Призрак киллера

Вариант с реактивными снарядами обдумывался Щелкунчиком, несмотря на глубокое внутреннее отвращение. Что же делать — вдруг иначе окажется совсем невозможно?

Проблема с тем, где достать это оружие, оказалась самой простой. Щелкунчик знал одно место в Москве, где эту штуку можно было купить. Надо было только съездить обратно в Москву и вернуться.

Дело было в другом — в отходе… В военном общевойсковом училище, где учился Щелкунчик, на экзаменах был такой порядок. Преподаватель оценивал ответ курсанта по трем показателям: подход, сам ответ и отход…

То есть курсант, печатая шаг, подходит к столу преподавателя и зычным голосом «докладывается». Спина прямая, глаза стеклянные, руки по швам… Это называется «подход». За него курсант, допустим, получает оценку пять.

Потом следует сам ответ, в течение которого курсант мычит и пускает дебильную слюну… Ответ оценивается на «два». После этого курсант поворачивается через левое плечо, стучит каблуками и, чеканя шаг, отходит от стола. Отход — пять, потому что спина прямая, посадка головы ровная, а шаг — строевой. В итоге по результатам экзамена получается, что подход — пять, отход — пять, ответ — два, а в целом, в среднем, курсант за экзамен получает четверку.

Потом общество удивляется, отчего это армия с треском и позором проваливает одну кампанию за другой…

Так что с юношеских лет Щелкунчик помнил, что отход — это одно из самых важных дел. От отхода зависит твоя жизнь. Мало ведь просто убить «клиента», надо еще и самому остаться в живых, уйти от преследования.

Происходи дело в Москве, Петербурге или любом большом городе — все было бы гораздо проще. Здесь же, в Синегорье, Щелкунчик не мог воспользоваться машиной и, соответственно, быстро удрать. Город небольшой, машин немного, любая новая фиксируется.

Да и не убежишь тут далеко на машине. Место ровное, город стоит в чистом поле, ни лесов, ни деревень вокруг нет. Только одна лента шоссе тянется по пустынным равнинам. Куда ж тут поедешь? Поймают через пятнадцать минут, даже трудиться не стоит — перегородят шоссе грузовиком, и все… В большом городе было бы несравненно проще — выстрелил бы пару раз, устроил тарарам, потом вскочил в машину и дал по газам… Только тебя и видели. А здесь, среди десятка улиц, далеко не убежишь. Нет, вариант взрывов отпадал в любом случае, и Щелкунчик с внутренним облегчением отбросил его.

Нужно было придумать нечто такое, после чего киллер мог бы иметь хоть полчаса в запасе, чтобы скрыться с места происшествия. Оставалось лишь придумать это.

В результате наблюдений Щелкунчик обнаружил две вещи, которые подлежали обдумыванию.

Во-первых, он еще раз испытал шок, когда, будучи в очередной раз на комбинате и ходя по отделу сбыта, вдруг в коридоре, ведущем в дирекцию, встретил ту самую женщину, которая как бы сопровождала его в этой поездке. Сначала она встретилась ему в поезде, потом в гостинице, а теперь он столкнулся с ней нос к носу прямо на комбинате.

Женщина шла деловой походкой, чуть покачивая бедрами, обтянутыми светлым костюмом. И направлялась она прямиком в дирекцию, то есть скорее всего — к генеральному…

Зачем и почему? И кто она такая? И какова ее роль во всей этой истории? Щелкунчику вдруг пришла в голову дикая мысль: а не является ли она вторым киллером?

Что, если те люди, которые наняли Щелкунчика, для страховки наняли еще и вот эту дамочку? Так, на всякий случай…

Или она послана сюда для того, чтобы следить за действиями Щелкунчика? Женщина прошла мимо, чуть не задев Щелкунчика плечом и не обратив на него никакого внимания, а он остался стоять, ошеломленный этой встречей.

«Можно делать вид и дальше, что ее нету и что я не обращаю на нее внимания, — подумал Щелкунчик. — Но вряд ли это разумно. Женщина существует, она все время рядом со мной, и это факт, от которого, может быть, не следует отворачиваться. Нужно выяснить, кто она и чего хочет. Отчего у нас с ней все время параллельные маршруты?»

Это интриговало, раздражало, действовало на нервы. И Щелкунчик решил, что в данном случае нужно будет пойти навстречу опасности. Иногда лучше не хорониться, а нападать первым. Выйти «на контакт» с этой дамой и сразу разъяснить себе, что происходит.

