Дар. 12 ключей к внутреннему освобождению и обретению себя

В горле пересохло. Бешено колотилось сердце. В колледже Кэролайн проходила курс самообороны и сейчас судорожно подбирала нужные слова, которые обычно учат произносить, если кто-то нападет на вас. Обращаться к нему по имени. Обязательно вспомнить о семье. Она не переставая говорила, каким-то образом сохраняя уверенный и спокойный голос, — о родителях Майкла, детях, отдыхе с семьей, о любимых им местах для рыбалки.

— Ладно, не буду тебя насиловать, — наконец сказал он.

Его голос звучал так бесцеремонно и небрежно, как будто он говорил: «Пожалуй, я все-таки откажусь от кофе».

Но он продолжал держать пистолет у ее головы. Она не видела его лица. Он под кайфом? Что ему нужно? Похоже, он все спланировал заранее, зная, что она будет дома одна. Неужели он собирается их грабить?

— Бери все что хочешь, — сказала она. — Ты знаешь, где что лежит. Забирай, бери все.

— Ну да. Так я и сделаю.

Она почувствовала какое-то движение с его стороны, будто он собирался отойти от нее. Затем он снова замер, сильно прижав ствол к ее голове.

— Не знаю и зачем я это делаю, — сказал он.

И комнату наполнил какой-то странный звук — голова Кэролайн взорвалась от обжигающей боли, в висках сильно запульсировала кровь.

Следующее, что Кэролайн могла помнить, — как она начала приходить в себя. Она не знала, как долго лежала без сознания на кухонном полу. Ничего не видела — вокруг одна темнота. Пробовала встать, но поскольку лежала в луже крови, то скользила в ней, теряла равновесие и снова валилась на пол. Она услышала шаги на подвальной лестнице.

— Майкл?! Помоги мне!

Кэролайн позвала его рефлекторно — понятно, что молить о помощи человека, только что стрелявшего в нее, не было никакого смысла. Но все-таки он был членом семьи. Да и просить больше было некого.

— Майкл?! — снова позвала она.

Раздался новый выстрел. Вторая пуля вошла ей в затылок.

На этот раз она не теряла сознания. Но притворилась мертвой. Кэролайн лежала на полу, стараясь не дышать. Слышала, как Майкл ходит по дому. Она ждала и ждала, и ее тело лежало совершенно неподвижно. Хлопнула задняя дверь. Кэролайн продолжала лежать на полу. Возможно, он решил ее проверить, обмануть, дождаться, когда она встанет, чтобы выстрелить в нее снова. Сильнее боли, сильнее страха в ней была ярость. Как он посмел сделать с ней такое? Как он мог оставить ее лежать умирающей, чтобы дети нашли ее такой, вернувшись из школы? Будь она проклята, если позволит себе умереть, не сказав никому, кто это сотворил с ней. Она сделает все, чтобы его взяли под стражу, прежде чем он навредит кому-то еще.

В конце концов в доме воцарилась полная тишина. Она открыла глаза, но ничего не видела. Пули повредили что-то в ее мозгу или задели зрительный нерв. Кое-как она проползла через кухню и подтянулась к столу, попробовав на ощупь найти телефон. Она нашла трубку, но, когда попыталась поднять ее, та все время выскальзывала из рук. Ей все-таки удалось удержать ее, и тут Кэролайн поняла, что не сможет увидеть цифры и набрать номер. Она стала тыкать наугад, уронила телефон, подняла, попробовала еще раз. Но ничего не получалось.

