Пособники. Исследования и материалы по истории отечественного коллаборационизма

Про Локотское самоуправление написано немало. Одной из последних и наиболее обстоятельных книг стала работа Д. Жукова и И. Ковтуна[216]. Безусловно, фигуры Бронислава Каминского и женщины-палача Антонины Макаровой привлекают внимание как специалистов, так и рядовых читателей. На этом фоне оказывается на втором плане Анна Вениаминовна Колокольцева-Воскобойник — вдова Константина Павловича Воскобойника — человека, который, по своей сути, и начал Локотский эксперимент. Она интересна нам, в том числе, и своими показаниями, которые были даны ею на следствии. Через ее слова становятся более понятными и поступки, и дела ее мужа.

В апреле 1942 г. в газете «Голос Народа» была опубликована программа Русской народной национал-социалистической партии. Коллаборационистам очень хотелось, чтобы их движение стало равновеликим НСДАП. Во введении говорилось: «Наша партия уверена в дальнейшей помощи великого германского народа и ее испытанной в боях дружественной нам по духу и идеям германской Народной национал-социалистической партии с ее бессмертным руководителем Адольфом Гитлером»[217].

По своей сути НСПР весьма быстро превратилась в некое уменьшенное подобие ВКП(б). В ней существовал культ мертвого вождя (у коммунистов — Ленин, у НСПР — Воскобойник); культ живого вождя (Сталин — Каминский); на вторых ролях жена мертвого вождя (Крупская — Анна Воскобойник); гигантомания (у большевиков проект строительства Дворца Советов, у каминцев — монумента Воскобойнику, который собирались соорудить по образцу памятника в честь «Битвы народов» в Лейпциге); переименование населенных пунктов (Петроград в Ленинград, поселок Локоть в город Воскобойник[218]).

Для Анны Воскобойник все это закончилось 24 мая 1945 г.: «Я, оперуполномоченный 4-го отделения отдела контрразведки НКО “Смерш” 13-й армии… сего числа, рассмотрев поступившие материалы на Колокольцеву-Воскобойник Анну Вениаминовну, 1899 года рождения, уроженку г. Казани, русскую, гражданку СССР. Член национально-трудовой партии России, образование среднее, по специальности чертежник, происходит из семьи служащего, отец — преподаватель русского языка.

Нашёл: Колокольцева-Воскобойник, проживая на временно оккупированной немцами Советской территории, принимала активное участие в организации антисоветской политической партии — Национально-трудовой партии России. Являясь членом центрального оргкомитета НТПР, Колокольцева-Воскобойник проводила активную антисоветскую деятельность, а поэтому

Постановил: Колокольцеву-Воскобойник Анну Вениаминовну подвергнуть аресту и обыску»[219].

На допросе 5 сентября 1945 г. она подробно рассказала о своей предвоенной жизни с человеком, который станет одним из самых известных русских коллаборационистов-идеологов: «Для того, чтобы ответить на вопрос, как складывались мои антисоветские убеждения, мне необходимо остановиться на моей совместной жизни с мужем.

Весной 1920 г. я вышла замуж за Константина Павловича Воскобойника. Осенью того же года из Горького[220], где до сих пор мы проживали, мы с мужем переехали в Хвалынск[221], где муж устроился на работу в военкомат, а я поступила на работу в детский дом воспитательницей»[222].

Это было время, когда в России еще шла Гражданская война. Мир закончился в далеком 1914 г., а 1917 г. ознаменовался революцией. Если абсолютное большинство интеллигенции Февральскую революцию и свержение самодержавия встретило крайне положительно и с большим подъемом, то к большевистскому перевороту отношение было если не враждебное, то, во всяком случае, настороженное и недоброжелательное. В январе 1918 г. большевиками было разогнано Учредительное собрание. Июль 1918 г. можно назвать рубежной точкой окончательного формирования в стране однопартийной диктатуры, так как с этого времени представительство так называемых «мелкобуржуазных демократов» — эсеров и меньшевиков — в советах стало совершенно ничтожным.

Гражданская война и политика «военного коммунизма», идеи перманентной революции способствовали глобальному обнищанию абсолютного большинства населения, в том числе, и сельских жителей.

Новая революционная власть объявляла свободную торговлю «переходной ступенью к социалистической кооперации» и отменяла «всякого рода государственную монополию на жизненные продукты и фабрикаты».

Анна Воскобойник про эти события позднее скажет так: «Во всяком случае, у мужа отношение к Октябрьской революции было недоброжелательное и поэтому, когда весной 1921 г. Хвалынск был занят белым отрядом Попова[223], который был составлен, если я не ошибаюсь, из восставших заволжских крестьян, муж вместе с этим отрядом ушел из Хвалынска (отряд занимал город 2 дня).

Зная, что я была бы очень против такого поступка, так как к этому моменту никаких политических убеждений у меня не было и никакой вражды к большевикам я не питала, муж скрыл от меня свой уход, и я о его уходе узнала от моих сослуживцев по работе, которые видели его отъезжающим вместе с отрядом»[224].

Анна Воскобойник осталась в Хвалынске без мужа. По ее словам: «На другой день в город вступили красные. Я продолжала работать, но в начале мая, с первыми пароходами, я уехала в Горький, домой, в семью родителей. Через несколько дней туда же приехал мой муж. В отряде он пробыл примерно 2 месяца, после чего отряд был частью разбит, частью распался сам, но во всяком случае муж не нашел там того, чего искал. Он сам мне впоследствии часто называл этот отряд бандой за ту дисциплину и за то поведение, которое царило там»[225].

Разочарование ее мужа было вполне искренним. В это время в отряде Попова грабеж начинает приобретать системный характер. Проходя с 5 по 10 апреля по Агкарскому уезду, поповцы «внесли много разрушений в хозяйственную жизнь уезда»: почти во всех селах они грабили и убивали. Забирали все: лошадей, семенной хлеб, фураж, упряжь, одежду, белье. Убийства стали приобретать садистский уголовный характер. Помимо коммунистов, от рук поповцев гибли и рядовые обыватели[226]. Естественно, таких повстанцев население Саратовской губернии теперь встречало и провожало, как врагов.

В отряде Попова Воскобойник был пулеметчиком. После того, как он ушел из отряда, ему стало понятно, что пребывание там лучше всего скрыть. Естественно, возвратиться обратно в Хвалынск было крайне опасно: слишком многие видели, с кем он ушел из города. На лодке по Волге пришлось плыть на юг, к Астрахани. По дороге Воскобойник отобрал у одного рыбака-крестьянина документы на имя Ивана Яковлевича Лошакова (1888 года рождения, уроженца села Золотое Саратовской области). С этими документами он спустился вниз по течению до Астрахани.

Там Воскобойник-Лошаков смог получить в Наркомпросе командировку в московское высшее учебное заведение. Имея на руках эти документы, он приехал в Нижний Новгород, так как был уверен, что именно там, у родителей, он и найдет свою жену[227].