Вторым обнаруженным им фактом было то, что Владилен Серафимович Барсуков имеет любовницу.

Установить это оказалось не слишком трудным. Щелкунчик видел, что каждый день, сразу после работы, генеральный директор выезжает с комбината и направляется не домой, а в совершенно другом направлении. Путь его лежал в новый городской массив, недавно построенный и белеющий пятиэтажными домами улучшенной планировки.

Там происходила прежняя история. Охранник бежал в подъезд, осматривал там все, потом Барсуков выходил из машины и, страхуемый еще двумя охранниками, шел в дом.

Выходил он оттуда часа через три-четыре, когда уже начинало темнеть, и уж только тогда ехал домой.

Сначала Щелкунчик не знал, что это за дом и что делает внутри гражданин Барсуков. Можно ведь было предположить самые разные вещи… Мало ли, вдруг у него там живет друг? Или старенькая мама? Или дети, которых он навещает со столь завидной регулярностью…

На следующий день Щелкунчик не побрился, чтобы щетина бросалась в глаза, прополоскал рот водкой и направился к тому самому дому. Там он развалился на скамеечке у парадного и стал с невыразимым внутренним отвращением мусолить в руках смятую папиросу «Беломор»… От одного запаха этой дряни его переворачивало, но нужно было «выдерживать образ»… На этот раз его амплуа было иным, чем обычно теперь. Сейчас Щелкунчик изображал то ли бича, то ли бомжа, то ли подгулявшего рабочего…

Уже через час от вышедшего погреться на солнышко старика Щелкунчик узнал все, что хотел.

— Вчера мимо этого дома проходил, — доверительно сообщил Щелкунчик, обращаясь к старику. — Так тут аж две машины стояли… Да такие машины красивые, дай бог… Кто это у вас тут живет?

— Он не живет, — ответил дед, поглядывая на «беломорину» в руке Щелкунчика. — Это не жилец… Это — сам знаешь кто… Генеральный наш директор, Барсуков. Ты что, его машин не знаешь?

— Да я приехал только недавно, — словоохотливо объяснил Щелкунчик, протягивая старику вожделенную им папиросу. — А что он тут делает у вас? — спросил Щелкунчик. — Родственники у него тут, да?

Старик криво усмехнулся, показав желтые зубы и нечистый язык. Глаза у него были мутные, как у советских дешевых кукол, и с какими-то бельмами.

— Родственники, — сказал он и закашлялся. — Тут у него маруха живет, понимать надо… Он в шестнадцатую квартиру девку поселил и ездит к ней кажинный день, как на работу. Без выходных ездит. — Старик сплюнул на песок под ногами и вдавил плевок сучковатой палкой, которую держал в руках. — Он мне почти ровесник, — добавил вдруг старик завистливо. — Мы с товарищем Барсуковым Владиленом Серафимовичем вместе на этот завод пришли. Только он — главным инженером, а я — работягой… Двадцать лет назад это было. Мне-то скоро шестьдесят, а ему — пятьдесят с лишком… Я ж говорю, почти ровесники мы с ним.

Старик выглядел так, что ему можно было дать все семьдесят пять, и Щелкунчик удивился.

— Так ты, дед, еще не на пенсии, получается? — уточнил он.

Старик опять закашлялся и ответил:

— Я инвалид второй группы… Постой-ка у плавильного стана по восемь часов много лет, что с тобой станет? Оттого я уже старик совсем стал, помирать пора, а Владилен Серафимович себе девок молоденьких заводит. Седина в бороду, бес в ребро…

Выяснилось, что пассия генерального директора живет в шестнадцатой квартире на четвертом этаже, что зовут ее Лена и что она, по выражению старика, «обходительная и чистенькая»…

— А чем занимается она? — спросил Щелкунчик на всякий случай. — Секретаршей, наверное, у него работает? Такие бляди завсегда секретаршами устраиваются… — Он изо всех сил старался подражать простонародному разговору, и это у него пока что получалось, старик ничего необычного не замечал.

— Нет, — сказал он. — Никем она не работает. Дома сидит на всем готовом. Он ее снабжает. На содержание взял, — добавил старик важно, видимо, повторяя фразу, услышанную им в каком-нибудь телесериале «из благородной жизни».

Впрочем, старик отзывался о любовнице генерального неплохо, без злобы. Ведь обычно простой народ с такой злостью относится к подобным женщинам легкого поведения потому, что они для него недоступны. Работяги как бы понимают, что весь этот праздник жизни — не для них, отсюда и ярость, прикрываемая только маской как бы добропорядочности и благочестия.