Кэролайн сдалась и медленно поползла, не зная куда, не в состоянии думать, что ей делать. Время от времени она видела свет сквозь пелену слепоты и в конце концов, ориентируясь на эти проблески, смогла добраться до входной двери и выбраться наружу. Их дом стоял на очень большом участке, и вряд ли даже ближайшие соседи могли услышать ее крики. Ей придется ползти дальше за помощью. Она проползла вдоль подъездной дороги и двинулась дальше по дороге на своем участке, не переставая кричать. Кэролайн поняла, что кто-то ее заметил, когда услышала душераздирающий женский вопль — кричали, как в фильмах ужасов. Вскоре прибежали люди. Кто-то крикнул, чтобы вызвали скорую. Она различала голоса соседей, но те, похоже, не понимали, кто перед ними. Кэролайн поняла, что лицо было слишком изуродовано и разорвано, поэтому ее никто не узнавал. Она быстро заговорила, выпаливая детали: полное имя Майкла, цвет его машины, примерное время, когда он пришел к ней домой, — все, что только могла вспомнить. Возможно, другого шанса не будет.

— Позвоните родным моего мужа, — задыхаясь, сказала она. — Пусть убедятся, что мальчики в школе и с ними все в порядке. Скажите Тому и мальчикам, что я их люблю.

Позже Кэролайн узнала, что и ее родители, и родители мужа, и ее пасынки — все приходили в больницу с ней прощаться. Узнала, что ее свекор вызвал католического священника, а ее мать привела англиканского. Узнала, что католический священник провел отпевание.

Недели спустя, когда Кэролайн уже жила в доме свекрови, где восстанавливалась после операции, он навестил ее.

— Никогда не видел тех, кто вернулся, — сказал ей католический священник.

— Откуда я вернулась? — спросила она.

— Дорогая моя, вы уже практически умерли на операционном столе.

И правда, это настоящее чудо, что Кэролайн выжила.

Но те, кто пережил травму и начал новую жизнь, знают, что остаться в живых — это лишь выиграть первую битву.

Насилие оставляет длинный и страшный след. Кэролайн обратилась ко мне за помощью за пару месяцев до условно-досрочного освобождения Майкла. Прошло почти шестнадцать лет, как он стрелял в нее, но психологические раны были еще свежи.

— По телевизору нам показывают разные истории, как какой-нибудь человек, получивший травму, возвращается домой, — говорит она мне. — И люди окружают его заботой: «Мы отвезем его домой, сделаем так, чтобы он был в безопасности, чтобы жил дальше». А я, когда вижу такой сюжет, смотрю на мужа и говорю: «Если бы они могли знать…» Только из-за того, что ты выжил, только потому, что возвращаешься домой, — жизнь не становится сразу лучше, как по волшебству. Каждому, кто перенес травму, предстоит пройти еще долгий путь.

У Кэролайн — как и у меня — некоторые остаточные последствия травмы имеют физиологический характер. Когда у нее спал отек мозга, полная слепота постепенно отступила, но по-прежнему наблюдаются нарушения верхнего, нижнего и периферического зрения. Она плохо слышит. Нарушена иннервация[1] предплечий и кистей рук. Когда она нервничает, ее мозг и тело как будто не сообщаются. Иногда она не чувствует ни нижних, ни верхних конечностей и не владеет ими.

Преступление сказалось на моральном здоровье ее семьи и всего сообщества в их районе. И семья Кэролайн, и их соседи были вынуждены столкнуться с фактом, что зло совершено близким человеком, родственником, соседом, другом, — это повлекло сильнейший кризис доверия, от которого пострадали все. Долгое время младший пасынок Кэролайн, которому было восемь, когда случилось несчастье, не оставлял ее одну в комнате. Каждый раз она пыталась убедить его пойти к братьям или остальным членам семьи, но он отвечал: «Нет, я останусь с тобой. Я знаю, ты не любишь быть одна». Когда она уже могла ходить, водить и обрела некоторую независимость, ее стал опекать старший пасынок: он везде сопровождал ее, окружал заботой, следил, чтобы она не ушиблась. Средний пасынок, опасаясь, что причинит ей боль, еще долго боялся обнимать ее и даже прикасаться к ней.

Кэролайн рассказывала, что, в то время как некоторые друзья и близкие, помогая ей справляться с травмой, проявляли чрезмерную заботливость, другие, напротив, старались преуменьшить значимость случившегося.