Новый этап жизни Константина Воскобойника — с новыми документами и новой фамилией — хронологически совпал с серьезными изменениями в жизни страны. Большевики практически отказались от планов «кавалерийской атаки на капитализм». Новая экономическая политика способствовала быстрому восстановлению экономики, практически разрушенной за семь лет войн: Первой мировой и гражданской. Теперь в России допускалось использование рыночных отношений и некоторых форм собственности, привлечение иностранного капитала в форме концессий. Прошла денежная реформа.

Воскобойнику в это время кажется, что его идеи вполне созвучны новому курсу большевиков. Вместе с женой он решил перебраться в столицу: «В этот момент настроение у него было не антисоветское, так как было разочарование в белом движении, и только страх перед ответом заставил сменить фамилию и начать жить под чужим именем. Пробыв в Горьком 2–3 дня, муж уезжает в Москву, где устраивается инструктором по делам охоты в Наркомзем. В этом году в вуз устроиться не удалось. Осенью того же года в Москву приезжала и я, где вторично зарегистрировалась со своим мужем уже на фамилию Лошакова, под которой я и проживала вплоть до 1933 г.»[228].

Новая фамилия не только спасала от возможного преследования за участие в антисоветском повстанческом движении. Конечно, сам Воскобойник происходил из семьи железнодорожника, следовательно, пролетария. Но документы, отнятые у рыбака, также не относили его к представителям «бывшего эксплуататорского класса». Следовательно, он имел все права, в том числе и на поступление в высшее учебное заведение, чем он успешно воспользовался. В его семье наступает период относительной стабильности. Как следует из показаний Анны Воскобойник, «в 1922 г. муж поступает в Институт народного хозяйства имени Плеханова на электро-промышленный факультет, а я продолжаю работать в Наркомземе машинисткой.

Первые годы учебы мужа, совпавшие с периодом НЭПа, проходят у мужа как бы в полном согласии с советской властью. Про себя я даже не говорю, так как у меня в тот момент ничего враждебного к советской власти не было»[229].

НЭП позволил несколько сгладить противоречия, существовавшие тогда в стране, но не решил их до конца. У советской власти были сложные отношения с интеллигенцией. В основе политики по отношению к ней лежали недоверие и всесторонний надзор.

При этом годы НЭПа можно охарактеризовать как период истории, когда большевики несколько заигрывали со своими бывшими политическими оппонентами из других социалистических партий — безусловно, только с теми из них, кто готов был принять их гегемонию и вступить в ряды РКП(б). Судя по всему, сам Константин Воскобойник был не прочь вписаться в эту новую советскую систему. Необходимость «не высовываться», «не привлекать к себе внимания» сильно раздражала его, вызывала чувство дискомфорта. 10 лет — достаточно большой срок. Никаких конфликтов с органами государственной власти у него за это время не было.

В конце 1920-х гг. большевики взяли курс на свертывание НЭПа. В стране шли процессы, главными фигурантами которых выступали представители интеллигенции. Наиболее крупными были дела «Промпартии», «Трудовой крестьянской партии», «Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)». Казалось, что в этих условиях самый лучший вариант поведения — затаиться, может быть даже уехать куда-нибудь подальше от столицы, где контроль со стороны органов государственной безопасности слабее, а взаимоотношения между людьми проще и патриархальнее. Однако Анна и Константин Воскобойники думают по-другому: «Бытие определяет сознание. И вот постепенно, даже незаметно для себя, в душе появляется все больше и больше чувство обиды на кого-то и за что-то. Мы живем под чужим именем, значит, под вечным страхом. Этот страх рождает чувство отчужденности, недоверия к окружающему.

По натуре и муж, и я — люди очень общительные, энергичные, а муж к тому же и по развитию, и по силе воли стоял выше среднего студента. И в то же время, в силу сложившихся обстоятельств, мужу приходится все время сдерживать себя, не проявлять себя в полной мере, так как он должен быть “на виду”. Вот эта боязнь рождала у мужа чувство недоверия, болезненную мнительность и вызывало недовольство всем окружающим. Чем больше наполнялось сил, чем больше эти силы сдерживали, тем больше появлялось неудовлетворенности, недовольства»[230].

В этих показаниях ключевые слова: «а муж к тому же и по развитию, и по силе воли стоял выше среднего студента». Здесь присутствует не критика советских порядков, а, скорее, некий элемент потребности в лидерстве. Его явно не устраивали темпы собственного карьерного роста: «К моменту окончания вуза, работая начальником электроизмерительной мастерской в Палате мер и весов, короче говоря, к моменту весны 1931 г., эти настроения не носили характера явного недовольства советской властью, а они скорее носили характер просто неудовлетворенности жизнью и даже больше: было желание, огромное желание честно работать и работать не в половину накала, а отдать работе всего себя, весь полностью опыт, знание, всю накопленную энергию. Так работать можно было только получив вполне легальное положение»[231].

Весной 1931 г. Воскобойники пришли к решению, что так продолжаться больше не может, и в марте Константин пошел в НКВД и сообщил о себе все. Чем этот поступок объясняла его жена через четырнадцать лет? Она вспоминала: «На что мы надеялись? Первое. Мы думали, что возможно вообще все кончится благополучно: давность, прекрасные отзывы о работе, добровольное признание, а если и получили срам, то лучше отбыть раз наказание, чем мучиться так всю жизнь. Нас понять может только тот, кто пережил это.

В результате муж получил три года концлагерей. И вот теперь могу сказать с уверенностью, что это были самые спокойные годы как для меня, так и для мужа, несмотря на то, что эти годы он сидел в лагерях, а мне приходилось много работать, и к тому же мы были не вместе. Но у нас, и у того, и у другого, а у меня в особенности, была уверенность, что пройдут эти годы, и все будет по-новому, всеё будет так, как надо»[232].

Можно назвать еще одну причину этого поступка. В СССР в 1930-е гг. на страницах центральных газет рассказывалось о преступниках, которые являлись в правоохранительные органы с повинной. Утверждалось, что этих людей зачастую даже не наказывают. Известный писатель и сотрудник прокуратуры Лев Шейнин писал в газете «Известия»: «Большая часть людей, являвшихся с повинной, направлялась в разные города на работу. Московский угрозыск начал посылать на работу бывших рецидивистов.

Прямая задача профсоюзных, комсомольских и других общественных организаций была — как следует принять этих людей. Им надо было помочь устроиться в новом городе, окружить их вниманием, втянуть в общественную работу. Вместо мелкобуржуазного сюсюканья и обывательского праздного любопытства этим людям протянули руку помощи. И эта рука была протянута для крепкого рукопожатия — им, победившим в самой мучительной и трудной борьбе — в борьбе с самим собой»[233].

