот здесь-то и начал Ботта свои поиски.

Печальная картина запустения предстала его взору. Там, где некогда цвели сады и колосились тучные поля, простиралась голая песчаная степь. На месте древних городов высились огромные безрадостные холмы, на которых стояли жалкие лачуги иракских феллахов и легкие шатры кочевников-бедуинов.

Четыре месяца нанятые им арабы раскапывали Куюнджикский холм. Но Ниневии они так и не нашли. Перерывая груды земли, люди натыкались то на мелкие обломки плит с остатками каких-то изображений, сделанных резцом, то на глиняные таблички с клиновидными значками.

С удивлением смотрели местные жители на эту странную работу, которую затеяли европейцы. Зачем они подбирают, исследуют и оберегают каждый обломок? С какой целью они это делают?

— Этого добра возле нашей деревни сколько угодно, — сказал смеясь один из жителей Хорсабада. — У нас из таких камней строят хлевы.

Вначале Ботта не обратил на это внимания. Но позднее, когда поиски в Куюнджике не дали результатов, он вспомнил хорсабадского араба и его рассказ.

Хорсабад.

Деревня Хорсабад находится в 15 километрах к северу от Куюнджика. Местность эта гнилая, нездоровая. Залитые водою рисовые поля служат постоянным источником тяжелой малярии. Над полями вечно стоит густой туман испарений, в котором кружатся мириады насекомых.

Сюда Ботта и перенес свои раскопки.

Малярия жестоко трепала людей. Рабочие, нанятые им, часто болели, а нередко и гибли. Но французский консул раскопок не прекращал. К его услугам всегда были десятки полуголодных арабов, готовых за гроши выполнять любую работу. Человеческая жизнь невысоко ценится колонизаторами в странах Востока.

В ту пору археология — наука о древностях — делала свои первые, младенческие шаги. Если сейчас, начиная раскопки, археологи имеют в своем распоряжении современные механизмы и инструменты, сложное специальное оборудование, то в те времена единственными орудиями археолога были лопата да кирка.

Ботта начал рыть колодец на хорсабадском валу. Вскоре заступ зазвенел от удара по камню. Убрав из колодца землю, рабочие оказались на вершине стены.

Невежественный паша, оказавшийся пророком

Но тут, когда Ботта так нетерпелось скорей обнажить всю стену, он неожиданно натолкнулся на странное сопротивление со стороны местных жителей.

На хорсабадском валу то здесь, то там стояли убогие лачуги, плетенные из тростника и рогож. Они не представляли большой ценности, но Ботта готов был заплатить их владельцам, чтобы те передвинули их на другое место. Это отняло бы не больше времени, чем перенос брезентовой палатки.

К его удивлению, арабы наотрез отказались от такого выгодного предложения.

— Нет, бей, нельзя, — отвечали они, боязливо озираясь по сторонам.

— Почему нельзя?

Вразумительного ответа он так и не добился.

На следующий день ни один из арабов не вышел на работу.

Что тут происходит? Долго Ботта ломал себе голову, выпытывал у людей, но они отвечали неопределенно и уклончиво.

А дело было вот в чем.

Хорсабадский паша с тревогой и подозрительностью следил за раскопками.

Что ищут здесь европейцы? Неужели только старые камни, из которых все тут складывают печи? Нет, его не проведешь! Не такой уж он наивный человек, чтобы этому поверить. Ботта, конечно, ищет клад. Не стал бы консул бросать деньги на ветер. Знает он этих французов и англичан. Они без собственной выгоды ничего не делают. Клад этот должен принадлежать только ему.

Ирак в то время входил в состав Османской империи (Турции). На обязанности паши лежал сбор податей и налогов в пользу турецкого султана. Нелегко было выколачивать эти деньги у нищего населения. Не всегда удавалось утаить что-нибудь для себя. А тут такая неожиданная возможность разбогатеть…

Жалкие лачуги, в которых ютились иракские феллахи.

И паша строчит длинное и обстоятельное донесение в Константинополь. Французы задумали недоброе. Они роют траншею, сооружают крепость… Того и гляди, введут сюда свои войска…

Тем временем паша жестоко расправился с рабочими, нанятыми французским консулом.

Узнав в чем дело, Ботта начал действовать. Он обратился к своему правительству, связался с турецкими властями и сумел в конце концов добиться своего.

А ведь хорсабадский паша был недалек от истины. Впоследствии, как известно, англичане отняли у турок Ирак, французы — Сирию. Так что в конечном счете невежественный и жадный хорсабадский паша оказался дальновиднее турецких правителей.

Подземные дворцы

Раскопки в Хорсабаде возобновились. Ботта распорядился копать вдоль стены.

Перетаскав в корзинах огромное количество земли, рабочие расчистили просторную комнату. Стены ее были облицованы алебастровыми плитами.

Ботта был изумлен тем, что открылось его взору. Искусная рука древнего художника — резчика по камню — запечатлела на плитах картины жизни и быта неведомого народа, сама память о котором, казалось, стерлась навеки. Со стен смотрели на него бородатые воины в необычных одеяниях, вооруженные луками и стрелами, копьями и дротиками. Мчались боевые колесницы, запряженные лошадьми. Вереницей тянулись пленные со связанными руками.