— Людям часто становится неловко об этом узнавать, — объясняла она. — Они не хотят об этом говорить. Они думают, что если не будут упоминать о страшном, то оно быстрее забудется. Все уже в прошлом, все уже сделано, и надо жить дальше. Знаете, как они называют то, что случилось со мной? Это для них «несчастный случай». Но я не наткнулась на пистолет, и он не выстрелил сам, случайно! Люди просто избегают оперировать такими понятиями, как «преступление» и «стрельба».

Даже свекор Кэролайн и дядя Майкла — человек, видевший, в каком она была состоянии сразу после ранений; человек, взявший в свой дом на три-четыре месяца всю семью сына и опекавший невестку, когда она не могла ничего делать самостоятельно, — даже он заявил соседям и знакомым: «Она вернулась к нормальной жизни, она уже стопроцентно в норме».

— Серьезно? В норме? Ты что, издеваешься? — отреагировала Кэролайн с горькой усмешкой.

Однако свекор сам верил своим словам, и эта вера поддерживала его.

Сейчас, конечно, во многом жизнь наладилась. Мальчики стали мужчинами, женились, у них появились свои дети. Кэролайн и ее муж живут в США. Они спрятались от мести Майкла в другой стране, их защищает, как они думают, государственная граница. Действительно, шансы выследить их и свести с ними счеты за то, что Кэролайн свидетельствовала против него, у Майкла ничтожны — они почти невероятны. Но страх, ее страх, никуда не делся.

— Он был членом нашей семьи, — объясняла мне Кэролайн. — Он жил в нашем доме. Мы во всем ему доверяли. А последнее, что я от него услышала: «Не знаю и зачем я это делаю»?! Если он — член семьи — не знал, почему убивает жену своего брата, то где гарантия, что не придет кто-то другой и не захочет — просто так, без всякой причины — причинить мне боль?

По словам Кэролайн, она до сих пор живет в постоянном страхе и ожидании, что кто-то завершит начатое Майклом. Не выходит на улицу, не ухаживает за садом, так как боится, что к ней могут подойти незаметно сзади, — хотя раньше очень любила гулять и заниматься цветами. Даже в собственном доме Кэролайн всегда настороже, она не передвигается по нему без тревожной кнопки — на нее быстро жмешь, когда кто-то вламывается в твое жилье. Жизнь останавливается, если Кэролайн случайно где-то ее забывает, — она всегда должна держать эту кнопку при себе.

— Какое-то время я пыталась жить в том доме, где он в меня стрелял, — рассказывает она. — Я и мысли допустить не могла, что позволю ему отнять у меня мой дом. Я собиралась вернуться в него.

Но было слишком страшно и больно жить там, где она чуть не погибла. Они уехали далеко — в благополучное и дружелюбное место на юге США; они живут рядом с красивым озером, где по выходным катаются на лодке. И даже сейчас она живет в страхе.

— Шестнадцать лет существовать в таком состоянии — это не жизнь, — сказала она.

Она чувствовала себя пленницей прошлого и отчаянно хотела освободиться.

Пока мы беседовали, я успела разглядеть в ней человека полного любви, силы и решимости. Для себя я отметила, что выстраиваются четыре схемы поведения, удерживающие Кэролайн в прошлом, в плену ее страха.

Прежде всего она растрачивала много энергии, пытаясь изменить свои чувства, то есть убеждала себя чувствовать совсем не то, что испытывала на самом деле.

— Я везунчик, — заявила она. — Меня судьба хранит, я знаю! Я жива. Меня окружают любящие люди.

— Да! — говорю я. — Все так. Но не пытайтесь подбадривать себя искусственно, когда вам грустно. Не поможет. Вы лишь начнете обвинять себя, что вам не становится так хорошо, как должно быть. Попробуйте вместо этого другое. Примите свои чувства. Горечь. Страх. Печаль. Просто признайте свое право так чувствовать. И хватит думать о чужом мнении. Перестаньте заботиться о том, одобряет вас кто-то или нет. Люди, даже самые близкие, не проживут за вас вашу жизнь. И чувствовать за вас они тоже не могут.

