Элегия для лосёнка

до города

в нашем поезде из стекла и слов

Чушь, подумал он, — а впрочем, неважно. Радость от слов наполняла жилы, как водка. Жаль, не сработало…

Очертания семени размылись. Оно вспыхнуло белой пламенной сферой. В лицо пахнуло жаром. Во все стороны протянулись яркие щупальца, высасывая углерод и металл из рельсов и деревьев, и заплясали, как электрические дуги, чертя в воздухе линии и поверхности.

И перед Косоненом стоял поезд.

Прозрачный, со стенами не толще листа бумаги и с хрупкими на вид колёсами, словно выдутый стеклодувом. Мультяшный очерк паровоза с одним вагоном, внутри которого — ажурные, будто из паутины сотканные сиденья. Всё точно так, как вообразил Косонен.

Он забрался внутрь, опасаясь, что сооруженьице зашатается под его весом, но опасался напрасно. На полу вагона невинно лежало семя. Косонен бережно его подобрал, вынес наружу и закопал в снегу. Воткнул рядом лыжи и лыжные палки. Потом взял рюкзак, снова забрался в вагон и уселся в одно из тончайших ажурных сидений. Поезд, как ждал, плавно тронулся. Рельсы зашептались, но Косонен не мог разобрать слов.

Мимо скользил темнеющий лес. Руки и ноги были налиты дневной усталостью. Воспоминания о снеге под лыжами примешивались к движению поезда, и скоро Косонен уже спал.

* * *

Когда он проснулся, было темно. На горизонте, как грозовая туча, янтарным светом горел файрвол.

Поезд прибавил ход. Тёмный лес проносился снаружи размытым пятном, а шёпот рельсов превратился в стаккато. Косонен сглотнул. В несколько минут поезд съел оставшееся расстояние. Файрвол, туманный купол, желтовато светился изнутри. Под ним неясно означался город. Здания, казалось, движутся, — тени марионеток в руках гиганта.

И вот впереди пылающая завеса, непроницаемая стена из сумерек и янтаря. Косонен вцепился в сиденье.

— Тормози!

Поезд не услышал, он вломился прямо в файрвол. Страшно тряхнуло. Вспыхнул свет. Косонена приподняло с сиденья.

Он словно тонул — но не в воде, а в необозримом море янтарного света. Свет, свет и пустота. Кожу щипало. Не вдруг Косонен сообразил, что не дышит.

Суровый голос сказал:

Людям здесь не место. Закрыто. Воспрещено. Возвращайся.

— У меня поручение, — возразил Косонен. Эха не было. — От твоих создателей. Тебе приказано меня впустить.

Он закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыл третий подарок Марьи — число. Память у Косонена была дырявая, но прикосновение Марьи, как перо с кислотой вместо чернил, выжгло это число в голове. Он зачитал одну за одной бесконечные цифры.

Входи, разрешил файрвол. Но выйдет только человеческое.

Снова поезд, снова скорость — болезненно чёткие и настоящие, как порез бумагой. Сумеречное свечение файрвола никуда не делось, но над рельсами вместо леса нависали, глядя пустыми окнами, тёмные здания.

Руки чесались. Они были чисты, как и одежда. Ни крупицы грязи. Кожа розовая и горит, словно Косонен только что из сауны.

Наконец поезд сбавил ход и встал в тёмной пасти вокзала. Город.

* * *

Город был лесом из металла, бетона и металла, и весь он дышал и гудел. Воздух пах озоном. Фасады зданий вокруг площади перед станцией казались знакомыми, лишь дёргала неуловимая неправильность. Краем глаза Косонен видел: здания движутся, ворочаются во сне, как звери с каменной шкурой. Признаков жизни не наблюдалось — только любопытная стая голубей прыгала по ступенькам. Глаза голубей сияли сапфирами.

Остановился автобус, полный безликих людей, похожих на манекенов для краш-теста. Они сидели неестественно неподвижно. Косонен не стал садиться и направился через площадь к проспекту: откуда-то ведь надо начинать поиски. Искра светится, сказала Марья. Захочешь — не пропустишь.

На парковке лежала на боку разбитая машина, вся в белом голубином помёте, со смятым, что твоя пивная банка, капотом. Но когда Косонен проходил мимо, двигатель взвыл, и капот откинулся. Из моторного отсека, шипя, выметнулась связка щупалец.

Он побежал. Зверь-машина перекатилась на все четыре колеса. На другую сторону, где узкие улочки — там ей не проехать! Он бешено работал ногами, в животе сосало.

Арбалет больно бил по спине, и Косонен с трудом перекинул его на грудь.

Зверь надменно пронёсся мимо, развернулся и рванул на Косонена, выпуская из светящегося рта-двигателя расходящийся пучок змей-щупалец.

Он неловко вздел болт, выпустил. Арбалет ударил в плечо. Стрела отскочила от лобового стекла, но зверь растерялся, и Косонен успел отпрыгнуть. Он рыбкой нырнул в сторону, больно шмякнулся о мостовую и перекатился.