Однако советская пропаганда и реалии жизни в сталинском Советском Союзе оказались противоположными явлениями. Покаяние не принесло облегчения. Да, для СССР начала 1930-х гг. наказание, назначенное Константину Воскобойнику, было не очень строгим. Но если его жена какое-то время надеялась на благополучный исход, сам заключенный в это уже не верил: «В 1932 г. я еду в отпуск к мужу в лагеря и провожу с ним вместе месяц. И вот тут я резко заметила ту разницу, которая наметилась в нашем настроении. Если у меня была полная уверенность, что теперь наша жизнь наладится, то у мужа получалось обратное: он говорил, что теперь вообще ему не будет доверия, что теперь будет даже хуже, чем было до 1931 г. Появляется резкая критика существующих порядков»[234].

Рассказы Льва Шейнина кардинально отличаются от тех проблем, с которыми столкнулся человек, только что освобожденный из лагеря. Да, через профильные наркоматы его устраивают на работу. Однако позиция сотрудников органов государственной безопасности и атмосфера всеобщей подозрительности не способствуют адаптации к нормальной жизни. При этом эпоха «большого террора» еще не началась: «В 1933 г., осенью, муж возвращается из лагерей. Я продолжаю работать в Москве, муж едет устраиваться на работу в Горький. В Горьком его не прописывают, пока он не устроится на работу, а на работу не принимают (хотя говорят, что он как работник нужен), пока не получили разрешения из НКВД.

Так проходит месяц. На работу не устроился. Через Москву, через Наркомтяжпром устраивается в Кривстрой (г. Кривой Рог, Металлургический комбинат), в электроцех сменным инженером. Первое время работать очень тяжело: судимость, недоверие. Потом все постепенно сглаживается, и в 1935 г. работа вошла в нормальное русло.

Вызов в НКВД. Через несколько дней муж уволен с работы по сокращению штатов с хорошим отзывом о работе. Снова скитания в поисках работы, в поисках найти угол, где можно жить. Я уезжаю и поступаю на работу в Горький, муж после трех-четырехмесячного перерыва устраивается на работу в Орскстрой (г. Орск). Та же картина. Надо как-то жить»[235].

Итак, «игра по правилам» положительного результата не принесла. Человек, некогда относившийся к советской власти и коммунистической партии вполне нейтрально, становится их убежденным противником. Скорее всего, Константин Воскобойник спас себе жизнь тем, что в условиях начавшегося «большого террора» он вновь идет на фальсификацию документов и смену местожительства: «Выхода муж не видит. Он считает, что легче жить опять нелегально, чем так. И вот, примерно в 1936–37 гг., муж сам составляет себе послужной список, где он скрывает судимость, и уже по новым документам как человек, не имеющий судимости, он устраивается преподавателем в поселке Локоть, в лесохимический техникум»[236].

Что он получил за пять последних лет? Вместо Москвы — глухая провинция, гораздо менее интересная и низкооплачиваемая работа, проблемы с семьей. Вместо облегчения своего положения, ситуация стала гораздо серьезнее и опаснее. Теперь в случае разоблачения можно было ждать не заключения в лагерь, а смертную казнь.

Анна Воскобойник была убеждена в том, что «после 1933 г. до 1937 г. у мужа развилась та ненависть к большевикам, которая толкнула его на активную борьбу в 1941 г. Годы с 1933 по 1937 мы живем с мужем частью вместе, частью же порознь, поэтому такого сильного влияния у него на меня в те годы не было. С 1937 г., т. е. с момента его поступления в лесной техникум, мы живем все время вместе и исключительно замкнуто. Муж устал бороться с жизнью, он на все озлоблен и все воспринимает в исключительно мрачных тонах»[237].

За время скитаний по стране семье Воскобойников пришлось столкнуться с непарадной стороной жизни советского общества. И здесь речь шла не только о личных обидах или каких-либо претензиях: «Мы недовольны жизнью, мы недовольны правительством. Это для меня понятно. Но муж говорит, что таких, как мы, больше половины всего населения, и я начинаю верить, я уверена, что народ против советской власти.

Коллективизация. Мы против колхозов. Я сама, если не столько против самих колхозов, так как я считала, что сами по себе колхозы — вещь неплохая, сколько я против той жестокой, с моей точки зрения, политики, которая проводится в момент коллективизации.

Народ раздетый, разутый. Я возмущаюсь, что теперь, на двадцатом году революции, не могут наладить производство легкой промышленности, что заняты мировыми вопросами, мировой революцией, а не хотят позаботиться о народе, о человеке. Думают об одном — о войне. Мне это непонятно. И, кроме того, полное отсутствие свободы слова, свободы печати, свободы мнений»[238].

Воскобойники не только испытывали к советским реалиям чувство сильной антипатии, они просто боялись. Начало войны нацистской Германии против Советского Союза показало, что высокая боеспособность Красной армии — миф. В первые недели войны вермахт успешно наступал, захватывая значительные территории СССР. Немецкая пропаганда действовала не менее успешно, чем вооруженные силы.

Можно предположить, что слова Анны Воскобойник на допросах были достаточно искренними. Она отлично осознавала, что наказания ей не избежать. Лето 1945 г. — это время триумфа СССР и его союзников — Великобритании и США. Все те люди, которые хоть как-то поддерживали нацистскую Германию, чувствовали себя полностью проигравшими. Сама она оценивала свою предвоенную жизнь так: «У меня под влиянием резко выраженного настроения мужа за годы с 1937 по 1941 складываются определенные антисоветские настроения. С этим настроением я встретила и июнь 1941 г. До момента прихода немцев ни я, ни мой муж (за исключением его участия в банде Попова) никаких активных действий против советской власти не имели»[239].

Константин Воскобойник воспринимал приход немецких войск, как «избавление от большевизма». Его жена предлагала ему эвакуироваться, но он ответил категорическим отказом: «Еще до прихода немцев на территорию Локтя у меня с мужем вставал вопрос об эвакуации. Я не хотела оставаться на оккупированной территории, а муж не хотел уезжать. Я уже тогда сознавала всю ту двойственность, которую придется пережить по отношению к немцам. Немцы — враги моей родины, и немцы — союзники по борьбе с большевизмом. Это и тогда мучило меня. Муж говорил, что это временные, неизбежные союзники. Он был уверен, что война будет тем неизбежным внешним толчком, который очень легко и быстро сбросит советскую власть»[240].

Первые месяцы войны, когда шло стремительное отступление частей Красной армии, еще больше убедили его в этом. Он был искренне уверен, что русский народ настроен против Советов, что очень скоро произойдет смена правительства и что народ под руководством другого, приемлемого правительства, встанет на борьбу с немцами, и враг будет разбит.

Той мысли, что русский народ может быть побежден немцами, Воскобойник, по утверждению его жены, никогда не допускал. Она поверила ему и не уехала, а осталась вместе с ним в Локте. 4 октября 1941 г. немцы заняли поселок. Одним из первых, кто предложил им свои услуги, был ее муж.

Следует отметить, что нацисты весьма ответственно относились к вопросу привлечения на свою сторону представителей местного населения. Воскобойнику поверили не потому, что он был «инициативником», т. е. сам пошел на контакт. Для них весьма важным являлся факт репрессий по отношению к нему со стороны коммунистов: ему было, за что ненавидеть советскую власть.