Помимо того что Кэролайн подавляла в себе печаль и страх, убеждая себя, что не испытывает их, она пыталась оградить от своих переживаний и всех окружающих. Люди, которые нас любят, желают для нас лучшего. Они не хотят, чтобы мы страдали. Именно поэтому всегда есть соблазн показывать им ту версию себя, которую они хотят видеть. Но когда мы отрицаем или преуменьшаем свои чувства, они возвращаются бумерангом.

Кэролайн рассказала, что после того, как в нее стреляли, они с мужем завели собаку. И все годы у них обязательно жили собаки — одна за другой. Но когда умер их последний пес, муж сказал, что ему нужно время, прежде чем они возьмут нового щенка. Он не понимал, что для Кэролайн было необходимо присутствие собаки в доме, — это давало ей чувство уверенности и обеспечивало ее безопасность.

— Я так злилась. Но не могла ему об этом сказать. Логично было бы объяснить: «Я боюсь оставаться одна, без собаки». Но я этого не сделала. Думаю, он бы понял, но я не хотела, чтобы он знал, что у меня страх все еще так силен. Не знаю почему.

Я сказала ей, что так она оберегала его от беспокойства. От чувства вины. Но, не подпуская его к своим проблемам, она обделяла его. Отказывала ему в возможности защитить ее.

Кэролайн сказала, что так же поступала с пасынками.

— Думаю, они не догадывались, в какой я оказалась ловушке. Я старалась не показывать им этого.

— Но вы живете во лжи. В собственной семье вы не можете быть самой собой. Вы лишаете себя возможности быть свободной. И своих родных тоже. Ваша линия поведения и то, как вы боретесь со своими сложными эмоциями, стали новой проблемой.

Ограждая близких людей от своих переживаний, Кэролайн таким образом избегала нести за них ответственность.

И пока страх продолжал брать верх над ней, она наделяла Майкла и связанное с ним прошлое слишком большой властью.

— Мы с мужем были женаты всего три года, как это случилось, — рассказывала она. — Мы только-только становились семьей, его ребята уже принимали меня как свою новую мать, впереди была новая прекрасная жизнь. И Майкл все отнял.

Ее подбородок напрягся. Она сжала руки в кулаки.

— Отнял?

— Он напал на меня. Пришел ко мне в дом с пистолетом. Всадил мне в голову две пули и бросил умирать.

— Да, у него было оружие. Да, вы сделали то, что и должны были сделать, чтобы выжить. Но никто не может отнять ваш внутренний мир и вашу ответственность за себя. Зачем вы наделяете этого человека такой властью над собой?

Кэролайн стала жертвой чудовищного преступления. И жертвой ее сделали самым безжалостным и жестоким образом. Она имела полное право чувствовать что угодно по этому поводу: гнев, злость, страх, скорбь. Майкл едва не лишил ее жизни. Но произошло это шестнадцать лет назад. Даже когда его выпустили условно-досрочно, он представлял собой лишь весьма отдаленную угрозу, поскольку их разделяла государственная граница, у него не было права на выезд и в любом случае он не смог бы ее найти. И тем не менее Кэролайн, прочно укоренив его в своем сознании, тратила на мысли о нем уйму сил. Пора было избавляться от этого. Пора было проявить свой гнев и выплеснуть его вон из себя, чтобы он перестал наконец отравлять ее душу и ее жизнь.

Я попросила ее мысленно посадить Майкла на стул, связать его и начать избивать. И обязательно орать на него, выкрикивая что-то вроде «Как ты мог так со мной поступить?!». Распалить свой гнев и дать ему выход. Прокричать его.

Кэролайн сказала, что очень боится это делать.

— В своей жизни вы уже усвоили, что такое страх. Хотя, когда появились на свет, понятия о нем не имели. Не позволяйте страху захватить ваш мир. Любовь и страх не могут уживаться. Хватит! На жизнь в страхе у вас нет времени.