— Ну кто-нибудь, перкеле, — выругался он в бессильной злости и, задыхаясь, встал. Зверь медленно пятился, рыча двигателем. Пахло жжёной резиной. Ещё посмотрим, кто кого заборет, пришла безумная мысль. Он развёл руки в стороны, отказываясь убегать. Последнее стихотворение, вот…

Перед зверем, плеснув крыльями, приземлилось что-то. Голубь. Косонен и чудище уставились на него. Он проворковал и взорвался.

Звук ударил в барабанные перепонки. После ослепительной вспышки мир на миг стал чёрным. Косонен обнаружил, что лежит. В ушах звенело. Рюкзак под ним больно впивался в спину. Искорёженные до неузнаваемости останки чудища догорали метрах в десяти.

Рядом, склёвывая металлические осколки, топтался ещё голубь. Он поднял голову и моргнул. В сапфировых глазах отразилось пламя, и он взвился в небо, оставив после себя крохотную белую каплю.

* * *

Проспект был пуст. Косонен держался поближе к узким переулкам и дверным проёмам: а вдруг здесь есть другие такие существа? Между зданий свет файрвола поблек, в окнах танцевали странные огни.

Он вдруг осознал, что голоден как волк. Ел последний раз ещё в полдень, да и дорога со схваткой сказались. Найдя пустое, безопасное с виду кафе на углу, он поставил на столик походную плитку и вскипятил воды. Взять с собой удалось только консервированный суп и сушёную лосятину, но урчащий желудок не привередничал. Запах еды притупил бдительность.

— Это мои владения, — сказал голос. Косонен подпрыгнул и потянулся к арбалету.

В дверях стояла сгорбленная фигура, похожая на тролля в лохмотьях. На лице тролля, обрамлённом спутанными волосами и бородой, блестели пот и грязь. Рыхлую кожу усеивали крохотные сапфировые наросты-оспинки. Можно было подумать, что жизнь в лесу сделает Косонена невосприимчивым к человеческим запахам, но от незнакомца так воняло едким потом и прокисшей выпивкой, что потянуло блевать.

Незнакомец вошёл и сел за соседний столик.

— Но это ничего, — дружелюбно продолжил он. — Посетители нынче редки. Надо быть поприветливее. Саатана! Что это у тебя — суп «Блабанд»?

— Могу угостить, — осторожно сказал Косонен. За эти годы он встречал других оставшихся, но обычно их избегал. У всех были свои причины не вознестись, а общего — мало.

— Спасибо. Это по-соседски. Кстати, меня зовут Пера.

Тролль протянул руку.

Косонен с опаской её пожал. Под кожей Перы ощущались странные колкие вкрапления. Словно сжимаешь перчатку, полную стеклянной крошки.

— Косонен. Ты здесь живёшь?

— О, не здесь. Не в центре. Сюда я хожу воровать из зданий. Но они, гады, не в меру поумнели — а жадные какие, страсть. Даже супа давно уже не находил. Универмаг «Стокманн» вчера меня чуть не съел. Несладко тут приходится. — Пера тряхнул головой. — Но лучше здесь, чем снаружи.

В его глазах пряталась хитреца. «Почему ты остался здесь — по своему выбору? Или потому, что файрвол уже тебя не выпустит?» — подумал Косонен.

— Не боишься чумных богов, значит? — Он протянул одну из разогретых жестянок с супом. Горожанин опрокинул её в себя. К букету его запахов добавился запах минестроне.

— А чего их бояться? Они все того, мертвы.

Косонен поразился.

— Откуда ты знаешь?

— Голуби рассказали.

— Голуби?

Пера полез в карман драного пальто и бережно вытащил голубя. У него были сапфировые клюв и глаза и перья с голубым отливом. Он забился в ладонях, трепеща крыльями.

— Мои маленькие друзья. Ты их уже встречал.

— Да, — согласился Косонен. — Это ты прислал того, который взорвал чудище?

— Соседей надо выручать, верно? Не стоит благодарности. Отличный суп.

— И что они сказали о чумных богах?

Пера широко и щербато осклабился.

— Когда богов заперли здесь, началась война. Силы на всех не хватает, знаешь ли. Должен был остаться только один, как в «Горце». Голуби порой показывают картинки. Кровавое месиво. Взрывы. Наниты, пожирающие людей. Но в конце концов все боги погибли. Все до единого. Теперь это моя песочница.

Значит, Эса тоже погиб. Чувство потери кольнуло удивительно остро — даже сейчас. Впрочем, так лучше. Он сглотнул. Сначала работа. Не время горевать. Вернусь — напишу об этом стихи. И расскажу Марье.

— Ясно. Я тоже охочусь. Могут твои… друзья найти кое-что? Оно светится. Помоги мне, и весь суп твой. И лосятина. А потом будет ещё. Как тебе предложение?