«Мы люди простые, — сурово говорит такой вот моралист. — Мы на заводе работаем до седьмого пота, живем трудной, но чистой жизнью. А всякие эти там красотки да проститутки, да прочие любовницы-секретарши — это блуд, низко. Мы выше этого, мы — порядочные, не то что те…»

На самом деле все это не более чем дикая зависть, неутоленные желания и осознание того, что сам ты так не можешь…

Вообще, известно ведь, что самые строгие моралисты — это импотенты. Чем громче и строже человек ратует за мораль и всякую чистоту, — тем слабее у него потенция… Старик, с которым разговорился Щелкунчик, уже успел перешагнуть эту фазу и теперь мог философски смотреть на жизнь. Он, пройдя тяжелый жизненный путь, теперь, сам того не сознавая, стал выше понятий добра и зла…

— Хорошая девка, — добавил он про любовницу Барсукова. — Как-то сумку мне нести помогла. Я пива купил в магазине, там подешевле вдруг выбросили, да до дома-то донести не мог — прямо сердце захолонуло… Так она мне помогла тогда, спасибо ей…

Щелкунчик продолжал свои наблюдения, но они с каждым днем становились все более неутешительными. Похоже, охрана Барсукова действительно не расслаблялась ни на минуту. Даже когда он выходил от любовницы, и то сначала звонил по радиотелефону из квартиры и сообщал о том, что выходит. Охранники бежали в подъезд и страховали его уже на лестнице…

Наиболее распространенным способом убийства «клиента» является убийство его в парадном. Либо когда он входит туда, либо когда выходит из квартиры. Но в данном случае сделать это было невозможно — охрана провожала и встречала Барсукова возле самых дверей.

Пока что Щелкунчик видел только одну реальную возможность сделать «дело». Можно было выбрать одно из двух мест постоянного пребывания «клиента» — в данном случае это мог быть либо дом, где он жил с женой, либо квартира в многоэтажном доме, где жила любовница. Следовало выбрать то место, где окна лучше просматриваются.

После этого нужно было просто лежать в укромном месте с винтовочкой с оптическим прицелом и ждать. Ждать, когда «клиент» подойдет к окну…

Дом Барсукова отпал сразу. Он стоял почти за городом, в пустынном месте, которое хорошо просматривалось. Залечь-то там в кустах было можно, но отходить потом было бы невозможно — Щелкунчик был бы как на ладони…

Кроме того, забор вокруг дома находился на уровне второго этажа, и скорее всего окна не просматривались снаружи. Со стороны была видна в основном железная, покрашенная в зеленую краску крыша.

Квартира любовницы в многоэтажном доме понравилась Щелкунчику больше. Рядом были такие же дома, с крыши которых можно было произвести прицельный выстрел.

Щелкунчик нашел нужные окна, походил поблизости, присмотрелся. Ситуация ему не понравилась. Стрелять с крыши — это хорошо, это классика. С крыши стрелял в президента Кеннеди знаменитый Освальд. И попал, и выполнил данное ему задание.

Кстати, а где Ли Харви Освальд получил это задание — убить Кеннеди? Надо полагать, в Минске, где он жил несколько лет, работал и даже женился… Не случайно же Освальд жил именно в Минске, где тогда располагалась Высшая школа КГБ… Щелкунчик вспомнил об Освальде и пожалел его. Бедный парень, он все сделал, как от него требовали, но не сумел скрыться… Наверное, когда-нибудь такая же участь ждет и Щелкунчика, как и любого киллера…

Да, но у Освальда было преимущество перед Щелкунчиком, когда он стрелял с крыши в своего «клиента». Он произвел выстрелы, а потом сразу спустился на запруженную народом улицу миллионного Далласа, где не было проблемы в том, чтобы затеряться в толпе…

А здесь, в Синегорье — совсем не то. Щелкунчик представил себе, как он стреляет в Барсукова, потом спускается с крыши соседнего дома и бежит… Охранники начинают погоню за ним на двух машинах, к ним присоединяется милиция… А он, Щелкунчик, бежит, петляя, как заяц, по пустынным и гладким безлюдным улицам небольшого городка… Нет, он не убежит никуда, а его настигнут через три минуты. Ну, максимум — через четыре. Тут просто некуда бежать в такой ситуации.

Кроме всего прочего, все окна в квартире любовницы были тщательно зашторены. То ли на этой мере предосторожности настаивал сам Барсуков, то ли юная хозяйка не любила солнечного света…

Щелкунчик обошел дом с двух сторон, убедился в том, что окна квартиры выходят на разные стороны, но все они плотно закрыты, сквозь них ничего не разглядишь.