— Если я дам волю своей злости и начну бить его от души, то даже от стула, на котором он сидит, ничего не останется.

— Он был больным человеком. У больных людей больное сознание. И как долго вы намерены терпеть, чтобы такой человек навязывал вам условия вашей жизни? Выбор за вами.

— Не хочу больше бояться, не хочу больше испытывать такую грусть, — сказала она. — Мне одиноко. Я от всего спряталась, не завожу новых друзей, не начинаю новых дел. Чувствую себя запертой в самой себе. Лицо всегда замкнуто, с единственным выражением тревоги и вечно поджатыми губами. Все время нахожусь в напряжении. Подозреваю, что мой муж хотел бы вернуть ту счастливую женщину, на которой когда-то женился. И я сама хотела бы стать той счастливой женщиной, которую он тогда выбрал в жены!

Совсем не обязательно, что мы пытаемся избавиться только от неприятных и болезненных чувств. Бывает, мы избегаем и добрых чувств. Мы закрываемся от страсти, удовольствия, счастья. Когда из нас делают жертву, мы, какой-то частичкой разума, начинаем отождествлять себя со своим мучителем и порой относимся к самим себе с не меньшей жестокостью, чем он поступил с нами. Мы неумолимо караем себя за совершенное над нами зло, отказывая себе во всех проявлениях доброго и хорошего, лишая себя неотъемлемого права испытывать радость и быть счастливыми. Вот почему я не устану повторять, что тот, кто был жертвой вчера, легко может стать мучителем сегодня.

Мы обычно совершенствуемся в том, в чем упорно упражняемся. Чем дольше вы пребываете в напряженном состоянии, тем сильнее становится ваше эмоциональное напряжение. Если вы все время чего-то опасаетесь, вы сами в себе культивируете чувство страха. Постоянное отрицание в дальнейшем приведет к отказу от своей правды. Кэролайн довела до совершенства свой опыт паранойи. Не гони так — разобьешь машину. Не греби слишком быстро — перевернешь лодку. Не ходи туда. Не делай этого.

— Больше ни одного запрета, никаких нет, не надо, нельзя, — сказала я ей. — Хочу, чтобы у вас было много разнообразных да. Да, у меня есть выбор. Да, меня впереди ждет целая жизнь. Да, я принимаю большое участие в этой жизни. Да, я живу настоящим. Да, я уделяю особое внимание тому, на чем должна быть сосредоточена, что определенно соответствует тем задачам, которые я сама ставлю. И да, от всего этого я получаю огромное удовольствие, все это приносит мне радость.

— Я хочу, — продолжила я, — чтобы вы серьезно занялись своими чувствами и внимательно наблюдали за своими ощущениями: зрительными, осязательными, обонятельными и вкусовыми. Пришло время улыбаться. Время смеяться. Время быть беззаботной.

— Я живу, — сказала Кэролайн. — Я так счастлива, что осталась живой.

— Да! Теперь постарайтесь сделать это чувство своей постоянной привычкой. Ежедневно и даже ежеминутно упражняйтесь в нем, повторяя самой себе слова любви.

Я дала Кэролайн еще одно задание для ее внутреннего освобождения. Велела записать на бумаге все, что произошло с ней, затем взять лопату, пойти на задний двор и начать копать яму.

— Стоит жара, — сказала я, — и вы, конечно, вся взмокнете. Не останавливайтесь, пока не выроете яму глубиной около метра. Положите в нее лист с записями. Засыпьте яму землей и вернитесь в дом, готовые родиться вновь и все начать сначала, потому что эту историю вы похоронили.

Через месяц после нашего разговора Кэролайн написала мне, что ездила в Канаду посмотреть на своего новорожденного внука; они с мужем проезжали мимо своего старого дома, где когда-то в нее стреляли. Дуб и клены — на ее памяти тоненькие молодые деревца — стали высокими и крепкими. Новые владельцы пристроили террасу. «Отчего-то при виде дома у меня не разрывалось сердце, как раньше», — писала она. Преследовавшая ее печаль, которую она копила все эти годы, явно пошла на убыль.