20 октября Воскобойник получает удостоверение в немецкой части, в котором было обозначено, что он назначается старостой. Сразу же по указанию немцев было образовано местное самоуправление и вооруженный отряд из 20 добровольцев, получивший название «отряда народной милиции». Воскобойник возглавил самоуправление и одновременно стал командиром этого отряда.

Именно с этого момента начинается его активная работа. Она велась по нескольким направлениям: административным, экономическим, политическим. Восстанавливается местная больница, организуется сбор помощи для раненых[241]. Все эти мероприятия были весьма положительно восприняты местным населением.

При этом самое большое значение сам Воскобойник придавал идеологии, агитации, политической работе. Именно поэтому в первую очередь восстанавливается типография, так как без письменного слова, без печати он не мыслил свою работу. Пишется манифест-воззвание, приказ № 1. Все это печатается большим тиражом и распространяется на территории Орловской и Курской областей, оккупированных немцами.

Воскобойник и его ближайшее окружение (Каминский и Мосин) с апломбом заявляли о том, что создающееся движение является всероссийским. Манифест распространялся в пределах Орловской, Курской, Смоленской и Черниговской областей. Провожая в рекламные поездки по этим регионам своих последователей, Воскобойник говорил им: «Не забудьте, мы работаем уже не для одного Брасовского района, а в масштабах всей России. История нас не забудет»[242].

Анна Воскобойник признавала, что «манифест, подписанный руководителем партии инженером Землей, родился раньше, чем была создана партия. Манифест был написан 25.11.41 г. Весь декабрь ушел на его техническое оформление, распространение, а 08.01.1942 г. муж был убит.

Поэтому ни программы, ни устава написано мужем не было. Не была официально оформлена и сама партия как организация. На этом, т. е. на выпуске манифеста, и заканчивается первый этап партии “Викинг”, впоследствии партии НСТПР»[243].

Абсолютное большинство местных жителей отнеслось к факту «наступления новой эпохи» и к призывам вступать в новую партию весьма равнодушно. Никакого значительного «роста рядов» не произошло. Но советское руководство восприняло информацию о появлении русской антибольшевистской партии крайне болезненно. Было принято решение о физическом уничтожении Воскобойника и его соратников. Для этого привлекли действовавшие в этом районе советские партизанские отряды под командованием Александра Сабурова[244]. В ночь на 8 января 1942 г. сводный партизанский отряд на 120 подводах без выстрелов въехал в Локоть и атаковал казарму и дом бургомистра.

Партизаны недооценили силы противника: первая атака была отбита, а через некоторое время на помощь к осажденным подошли подкрепления. Почувствовав, что победа близка, Воскобойник вышел на крыльцо своего дома и обратился к партизанам с предложением сдаться, но был сражен пулеметной очередью. Воспользовавшись замешательством противника, партизаны сумели беспрепятственно покинуть Локоть[245].

Тяжело раненный партизанами «организатор новой власти» Воскобойник вскоре скончался. Если верить партизанскому источнику, последними словами Воскобойника были следующие: «А я-то собирался играть роль в истории»[246].

Мифологизация этого события имела место как среди советских историков и публицистов, так и среди соратников Воскобойника. Теперь в Локотском районе роль безусловного лидера новой партии стала принадлежать Брониславу Каминскому. Последнему очень льстило, когда его сравнивали с Адольфом Гитлером. Вдова Воскобойника была отодвинута на задний план.

Она отмечала, что «со дня организации Локотского старостата, впоследствии Локотского самоуправления, я работала вначале начальником канцелярии, а потом начальником общего отдела самоуправления.

Как на начальнике общего отдела, на мне лежала вся переписка (за исключением юридического отдела), оформление приема и увольнения сотрудников и личный доклад Каминскому всех заявлений от гражданского населения. За время своей работы публично я нигде не выступала, в газете помещены две мои статьи: “Некролог” ко дню годовщины смерти мужа и заметка с воспоминанием о работе Каминского совместно с Воскобойником. Так протекала моя работа до января 1944 г.»[247].

Активность деятельности этой партии можно напрямую связать с положением дел на фронтах. В 1942 г. каминцы активно боролись с партизанами. В это время Локотское самоуправление имело достаточно высокую степень автономности. В условиях возрастающей партизанской угрозы в тылу германской армии, Каминский продолжил «милитаризацию» района. Идет процесс формирования «Русской освободительной народной армии» (РОНА). При этом о Воскобойнике и его программных документах вспоминают только на страницах газет и во время произнесения торжественных речей.

В августе 1943 г. в результате наступления Красной армии Локотское Самоуправление с бригадой Каминского перебралось в Белоруссию, в город Лепель (Витебская область). Там начинается второй период деятельности партии «Викинг», а точнее — оформление Национал-социалистической трудовой партии России.

Судя по словам Анны Воскобойник, самого Каминского идеологический аспект борьбы с большевизмом не очень интересовал: «Снова был выпущен манифест, только уже за подписью членов Центрального Оргкомитета (ЦОК): Мосина, Бакшанского, Васюкова, Вощило и Хомутова. После смерти Воскобойника, когда все, как по самоуправлению, так и по бригаде, перешло в руки Каминского, партийная работа сразу заглохла, она, вернее, совершенно перестала существовать. Все свое внимание Каминский направил на создание и укрепление бригады. Было ли это его личное желание и видел ли именно в этом целесообразность сам Каминский, или это было сделано по приказанию немцев, не знаю. У нас у многих сложилось такое мнение, что политическая работа совершенно не интересует Каминского, а поэтому он ей и не придает никакого значения.

Во всяком случае, скажу одно: политико-воспитательная работа в бригаде была поставлена отвратительно, вернее, ее совсем не было, и организацию партии, ее оформление Каминский все время тормозил»[248].

Из Лепеля 15 февраля 1944 г. отряды каминцев были передислоцированы в Дятлово (Западная Белоруссия, Гродненская область). Туда также прибыли несколько членов Народно-трудового союза (НТС). Один из них, Борис Башилов, так описал их работу: «Каминский давно хотел создать политическую организацию, идея которой зародилась еще у Воскобойника. Исполбюро НТС направило к нему инженера Хомутова, который сумел войти в доверие к Каминскому и уговорил его создать без согласия Гитлера — русскую национал-социалистическую партию. Каминский, которому в этот момент было уже все равно (дело происходило в Лепеле), одобрил план Хомутова. Хомутов разработал проект партийной программы (на самом деле, это было полное повторение программы НТС)»[249].

Анна Воскобойник отзывается о Хомутове весьма положительно (при этом следует напомнить, что это ее показания на следствии): «В том, что я активно переключилась на партийную работу, сыграло мое знакомство с Хомутовым. Хомутов произвел на меня самое лучшее впечатление. Энергичный, смелый, честный, идейный. Он и Бакшанский фактически являются членами ЦОКа, которые написали программу и устав партии, а Хомутову партия обязана и своим существованием, так как ни Мосин, ни Васюков, ни Бакшанский не смогли бы добиться того, чего сумел добиться Хомутов»[250].