Хорсабадские холмы.

Это была страница истории. Но чьей, какого народа, какой эпохи?.. Возможно, об этом говорили письмена, сопровождавшие изображения, но Ботта не мог их прочесть. Он даже не знал, на каком языке они написаны. Было ясно, — науке открылась новая, повидимому очень древняя, цивилизация.

Можно себе представить радость, охватившую археолога. Значит, не зря было потрачено столько времени, сил и средств.

Но вскоре его радость сменилась отчаянием. Чудесные алебастровые барельефы гибли на глазах. Тускнели яркие краски, покрывавшие изображения и придававшие им особую живость. Сами плиты рассыпались в порошок, превращались в тлен.

Царский конюх с лошадьми. Обломок ассирийского барельефа.

Неужели эти замечательные произведения искусства, простоявшие, должно быть, тысячелетия, были отрыты только для того, чтобы подвергнуться окончательному разрушению?

Сам Ботта был виноват в этом. Он слишком торопился. Ему хотелось как можно скорее все находки запаковать в ящики и отправить в Париж.

Но спешка в таком деле совершенно нетерпима и кроме вреда ничего не приносит. Вещи, долго пролежавшие в земле, требуют к себе особого отношения. Их нельзя сразу извлекать наружу, подвергать влиянию воздуха и солнечных лучей. Ботта этого не знал.

Много позднее, при раскопках древнего города Ура, на юге Месопотамии, произошел такой случай.

Археологи нашли медную голову льва. Она вся потемнела, — металл окислился. Находку нельзя было трогать с места, — от одного прикосновения она могла рассыпаться в прах.

Что же сделали ученые?

Окопав кругом землю, они осторожно залили свою находку толстым слоем парафина. Когда он застыл, получился бесформенный ком земли, металла и парафина. Его, как больного ребенка, обернули ватой и бинтами. И в таком виде львиная голова прибыла в реставрационные мастерские музея.

Здесь с помощью тонкой, как волос, пилочки бесформенный ком распилили пополам. Из обеих его половинок с большими предосторожностями выбрали землю и истлевшие кусочки дерева. Половинки соединили и в пустотелую голову льва влили жидкий гипс.

Когда гипс затвердел, растопили парафин. И тогда взору реставраторов предстал прекрасный памятник древнего мастерства. Они увидели чудесную голову зверя с открытой пастью и высунутым красным языком. Глаза были выложены из кусочков белой раковины, зрачки — из лазоревого камня.

Тонкий слой медной окиси прочно пристал к гипсу, точно воссоздав древний образец.

Статуэтка льва была в свое время сделана из дерева и обшита чеканной листовой медью. Дерево истлело, медь окислилась, но уникальная скульптура была всё же сохранена для человечества.

Этот пример приведен для того, чтобы показать, как далеко шагнула вперед археология. Теперь научились воскрешать даже то, что подверглось почти полному разрушению. Во времена Ботта по неведению нередко разрушали хорошо сохранившиеся памятники культуры, которые могли бы украсить лучшие музеи мира.

Ассирийские воины и их вооружение.

Вернемся, однако, в Хорсабад.

Гибель великолепных произведений искусства не обескуражила французского консула. Ботта с удвоенной энергией принялся за раскопки. Он вгрызался в землю, проникая в новые помещения, — и не переставал удивляться богатству и роскоши их отделки. «Это, несомненно, какой-то дворец», — решил Ботта.

Он думал, что ему удалось, наконец, напасть на след древней Ниневии. Той самой Ниневии, которая наводила страх и ужас на все народы древнего Востока и о которой так много и восторженно писали ее современники.

— Она занимает пространство на три дня ходьбы. Одних лишь младенцев, не умеющих отличить правой руки от левой, в ней более ста двадцати тысяч, — твердил один.

— А купцов в ней более, нежели звезд на небе; всякой драгоценной утвари — неисчерпаемый запас. Ее князья — как саранча, военачальники — как рой мошек, — вторил ему другой.

— Это город торжествующий, живущий беспечно, говорящий в сердце своем: «Я, и нет иного, кроме меня», — писал третий.

Открытие русского востоковеда

Первым востоковедом, побывавшим на месте раскопок Ботта, был магистр Казанского университета В. Ф. Диттель.[3]

В 1842 году молодой ученый отправился в трехгодичное путешествие по Ближнему Востоку. Диттель блестяще знал арабский, персидский, турецкий и другие восточные языки. Он был очень любознателен и отличался исключительным трудолюбием и непреклонной настойчивостью в достижении цели.

Движимый одним стремлением — обогатить науку, познать далекое прошлое стран Востока, Диттель проникал в такие отдаленные и заброшенные уголки, куда до него не ступала нога европейца. Поминутно рискуя жизнью, он с горсткой спутников посещал труднодоступные горные ущелья, форсировал вплавь бурные реки, совершал многодневные переходы по ужасающему бездорожью. И всё это подчас без топографических карт и проводников, а иногда и без съестных припасов.