Вот что значит встретиться со своим прошлым и освободиться от него. Отпустить. Мы просто проходим мимо. Мы здесь больше не живем.

Если мы все время отрицаем собственные чувства, нам порою бывает трудно даже разобраться в них, не говоря о том, чтобы уметь их переживать, выражать и в конце концов отпускать. Довольно часто мы принимаем за чувства свои мысли. Поразительно, как часто я слышу что-то вроде «Чувствую, сегодня днем надо бы съездить в центр по делам» или «Есть у меня такое чувство, что мелирование сделает твой взгляд ярче». Это не чувства! Это мысли. Идеи. Планы. Чувства — это энергия. С чувствами можно поступить только одним способом — и нет другого выхода, как только пережить их. Нам нужно просто быть с ними, с нашими чувствами. Требуется очень большая смелость, чтобы быть, без необходимости что-то с чем-то делать, — просто быть.

На днях мне позвонил мужчина, чей отец боролся с неизлечимой болезнью, и спросил, не могу ли я навестить его семью. В своей жизни я повидала много тяжелого, но горе этой семьи буквально потрясло меня. Отец был прикован к инвалидному креслу и не мог ни говорить, ни есть, ни двигаться. Его жене и сыну было очень страшно, они то и дело вскакивали, чтобы изменить положение его рук или ног или поправить плед; они делали все возможное, чтобы облегчить его участь, но были бессильны перед прогрессирующей болезнью.

Я не знала, что можно сделать полезного для него и его семьи. Поэтому попросила жену взять мужа за руку, поцеловать его и просто быть рядом. Сама я взяла его другую руку. Мы встретились взглядами, и я увидела в его глазах чувство беспомощности и отчаяния. Просто находясь рядом с нами, он смог наконец выпустить все, что так долго копилось, на поверхность. Вместе мы как могли старались приспособиться к трудному положению. Так мы просидели долгое время.

Через четыре дня сын позвонил и сообщил о смерти отца. Я выразила ему свое сочувствие и посетовала, что вряд ли смогла им помочь, но он настаивал, что я их очень поддержала. Надо думать, они сочли для себя полезной возможность практики осознанного присутствия. Возможность посидеть друг с другом, осознавая болезнь близкого, нашу смертность и не поддаваясь потребности что-то исправить или изменить.

Под влиянием этого опыта я сумела сделать то, на что никогда раньше не решалась. Я ненавижу находиться в замкнутом пространстве и быть ограниченной в движениях — у меня сразу начинается паника. Я всегда прошу дать мне успокоительное перед такой процедурой, как магнитно-резонансная томография (МРТ), которую мне нужно регулярно делать из-за моего позвоночника. Но следующую проверку я решила попробовать пройти без лекарств и расслабиться самостоятельно.

В кабине МРТ темно, тесно и очень громко. Меня положили на каталку, вкатили внутрь — и начался шум. Лежа там в тонкой больничной рубашке, прижимаясь своим искривленным позвоночником к холодной пластиковой панели, я чувствовала, как меня пронзает страх. Грохот был таким громким, что казалось, будто бомбардировщики наносят удар и все здание сейчас превратится в груду обломков. Я думала, что сейчас закричу и начну дергаться, и тогда меня придется вытаскивать из кабины. Но я сказала себе: «Чем больше шума я слышу, тем больше расслабляюсь». И у меня получилось. Я пролежала сорок минут в той кабине без таблетки. Способность оставаться спокойной в неудобной ситуации не пришла ко мне в одночасье. Но годы идут, я практикуюсь.

Так мы освобождаем себя из тюрьмы избегания: позволяем чувствам прийти. Позволяем им пройти через нас. И затем отпускаем их.