В это время газета «Боевой путь» в статье «Наш комбриг», посвященной 45-летию Каминского, писала, что «Б.В. Каминский подхватил и довел до конца идею К.П. Воскобойника о создании Российской национальной партии… Дружными усилиями разработан Манифест, Программа и устав партии, отражающие чаяния широчайших масс русского народа как по эту, так и по ту сторону фронта»[251].

В июле 1944 г. Дятловское самоуправление, бригада, а совместно с ними и ЦОК НСТПР эвакуировались на территорию Германии. Процесс эвакуации продолжался около двух месяцев. Когда в сентябре того же года, уже после смерти Каминского, ЦОК собрался на германской территории, в городке Шемрац, где была расквартирована бригада, то для всех уже стал ясен вопрос о невозможности и ненужности продолжения партийной работы. Члены НСТПР оказались рассеяны по всей планете. Те, кто оказался в сфере досягаемости советских спецслужб, были арестованы.

4 октября 1945 г. Анна Колокольцева-Воскобойник была приговорена к 10 годам лишения свободы. Свою вину она полностью признала, заявив следующее: «Подводя теперь итоги работы партии, надо сказать следующее: партия стремилась подготовить людей, воспитанных в антибольшевистском духе. Партия стремилась выковать из людей активных борцов за свержение советской власти. Партия свою главную работу проводила в бригаде Каминского, бригада, которая вела активную борьбу с партизанами и участвовала в боях с регулярными частями Красной Армии. Бригада работала в полном контакте с немцами, она работала на немцев. Партия поддерживала бригаду, следовательно, и партия… работала на немцев.

Надо подчеркнуть, что для политической борьбы нет места в тот момент, когда Родина находится в состоянии войны, когда Родина в опасности, что один этот факт является уже изменой народу, так как он подрывает единение сил и работает на руку врага и еще большей изменой является то, когда союзником своим делает врага своей Родины»[252].

Анна Воскобойник дала и оценку собственной деятельности в годы войны: «Теперь постараюсь осветить то настроение, которое у меня и очень у многих было за все эти годы вплоть до моего ареста. Главным мотивом всех настроений этого периода была раздвоенность. Это двойственное отношение к немцам: как к врагам родины, русского народа и к союзникам против большевиков.

Но еще вначале, когда русский народ и советское правительство для меня были двумя различными полюсами, это явление не было столь болезненным, так как я считала, что все же это делается для народа.

Но когда ход событий все больше и больше стал доказывать, что этот русский народ и Советское Правительство по существу одно и то же, когда стало ясно, что несмотря на все трудности, на все жертвы, русский народ идет за Советским правительством, тогда часто начало казаться, что ты зашел в тупик и выхода из этого тупика нет.

Ведь когда перед собой и перед людьми ты оправдывала свое сотрудничество с немцами, сотрудничество в момент войны, то единственным оправданием для меня служило то, что так нужно для народа. Когда же это оправдание отпало, то оставался один голый факт: ты — изменник Родины. Это трудно сказать, еще труднее написать, а прожить — еще страшнее»[253].

Мне кажется, что такие слова не напишешь под угрозой «незаконных методов следствия». Не оправдывая реалий жизни советского сталинского общества, необходимо признать, что война с нацистской Германией была действительно Отечественной. И все те, кто был на стороне Гитлера, не могут называться честными людьми.

28 сентября 1990 г. Колокольцевой-Воскобойник Анне Вениаминовне в пересмотре приговора было отказано.

Сергей Дробязко

«Мне, как еврею, нечего было бороться за власовский манифест…»

Судьба особиста, или История начальника разведки РОНА «майора Костенко»

«Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным»

(Марк, 4, 22; Лука, 8, 17)

О человеке, известном исследователям отечественного коллаборационизма, как «майор Б.А. Костенко», до последнего времени имелась крайне скупая информация. И это несмотря на то, что он занимал далеко не последнюю должность в структурах русских вооруженных формирований на стороне Германии и приобрел репутацию храброго и авторитетного командира. Бывший офицер Красной армии, он возглавлял разведывательную службу одного из наиболее боеспособных и мотивированных в идейном отношении коллаборационистских соединений — Русской освободительной народной армии (РОНА), известной также как бригада Каминского, а после ее расформирования командовал разведывательным дивизионом 1-й пехотной дивизии РОА (Вооруженных Сил КОНР).

Во главе дивизиона он участвовал в бою против Красной армии на Одерском плацдарме в районе Фюрстенберга 13 апреля 1945 г., а затем отличился во время марша дивизии в Богемию и Пражского восстания. В Праге дивизия на свой страх и риск поддержала повстанцев и повернула оружие против немцев, тщетно надеясь заслужить тем самым расположение западных союзников. Когда надежды на представление политического убежища американцами рухнули, командир дивизии генерал С.К. Буняченко 12 мая распустил свое соединение, предоставив солдатам и офицерам право действовать по своему усмотрению. Тогда же Костенко, по свидетельству некоторых очевидцев, с группой бойцов дивизиона, откопав спрятанное оружие, ушел в горы, чтобы «дорого продать свою жизнь»[254]. Были даже слухи, что ему «удалось организовать бегство на запад не только себя и своей семьи, но и значительной части своих людей…»[255].

Несколько лет тому назад украинскому историку Я.Ю. Тинченко, работавшему в архиве Службы Безопасности Украины со следственными делами репрессированных командиров Красной армии, попалось в руки дело некоего Бориса Яковлевича Краснощекова. Этот человек оказался никем иным, как тем самым майором Костенко, который столь загадочно исчез в Западной Богемии в майские дни 1945 г. Тинченко любезно предоставил автору этих строк фотокопии документов дела, выразив надежду, что эта уникальная информация будет использована в новых работах по истории русских антисоветских формирований 1941–1945 гг. Это и побудило автора, хотя и с некоторым запозданием, все же подготовить небольшую статью, основанную на материалах следственного дела Краснощекова.

Сразу же следует оговориться, что находящиеся в нашем распоряжении документы не позволяют выстроить абсолютно достоверную картину событий, так как фигурант дела намеренно скрывал любую компрометирующую его информацию. В свою очередь, сотрудники военной контрразведки «Смерш», которые вели дело, не всегда имели возможность проверить сообщаемые им факты, к тому же они были связаны процессуальными нормами, требовавшими завершить расследование в жесткие сроки и передать его в суд военного трибунала. Однако, как бы то ни было, иными новыми материалами, которые могли бы пролить свет на историю Краснощекова-Костенко, мы пока не располагаем, а потому будем основываться главным образом на документах следственного дела, подвергая их при необходимости проверке и критическому анализу, путем сопоставления с другими источниками.