Вот колоритная картинка с натуры, набросанная рукой самого Диттеля. «Восточные дороги, — писал он, — представляют какую-то хаотическую полосу, забросанную как попало каменьями, в которых теряются тропинки, называемые дорогою. Каменья разных размеров и форм, утесы, овраги, горы, ущелья, леса, реки и болота, пески, — словом, решительно всё соединяется на дорогах. Но это нисколько не мешает пробираться, влезать, спускаться и, наконец, терять тропинку, по которой идет ваша лошадь или другое животное, обреченное на такую муку».

Диттель мужественно переносил все трудности и невзгоды, выпавшие на его долю. И всюду он тщательно изучал местные говоры и наречья, легенды и предания, памятники старины; приобретал рукописи и древние монеты; пополнял свой путевой дневник самыми разнообразными сведениями.

Узнав о раскопках Ботта, Диттель сразу же поспешил в Мосул. «Мне удалось видеть открытие Ботта в совершенном их блеске… — пишет он в своем отчете о путешествии. — Таким образом я был первый путешественник, рассмотревший самую большую часть или весь памятник древнего ассирийского зодчества. Необыкновенное богатство клинообразных надписей и описание частей памятника удержали меня в Хорсабаде на несколько дней, где… я делал исследования во всех подробностях».

Обломок камня с клинообразной надписью, найденный В. Ф. Диттелем в Нимруде.

Одним из результатов этого исследования было огорчительное для французского археолога заключение, что раскопанный дворец нельзя считать ниневийским. По всей вероятности, утверждал Диттель, это лишь один из пригородных дворцов ассирийских властелинов.

Ботта не хотел соглашаться с русским ученым. Он тешил себя надеждой, что напал на следы Ниневии — столицы Ассирии.

Будущее показало, что прав был Диттель.

В окрестностях Мосула он обратил внимание на огромный нимрудский холм. Почти четверть века назад его посетил Рич. С тех пор сюда никто не заглядывал. Эту местность, находящуюся в пяти с половиной часах пути от Мосула, Диттель справедливо называет «забытой всеми путешественниками». Но он уверен, что нимрудский холм скрывает великолепные памятники прошлого, может быть еще более значительные, чем те, которые открыл Ботта.

«Не удовлетворившись разбросанными здесь обломками, — пишет В. Диттель, — признаками архитектурного памятника, я начал разрывать внутренность холма… Труды мои увенчались открытием камня с клинообразной надписью. Это было первым поводом к заключению, что здесь, как в Хорсабаде (где сделал открытие Ботта), должен находиться памятник древнего зодчества».

Но русский ученый не располагал средствами для раскопок. Ему пришлось ограничиться тем, что он тщательно скопировал обнаруженную надпись и обратил на этот холм внимание Ботта. Он настойчиво советовал продолжить здесь работу.

По следам Диттеля вскоре пошли другие и действительно раскопали целый город. Но об этом подробней будет рассказано ниже.

Новые находки

Два года велись раскопки. В Хорсабад на помощь Ботта приехал искусный рисовальщик. Это было очень кстати. Многое из того, что открыл Ботта, быстро разрушалось, и важно было запечатлеть, хотя бы на бумаге, те прекрасные произведения архитектуры и искусства, которые археологи всё время обнаруживали.

Но находки были столь многочисленны и обильны, что и из уцелевших вещей можно было укомплектовать не одну музейную коллекцию. Ботта думал только о Луврском музее. Самые лучшие вещи он упаковывал в ящики и отправлял в Париж. Всё, что представлялось ему менее ценным, он беспечно оставлял на месте раскопок, нимало не заботясь об их дальнейшей судьбе. Многое расхищалось и погибало.

Стены и ворота Хорсабадского дворца.

Сообразив, что эти «камни» пригодны не только для постройки хлевов, местные жители растаскивали массивные плиты и сбывали их тем, кто больше платил.

Убежденный в том, что всё, что можно открыть, уже открыто и что археологу здесь делать больше нечего, Ботта прекратил раскопки. Но спустя несколько лет французы снова направили экспедицию в Хорсабад. И приехавший туда архитектор Виктор Плас обнаружил на этом месте еще много интересного. Он раскопал целый лабиринт комнат и коридоров, склады керамики и хозяйственных вещей, пекарню и винный погреб…

Вот большое помещение, сплошь уставленное железной утварью. В другом хранятся разноцветные глазированные изразцы. Их чудесные краски ничуть не поблекли от времени и дошли до нас в таком виде, как будто рука художника их коснулась только вчера. Металл, из которого были изготовлены молоты, лопаты, плуги, мотыги, цепи, гвозди, крючки, при ударе звенел, как гонг. Когда найден был склад железных изделий, рабочие расхватали многие вещи и тут же пустили их в употребление, — настолько хорошо они сохранились…

Это была редчайшая находка, так как металлические изделия (кроме золотых) плохо сохраняются, подвергаются окислению и портятся. Можно по пальцам пересчитать случаи, когда металлические вещи, долго пролежавшие в земле, не разрушились и дошли до наших дней.