Винтовку-то он достал бы, но было непонятно, как ею воспользоваться. Оставалось разрабатывать варианты, при которых можно было бы приблизиться к генеральному директору, убить его из пистолета, причем сделать это так, чтобы никто этого не заметил, то есть чтобы было хотя бы полчаса для того, чтобы скрыться.

Поистине безумная и неосуществимая задача!

За эти дни Щелкунчик два раза звонил в Москву домой. Каждый раз трубку сначала хватала Полина и мгновенно выпаливала все свои личные новости: что сказала ее подружка, как они играли в «царь-царевич, король-королевич» и так далее. Еще она торопилась рассказать папе о том, что нового произошло с Мэйсоном из «Санта-Барбары» и как на это отреагировал Круз, что по данному поводу сказала Джулия…

Щелкунчик прерывал дочь, говоря, что он все равно не смотрит этот сериал и что междугородные переговоры стоят дорого. Тогда Полина звала Надю.

Надя, в частности, сообщила, что только сегодня пришел вызов от Андриса из Латвии.

— Не дожидайся меня, — сказал жене Щелкунчик. — Иди в посольство и подавай заявление на визы. Я бы хотел, чтобы вы уехали поскорее.

— А ты? — спросила Надя дрогнувшим голосом. — А когда же ты приедешь?

— Как только смогу, — ответил быстро Щелкунчик, который действительно не знал, когда ему удастся завершить тут взятое на себя и оборвать жизнь процветающего начальника…

— Мы очень скучаем по тебе, — вдруг сказала Надя, и Щелкунчик подумал, что она, наверное, сейчас заплачет. — И мы не хотим долго сидеть в Латвии и ждать твоего приезда. — Она все-таки удержалась и не заплакала, так что он напрасно беспокоился. Только голос Нади все время дрожал, чувствовалось, что она, что называется, «на нервах». Еще бы, разве она хоть на минуту поверила в его ложь о том, что он уехал так далеко и надолго по делам бизнеса? Нет, конечно, Надя уже достаточно долго знала Щелкунчика, чтобы понимать — никакой он по натуре не бизнесмен…

Сейчас сердце говорило женщине, что муж в опасности, только она не догадывалась точно, в какой.

Во второй разговор Надя сообщила, что у них несчастье.

— Я собралась сегодня вести Барона к ветеринару, чтобы получить справку на вывоз за границу, а он приболел, — сказала она.

— Кто — ветеринар приболел? — не понял Щелкунчик, на что Надя печально хмыкнула:

— Нет, ветеринар, наверное, здоров… Барон объелся слив, и теперь у него расстройство желудка.

— Вы что, Барона сливами кормите? — удивился Щелкунчик. Сейчас весна, и сливы в Москве ужасно дорогие.

— Да нет, сливы я купила детям, — стала оправдываться Надя. — А они ушли из комнаты… А Барон все сразу съел, вот теперь у него живот болит.

— Он, наверное, косточки не выплевывал, — предположил Щелкунчик. — Надо было его предупредить… Что ж вы так — накормили доверчивого пса косточками, нехорошо.

Визы обещали дать через две недели, но еще добавили, что если «поблагодарить», то можно получить и быстрее. Надя рассказала об этом Щелкунчику, и он заволновался.

— Поблагодари их, Наденька, — сказал он. — Пусть пожируют на наш счет. Визы надо бы получить поскорее.

— Но куда нам так торопиться? — спросила Надя, и Щелкунчик опять с досадой подумал о том, что она у него слишком уж умная. Он почувствовал по ее голосу, что она понимает — тут что-то не так, и речь идет не просто о летнем отдыхе…

— Надо, — отрубил он. — Ты должна мне верить… Ведь ты знаешь, что я всегда знаю, что говорю. Разве не так?

— Так, — согласилась Надя со вздохом. С очень тяжелым вздохом, и сказала еще чуть слышно: — Только ты все время говоришь мрачные вещи.

— Какие такие мрачные? — неприятно удивившись, переспросил он. — Что ты имеешь в виду?

На самом деле он прекрасно знал, что она имеет в виду. И знал, что сейчас ей нечего ему ответить. Ничего мрачного он ей, конечно, не говорил. Просто она сердцем чувствовала, что ее муж занимается чем-то мрачным, и потому ей было тяжело.