Но обо всем по порядку. В середине мая 1945 г. в районе чешского города Пльзень (нем. Пильзен) к начальнику отдела контрразведки «Смерш» одного из корпусов 38-й армии 4-го Украинского фронта подполковнику Симонову явилась группа власовцев из 1-й дивизии РОА, которые заявили о добровольном переходе на сторону Красной армии. Группу возглавлял человек, представившийся как Борис Яковлевич Краснощеков, 1912 года рождения, уроженец г. Чернобыль Киевской области, по национальности еврей, бывший член ВКП(б), имевший специальное звание лейтенант государственной безопасности. Все власовцы были направлены на пересыльный пункт № 49 для репатриируемых советских граждан. Поскольку они явились добровольно, органы контрразведки, очевидно, считали излишним до поры, до времени брать их под стражу, и Б.Я. Краснощеков отбыл 20 мая в этот пункт поездом без всякого сопровождения.

В тот же день Краснощеков написал собственноручные показания, в которых кратко осветил свою биографию до начала войны и службу в Красной армии в качестве старшего следователя особого отдела стрелковой дивизии. По его словам, в феврале 1942 г. он попал в окружение в составе 33-й армии генерала М.Г. Ефремова, воевал в партизанском отряде, причем даже командовал партизанской бригадой, в марте 1943 г. раненым был взят немцами в плен. Проведя восемь месяцев в варшавской тюрьме, Краснощеков был направлен в концлагерь Аушвиц, но сбежал по дороге, пользуясь помощью местного населения, к декабрю добрался до белорусского города Лепель, где установил связь с партизанами. По заданию начальника контрразведки Чашникской партизанской бригады генерал-майора Дубова (Ф.Ф. Дубровского) полковника Маркевича, в начале 1944 г. он был внедрен в штаб дислоцировавшейся в Лепеле Русской освободительной народной армии Б.В. Каминского, где под псевдонимом «Борис Александрович Костенко» в звании майора занял должность начальника разведывательного отдела. Работая на этой должности, он передавал штабу партизанской бригады сведения о дислокации немецких гарнизонов, об агентах, засылаемых на советскую сторону, и другую ценную информацию, получая от партизан указания, «чтобы не прекращал работу, а наоборот забирался бы выше, так как засылать нового человека тяжело». «Мне, — писал он, — говорили, что Родина не забудет меня, так как мне, как еврею, было тяжело работать»[256]. После расформирования РОНА осенью того же года и передачи части ее личного состава в 1-ю дивизию РОА майор Б.А. Костенко был назначен командиром разведывательного дивизиона. Находясь в РОА, свою работу в пользу Красной Армии не прекращал, воспитывал в солдатах ненависть к немцам, против которых в начале мая 1945 г. в Праге начал открытое выступление.

Через несколько дней Краснощекова и перешедших вместе с ним лиц перевели в приемный пункт № 1 для проверки и фильтрации, где с ними работали следователи отдела УКР «Смерш» 13-й армии. Повторив в собственноручных показаниях и на допросе 25 мая 1945 г. все то, о чем он сообщал ранее, Краснощеков просил поскорее разобрать его дело и «дать возможность дальше работать на пользу Родине»[257]. 6 июня он дал подробные письменные показания о своем поступлении в ряды РОНА, службе в разведотделе ее штаба, а затем в качестве командира разведдивизиона 1-й дивизии РОА, о помощи белорусским партизанам, деятельности по разложению власовской армии. Он говорил и писал о том, что его показания могут подтвердить перевербованные им офицеры и солдаты РОА, подчеркивал опасность для себя, как для еврея, работы в тылу врага, так как «если бы кто-нибудь в РОА или бригаде Каминского узнал бы, что я еврей, я, конечно, был бы расстрелян». «Я пошел выполнять задание Маркевича, — писал далее Краснощеков, — с целью — загладить то, что я находился в немецкой тюрьме, и этим искупить свою вину. Мне, как еврею, нечего было бы бороться за власовский манифест или за фашистскую Германию, в которой моя нация умертвлялась»[258].

Два дня спустя Краснощеков уже находился в спецлагере № 253, где его дело было поручено старшему следователю опергруппы «Смерш» данного лагеря майору В. Грыжину. Внезапно он изменил свои показания и рассказал о том, что попал в плен не в феврале 1943 г., как говорил ранее, а в марте 1942 г., в варшавской тюрьме сидел до июня 1943 г., после чего был направлен в Берлин, где также некоторое время содержался в тюрьме и допрашивался офицерами СД. Несмотря на то, что Краснощеков, по его словам, отказался сотрудничать с немецкой разведкой, он был переведен в лагерь, где действовала организация антисоветски настроенных офицеров Красной армии — «Политический центр борьбы с большевизмом» (ПЦБ), якобы для «политического перевоспитания». После ликвидации этой организации Краснощеков оставался в качестве переводчика при полковнике М.А. Меандрове (псевдоним «Соколов»), работал в штабе СД в Витебске, откуда и был переведен в Лепель в штаб РОНА.

Очевидно, эти перемены в показаниях были связаны с тем, что в распоряжении следствия оказались материалы проводившихся ранее (начиная с осени 1943 г.) допросов перебежчиков из ПЦБ и РОНА, называвших Краснощекова-Костенко в качестве одного из активных участников этих организаций. Таким образом, факты работы проверяемого на немецкие спецслужбы подтвердились, что позволяло обвинить его в измене Родине, в то время как деятельность в интересах партизан, не получала подтверждения. Наконец, бывшие сослуживцы Краснощекова по 1-й дивизии дали показания о том, что данные о его работе, направленной на разложение РОА, были согласованы с ними лишь непосредственно перед переходом на сторону Красной армии. В действительности же никакой работы, по их словам, не велось, деятельность же майора Костенко в РОНА и РОА была отмечена командованием этих формирований наградами. Нам не известно, прибегали ли сотрудники «Смерш» к мерам физического воздействия на проверяемых лиц, но, судя по протоколам, последние не выказывали ни малейшего упорства в отстаивании своих первоначальных показаний. Требование следователей изложить факты правдиво выполнялось неукоснительно.

Допросы в спецлагере № 253 завершились 23 июня 1945 г. В тот же день начальник отделения следственного отдела УКР «Смерш» Центральной группы войск майор Н. Дольников выписал следующие постановления: 1) на арест Б.Я. Краснощекова, как агента германской разведки, 2) об избрании меры пресечения (содержание под стражей) и 3) о принятии дела к производству и начале ведения следствия, а начальник опергруппы УКР «Смерш» лагеря № 253 капитан Пасечник — постановление о задержании до получения санкции на арест с содержанием в тюрьме города Дрезден. 7 июля 1945 г. майором Дольниковым было выписано постановление о предъявлении Краснощекову обвинения по статье 58-1 «б» (измена Родине со стороны военнослужащего) и в тот же день объявлено арестованному под расписку. К этому времени в распоряжении следствия имелось уже достаточно изобличающих материалов, и дальнейшие допросы обвиняемого носили в основном уточняющий характер, а также преследовали цель установления круга лиц, известных Краснощекову по его работе в ПЦБ, РОНА и РОА.