— Голуби найдут что угодно. — Пера облизнул губы.

* * *

Говорящий с голубями шёл сквозь городской лабиринт, как по своему дому. Над головой кружила туча химерических птиц. То и дело голубь опускался на его плечо и касался уха клювом, словно шепча.

— Лучше поспешить, — сказал Пера. — Ночами ещё ничего, но днём дома молодеют и начинают думать.

Косонен не понимал, где находится. В те давние, ещё человеческие времена город был другим. Вроде как где-то поблизости старый собор? Нельзя было сказать точно. Изменившиеся переплетённые улицы походили на вены гигантского зверя. Некоторые здания укрывала чёрная, вроде нефтяной плёнка, по которой порой проходило волнение. Другие срослись вместе в органические с виду структуры из кирпича и бетона и перегородили улицы, вздыбили тротуары.

— Уже близко, — сказал Пера. — Они его видели. Светится, как «светильник Джека» — так они говорят.

Он хихикнул. Янтарный свет файрвола становился ярче и горячее. Косонену пришлось снять старый свитер.

Они прошли мимо офисного здания, что превратилось в спящее лицо — бесполое лицо истукана с острова Пасхи. Эта часть города была оживлённее. С подоконников глядели холёные сапфироглазые кошки. Улицу пересекла лиса. Она блеснула глазами на идущих и нырнула в канализацию.

Они завернули за угол — в угловой витрине танцевали друг с другом манекены, одетые по моде десятилетней давности — и увидели собор.

Он чудовищно вырос, вознёсся над окружающими зданиями — этакий муравейник с шестиугольными дверьми в тёмно-красном кирпиче. И муравейник этот кишел жизнью. Кошки с сапфирными когтями цеплялись к его стенам, подобно лоснящимся гаргульям. Вокруг башенок увивались плотные стаи голубей. Орды крыс с лазурными хвостами вбегали в открытые широкие двери и выбегали из них, как боевые подразделения на задании. Воздух верещал, как включенная дрель, от густых чёрных туч насекомых — чёрного дыхания гиганта.

— Юмалаута, — выругался Косонен. — Оно упало здесь?

— Вообще-то нет. Просто я должен был привести тебя сюда.

— Что?

— Прости. Я соврал. Всё было как в «Горце»: один выжил. И он хочет с тобой встретиться.

Косонен растерянно уставился на Перу. Плечи и руки того серым трепещущим плащом обсели голуби. Они вцепились острыми когтями в лохмотья, волосы, даже кожу — и бешено забили крыльями. Пера взлетел.

— Ничего личного, просто он предложил более выгодную сделку. Спасибо за суп! — прокричал он и уже через миг был высоко в небе чёрным лоскутком.

Земля вздрогнула. Косонен упал на колени. Окна-глаза, смотрящие на улицу, зажглись ярко и зло.

Далеко он не убежал. Пальцы города, голуби и насекомые, накрыли гудящим облаком. Десяток химерических крыс вцепился в голову. Их механические сердца тоже гудели. Что-то острое прокусило кость. Полыхнула, как лесной пожар, боль, и Косонен вскрикнул.

Город заговорил. Его слова слагались из громовых раскатов, дрожи земли и вздохов зданий. Слова медленные, выжатые из камня.

Папа, сказал город.

* * *

Боль прошла. Косонен услышал нежный плеск волн, в лицо подуло тёплым ветерком.

Он открыл глаза.

— Привет, папа, — сказал Эса.

Они сидели на причале возле дачи, укутанные в полотенца, распаренные после сауны. Был вечер. Тянуло холодком: финское лето ненавязчиво напоминало, что ничто не вечно. Над голубоватыми верхушками деревьев висело солнце. В спокойном озере плавали жидкие отражения.

— Я подумал, что тебе здесь понравится, — сказал Эса.

Таким Косонен его и помнил: бледный тощий мальчик с выпирающими рёбрами, длинные руки сложены на коленях, на лбу мокрые волосы. Но глаза… глаза, чёрные сферы из металла и камня, были глазами города.

— Мне нравится. Но я не могу остаться.

— Почему?

— Мне надо кое-что сделать.

— Мы не виделись целую вечность. Сауна теплая. В озере охлаждается пиво. Куда спешить?

— Я должен тебя страшиться, — сказал Косонен. — Ты убивал людей. Пока тебя не заперли здесь.

— Ты не знаешь, что это такое, — возразил Эса. — Чума делает для тебя всё. Даёт всё, что бы ты ни захотел. Что захочешь только завтра. Делает мир мягким. И рвёт его порой на части тебе в угоду. Мелькнёт тень мысли — и что-то ломается. И с этим ничего, ничего не поделать.

Мальчик закрыл глаза.

— Ты тоже чего-то хочешь. Я знаю. Вот почему ты здесь. Хочешь вернуть свои бесценные слова?

Косонен промолчал.