— Наденька, вы поезжайте скорее в Латвию, — сказал он, стараясь говорить размеренно и спокойно. — И постарайтесь сделать это быстро. Если надо кому-то дать, дай и не скупись. А потом я к вам туда приеду, и все будет хорошо. Я тебе обещаю.

— А сейчас что — плохо? — тут же спросила проницательная Надя, ловя его на слове. Но не так-то легко было это сделать с Щелкунчиком, который уже привык к Надиным острым вопросам.

— Сейчас тяжело, а не плохо, — ответил он. — А потом будет и хорошо, и легко.

На этом они простились, и Щелкунчик, поднимаясь к себе в номер по лестнице, принялся думать о том, сильно ли соленое море в Бразилии…

Звонить из номера он не мог, там не было телефона. Поэтому для звонков в Москву приходилось спускаться в фойе, в вестибюль, и вести разговоры оттуда, под неприязненным и бдительным взглядом администраторши гостиницы.

Почему в российской провинции вся прислуга так бдительна? Почему все эти официанты, слуги в гостиницах так похожи на кагэбэшных осведомителей? Наверное, потому, что они таковыми и являются…

Впрочем, Щелкунчику было абсолютно нечего бояться, потому что разговоры его были совершенно невинными и не могли никого заинтересовать.

Теперь он поднимался к себе на этаж и думал о том, что если в Бразилии вода в море окажется очень уж соленой, то ему не понравится. Зато, с другой стороны, детям — Полине и Кириллу — будет легче научиться плавать… У всего в жизни есть две стороны…

В пустом коридоре возле соседней с его номером двери стояла на коленях женщина и сосредоточенно тыкала ключом в прорезь замка. Странной была ее поза, странной была одежда, но Щелкунчик еще не успел никак среагировать, когда она подняла к нему лицо и заговорила по-английски… Женщине было на вид лет тридцать, она была хороша собой. Длинные рыжие волосы спадали прямо по плечам. Лицо было чуть удлиненное, бледное, и на нем очень симпатично смотрелись едва заметные веснушки.

Она повторила сказанное, и только после этого остановившийся Щелкунчик пришел в себя от неожиданности.

Нет, конечно, он когда-то в училище изучал английский язык. Он даже имел пятерку в дипломе по этому языку. Но что означает пятерка по английскому в общевойсковом училище, расположенном в городе, от которого, по выражению гоголевского городничего, «триста лет скачи — ни до какой границы не доскачешь»?

Щелкунчик мог выпалить наизусть две разговорные темы — о Ленине и про Коммунистическую партию Советского Союза. Готовясь к экзамену, он так затвердил их, что и теперь его можно было бы разбудить ночью и он бы отчеканил все без запинки. Еще он помнил первые строки стихотворения Бернса «В горах мое сердце»…

Ну вот, собственно, и все, что означала его пятерка по языку. Да много ли надо пехотному командиру знать по-английски? С кем он станет разговаривать на этом языке? Матерный язык имеет гораздо большее значение…

В конце концов Щелкунчик понял, что у женщины погнулся ключ и теперь она не может открыть дверь своего номера.

— Я могу вам помочь, — сказал он в ответ, призвав на помощь все свои забытые познания. Взял ключ в руки, повертел его, затем разогнул в одном месте. Попробовал сунуть в скважину — не вышло. Погнул в другом месте — опять сунул…

Женщина к тому времени вскочила с колен и смотрела на его манипуляции, не отрываясь. Когда в конце концов Щелкунчик открыл дверь прелестной незнакомки, она радостно заулыбалась и пригласила его войти.

— Меня зовут Алис, — сказала она, и, как ни странно, он сразу понял ее. Это порадовало Щелкунчика, значит, он еще не все забыл. Но тут же стало стыдно — он понял, что она имеет в виду, только по тому, что она протянула руку для знакомства.

В России женщины при знакомстве очень редко протягивают руку — только в сугубо деловой обстановке. Для англичанки же, наверное, это нормально.

Когда Щелкунчик назвался в ответ Андреем и пожал протянутую ему узкую прохладную ладонь, он узнал, что девушка не из Англии, а из Америки.

— Кофе? — спросила Алис радушно, показывая на шарповскую кофеварку на столе и пачку кофе «Президент».

Щелкунчик, который уже несколько дней, превозмогая себя, вынужден был пить кофе из ведра, подумал и немедленно согласился. А почему бы и нет? Разве он не помог бедной гражданке дружественной державы в трудный для нее момент? Теперь он, как и всякий слесарь в таком положении, имеет право на вознаграждение.