Борис Яковлевич Краснощеков родился 24 сентября 1912 г. в г. Чернобыль Киевской губернии в еврейской семье. Свое социальное происхождение он определял в анкете «из служащих». Можно допустить, что Борис Яковлевич приходился дальним родственником Александру Михайловичу (Абраму Моисеевичу) Краснощекову, деятелю социал-демократического движения, возглавлявшему в 1920–1921 гг. правительство и внешнеполитическое ведомство Дальневосточной республики (ДВР), расстрелянного в 1937 г., который также был уроженцем Чернобыля. Так, или иначе, но родство, если оно действительно имело место, было не столь близким, чтобы помешать началу карьеры Бориса в органах государственной безопасности.

Получив неполное среднее образование (7 классов), Б.Я. Краснощеков поступил в Киевское пехотное училище, которое он окончил в 1935 г., но затем по болезни был уволен из рядов Красной армии. Устроившись нормировщиком на Днепровский алюминиевый завод в Запорожье, он возглавил заводскую комсомольскую ячейку, а в 1939 г. по направлению партийной организации завода поступил в Могилевскую межкраевую школу НКВД (с февраля 1941 г. — НКГБ), которую окончил в марте 1941 г. со званием лейтенанта госбезопасности. К этому времени Борис успел обзавестись семьей: он женился на Ольге Филипповне Чарной, 1917 года рождения, которая родила ему дочь Людмилу. Семья проживала в Могилеве по месту учебы Бориса[259].

Первая служебная командировка новоиспеченного офицера госбезопасности была связана с большой работой по «очистке от вражеского элемента», которую органы НКВД — НКГБ проводили в недавно присоединенных Прибалтийских республиках. От Московского управления НКГБ Краснощеков был направлен в Вильно, где проработал вплоть до начала войны с Германией, внеся свой скромный вклад в проводившиеся в это время массовые депортации в Сибирь десятков тысяч жителей Литвы, чья благонадежность не внушала доверия новым властям. Тех, кого не успели депортировать до начала военных действий, расстреляли в тюрьмах. Извлечение их тел из тюремных подвалов было запечатлено потом немецкими фронтовыми кинооператорами как свидетельство преступлений сталинского режима. Надо полагать, что по долгу своей службы Краснощеков не мог остаться в стороне от этих убийств. В одной из своих автобиографий, он указывал, что начало войны застало его в г. Ломже Белостокской области, где он, по всей видимости, и принимал непосредственное участие в подобного рода мероприятиях.

Счастливо избежав окружения в Белостокском котле, Краснощеков приехал в Москву, где 6 июля 1941 г. получил назначение на должность старшего следователя в 5-ю Московскую стрелковую дивизию народного ополчения (Фрунзенского района). Его жена и дочь к тому времени вместе с другими семьями сотрудников органов госбезопасности были эвакуированы из Могилева в Омск, а Борис отбыл в летние лагеря дивизии, располагавшиеся в районе станции Внуково. По завершении формирования и базового обучения дивизия была переброшена в район д. Тишнево под Боровском, где 30 июля ополченцы приняли присягу. С этого момента 5-я дивизия вошла в состав 33-й армии Резервного фронта. Ко 2 августа она заняла рубеж Лужки — Дюки в районе Спас-Деменска, а 12–13 августа дивизии и ее полкам вручили боевые знамена. 26 сентября 1941 г., в соответствии с директивой заместителя народного комиссара обороны СССР от 19 сентября, все двенадцать московских дивизий народного ополчения были переформированы по штатам стрелковых дивизий военного времени и получили новые наименования. Так 5-я Московская стрелковая дивизия народного ополчения стала именоваться 113-й стрелковой дивизией.

Отвечая на вопросы следователя и в собственноручных показаниях, Б.Я. Краснощеков указывал, что в октябре 1941 г. он был переведен в 43-ю стрелковую дивизию той же 33-й армии на должность старшего следователя особого отдела. Однако, известно, что 43-я стрелковая дивизия Ленинградского военного округа на протяжении всей войны действовала сначала на Карельском перешейке, затем под Ленинградом и в Прибалтике, следовательно, Краснощеков не мог иметь к ней отношения. Скорее всего, ошибка в нумерации дивизии была вызвана особенностью написания от руки номера «113», который мог выглядеть как «43». Возможно также, путаница связана с тем, что после переименования 113-я стрелковая дивизия сначала входила в состав 43-й армии, ассоциируясь в памяти Краснощекова с номером последней. К сожалению, следователи даже не пытались каким-то образом прояснить для себя этот момент, очевидно, считая его малосущественным. В одном сделанном ими запросе на предоставление дополнительных материалов по делу Краснощекова указан правильный номер дивизии — 113[260], хотя на последующем делопроизводстве это уточнение никак не отразилось, и в обвинительном заключении, протоколе судебного заседания и приговоре фигурирует все та же 43-я стрелковая дивизия.

Последующие показания Краснощекова о времени и месте окружения дивизии противником содержат в себе основательную путаницу. В первых собственноручных показаниях, написанных 20 и 25 мая, а также на допросе 25 мая указан февраль 1942 г., затем, на допросе 8 июня — конец декабря 1941 г. — начало января 1942 г. В первом варианте показаний в качестве места окружения обозначен район юго-восточнее Серпухова (!), а во втором — район Полотняного завода юго-западнее (!) Калуги. Поскольку второй вариант показаний освещает обстоятельства более подробно, попытаемся путем сопоставления с материалами о боевом пути 113-й дивизии проанализировать сообщаемую информацию и дать ей объективную оценку. Приведем соответствующий отрывок из протокола допроса:

«Находясь на службе в должности ст[аршего] следователя особого отдела 43 стрелковой дивизии, 33 армии, во время боевых действий в конце декабря 1941 г. или в начале января 1942 г. — точно не помню, в районе Полотняного завода юго-западнее города Калуги[261], я в составе всей дивизии попал в окружение немецких войск. Вначале под командованием командира 43 стрелковой дивизии генерал-майора, по фамилии которого я сейчас не помню, пытались выйти из окружения в направлении города Москвы организованным порядком, но во время продвижения мы преследовались все время немцами, боеприпасы выходили, и дальнейшее совместное продвижение могло привести к большим потерям, поэтому было дано указание из окружения выходить отдельными группами, не на восток, а в направлении города Спас-Деменск[262]. Я в то время находился в группе 20 человек, которую возглавлял начальник особого отдела 43 стр[елковой] дивизии ст[арший] лейтенант госбезопасности Кузнецов… В пути следования в направлении Спас-Деменск, дней через семь после окружения, мы были в лесу обстреляны регулярными немецкими войсками, в результате чего вся наша группа была рассеяна. Я остался с Кузнецовым, двумя солдатами из взвода особого отдела и двумя солдатами комендантского взвода дивизии…»[263].

В данном отрывке обращают на себя внимание следующие два момента: 1) Спас-Деменск и Полотняный завод как основные географические пункты, связанные с окружением; 2) указание на звание командира стрелковой дивизии — генерал-майор. Если принять эти два утверждения как истинные, можно сделать вывод, что Краснощеков, скорее всего, рассказывал о первом окружении 113-й дивизии, которое имело место в начале Битвы за Москву — в октябре 1941 г. при образовании печально известного «вяземского котла». 43-я армия, в состав которой входила дивизия, выбиралась через боевые порядки наступавших на Вязьму войск немецкой 4-й танковой группы из района Спас-Деменска в направлении на Полотняный завод и далее на Малоярославец. Дивизией в это время командовал генерал-майор Иван Андреевич Пресняков, о котором известно, что 16 октября 1941 г., будучи раненым, он попал в плен, содержался в нескольких лагерях и в начале 1943 г. в Германии был расстрелян за антинемецкую агитацию. Возможно, короткое время нахождения Краснощекова в дивизии после присвоения ей нового номера и то, что в момент первого окружения она входила в состав не 33-й, а 43-й армии, как раз и объясняет возникшую путаницу. Таким образом, напрашивается вывод, что во время второго окружения 113-й дивизии в ходе Ржевско-Вяземской наступательной операции (январь — апрель 1942 г.) Краснощеков уже не служил в ее рядах, либо служил, но истинные обстоятельства, при которых он затем попал к партизанам, существенно отличаются от изложенных в показаниях.

О том, что же произошло на самом деле, можно только гадать. Либо Краснощекова просто подвела память, и он перепутал обстоятельства двух окружений, и его дальнейшие показания в общем и целом соответствуют действительности, либо он скрыл факты своего пленения, попытки сдачи в плен или даже перехода на сторону противника и сотрудничества с ним в качестве агента, внедренного в партизанское движение. В последнем случае все показания Краснощекова о событиях, происшедших с ним до лета 1943 г. являются сплошным вымыслом. К сожалению, никакими другими материалами, способными пролить свет на эти события, мы не располагаем. Посему нам придется вновь обратиться к показаниям Краснощекова, не забывая о том, что относиться к приводимым им фактам следует с величайшей осторожностью. Все дальнейшее изложение событий основано на показаниях подследственного, уточненных показаниями свидетелей и дополнительными материалами.

В конце января 1942 г. группа окруженцев из шести человек во главе со старшим лейтенантом госбезопасности Кузнецовым вышла в район Спас-Деменска, где встретилась с тремя партизанами, очевидно, отправлявшимися на выполнение некой поставленной им задачи. Не зная, поначалу, с какими людьми им приходится иметь дело, окруженцы представились военнопленными, отставшими от основной группы и ищущими дорогу в лагерь. Партизаны предложили им присоединиться к своему отряду, снабдили продуктами, и на следующий день на обратном пути взяли с собой. В отряде Кузнецова, Краснощекова и бывших с ними красноармейцев встретил командир с петлицами сержанта РККА, который отправил их отдыхать. Шесть дней спустя Кузнецов с Краснощековым, как командиры Красной армии, были переданы в десантный отряд майора Осипова, действовавший в 30 км от того отряда, где они оказались вначале. Чтобы сопроводить их на новое место, из отряда Осипова прибыли четыре человека, одетых в красноармейскую форму.

В течение трех дней особисты жили в землянке вместе с десантниками. За это время Кузнецов заболел и был отправлен в партизанский госпиталь, а затем эвакуирован самолетом на «большую землю». Краснощеков же через три дня был вызван к Осипову, которому подробно рассказал свою биографию и обстоятельства прихода к партизанам, а также сообщил о том, что является сотрудником особого отдела. «Ну, хорошо, — сказал Осипов, — будете сколачивать отряд, а сейчас можете идти отдыхать, и когда потребуется, тогда вызовем»[264]. Еще около шести дней Краснощеков томился вынужденным бездельем, а потом был вызван Осиповым, который сообщил, что в 30 км от места расположения десантной группы в 12 часов ночи самолет должен сбросить с парашютами груз (агитационные материалы, посвященные дню Красной армии) и радистку. Краснощекову было указано место выброски и поручено возглавить группу из 48 десантников для розыска и доставки сброшенного груза и радистки. Задание было выполнено: все материалы, сброшенные с самолета, доставлены в штаб, а радистка, как оказалось, в тот раз не была сброшена. Также, по словам Краснощекова, он с другими десантниками несколько раз выполнял задания разведывательного характера.

21 марта 1942 г. ему со взводом десантников было поручено заминировать железную дорогу в 5 км от станции Демидовка. Однако при выполнении задания десантники были обнаружены немецкой охраной, завязавшей с ними перестрелку, которая продолжалась до темноты. Не выполнив задания, Краснощеков со своим взводом возвратился к месту расположения десантной группы в 15 км от железной дороги, однако там уже никого не было, и взвод отправился по следам группы, надеясь разыскать ее. Пройдя несколько километров, десантники встретились с партизанским отрядом «Дяди Вани» и были представлены его командиру, который рассказал им, что он имеет задачу занять станцию Демидовка, чтобы захватить оружие. Краснощеков решил присоединиться к ним со своим взводом, преследуя цель, «во-первых, участвуя в боях против немцев, завоевать доверие Осипова, и, во-вторых, — искупить вину по невыполнению своего задания по взрыву железной дороги»[265]. 23 марта 1942 г. в 3 часа утра отряд «Дяди Вани» со взводом Краснощекова начал наступление на станцию Демидовка, которое было немцами отбито. В бою Краснощеков получил два ранения: штыковое в грудь и пулевое в левую руку, и ранним утром следующего дня в бесчувственном состоянии был взят немцами в плен, очнувшись в деревянном бараке на окраине станции. Вместе с ним было пленено около 20 партизан.

Из Демидовки пленных отправили в Смоленск, где Краснощекова поместили под стражу при лагере военнопленных на Краснинском шоссе. Здесь он пробыл примерно месяц, пока выздоравливал после ранений, и за это время один раз (26 апреля 1942 г.) вызывался на допрос, когда сообщил о себе установочные данные, изменив при этом отчество на «Александрович», год рождения на 1914-й, скрыв факт своей принадлежности к госбезопасности, но назвавшись помощником начальника разведотдела штаба дивизии. Последнее вызвало интерес к личности Краснощекова со стороны немецких спецслужб, и несколько дней спустя через Брест-Литовск он был направлен в Варшаву в управление Службы безопасности СД. Здесь его вначале поместили в одиночную камеру при СД, продержав там два дня, очевидно, в целях карантина, а 2 мая 1942 г. перевели в тюрьму «Павьяк». В своих показаниях Краснощеков утверждал, что содержался в этой тюрьме 14 месяцев — до июля 1943 г., однако более вероятно, что этот срок следует отсчитывать с момента его пленения (24 марта 1942 г.), в противном случае выстраиваемая хронология противоречит объективным фактам. Так, Краснощеков свидетельствует о том, что в офицерском лагере в деревне Нидерлибке, где действовал «Политический центр борьбы с большевизмом», он оказался еще до ликвидации немцами этой организации, что в действительности произошло в начале июня 1943 г. Следовательно, показания Краснощекова о его пребывании в немецких тюрьмах — в Варшаве, а затем в Берлине, можно принимать лишь с соответствующей хронологической поправкой, конечно, если только они не являются полным вымыслом.