Ключи к освобождению: избавьтесь от привычки избегания

Чтобы вы могли исцелиться — чувствуйте

Выработайте ежедневную привычку проверять свои чувства. Выберите удобное для вас время — например, когда садитесь обедать, стоите в очереди в магазине, чистите зубы. Сделайте несколько глубоких вдохов и спросите себя: «Что я сейчас чувствую?» Внимательно «просканируйте» свое тело и прислушайтесь к себе: ощущаете ли вы напряженность, возбуждение, удовольствие, боль. Проверьте, можете ли вы определить чувство и просто назвать его, не вынося суждений и не пытаясь его изменить.

Все временно

Как только ежедневное наблюдение за своими чувствами станет для вас привычным, попробуйте настроиться на свои чувства, когда вас захлестывают сильные эмоции, как положительные, так и отрицательные. Если можете, отстранитесь от ситуации или взаимодействия, которые обычно вызывают у вас такие чувства, как радость, печаль, злость и так далее. Посидите спокойно в тишине, подышите, можете закрыть глаза и расслабленно положить руки на колени или живот. Для начала назовите свое чувство. Затем посмотрите, можно ли определить, где оно находится в вашем теле. Заинтересуйтесь им. Оно горячее или холодное? Размытое или устойчивое? Оно жжет, болит или пульсирует? Наконец, понаблюдайте, как оно меняется, как угасает.

Экспрессия — прямая противоположность депрессии

Вспомните недавний разговор с другом, партнером, коллегой или членом семьи, во время которого вы избегали говорить о своих чувствах или не хотели обнаруживать их. Еще не поздно взять на себя ответственность за собственные чувства и высказать правду. Скажите собеседнику, что вы обдумали тот разговор и хотели бы к нему вернуться. Найдите удобное для обоих время и скажите, например: «Знаешь, тогда я не мог понять, как это выразить, но теперь осознаю, что чувствовал (так-то), когда (происходило то-то)».

Глава 3. Все конечно… кроме отношений с собою

В плену игнорирования себя

Страх быть брошенным — одна из первых фобий, с которыми сталкивается человек. По этой причине мы довольно рано усваиваем, как важно уметь снискать любовь, внимание, привязанность, одобрение других. Довольно рано научаемся разбираться в том, как себя вести и что сделать, чтобы получить желаемое. Проблема не в том, что мы так поступаем, а в том, что привыкаем к подобной матрице. Ибо считаем, что должны так делать, чтобы нас любили.

Весьма опасно вверять собственную жизнь в чужие руки. Вы единственный, кто есть у вас, — и вот это на всю жизнь. Все отношения с другими так или иначе заканчиваются. Но как наладить крепкие отношения с собою? Как стать для самого себя любящим и верным другом, здравомыслящим и бескорыстным доверенным лицом?

С раннего детства мы воспринимаем обращенные к нам вербальные и невербальные сообщения — мы усваиваем эту информацию, и у нас складываются представления, насколько мы важны для окружающих, как они нас оценивают и чего мы заслуживаем. Под влиянием этих представлений и формируется наша личность. С этим багажом мы вступаем во взрослую жизнь.

Взять хотя бы историю Брайана. Его отец бросил семью, когда Брайану было десять, и мальчик принял на себя роль хозяина дома. Он заботился о матери, изо всех сил старался облегчить ее существование и успокоить ее боль. Он делал все возможное, чтобы она тоже не ушла. С этими двумя чувствами — ответственностью за другую жизнь и страхом быть брошенным — Брайан взрослел, становился зрелым человеком, и в итоге все закончилось тем, что он мог вступать в связь лишь с беспомощными, особенно нуждавшимися в поддержке и внимании женщинами. Внутренне он бесился от тех постоянных жертв, на которые ему приходилось идти ради них, но установить в отношениях с ними разумные границы у него не получалось. Брайан был уверен, что женщины любят его лишь за то, что он заботливо опекает их.

Мэттью, другой мой пациент, был нежеланным ребенком. Беременность тяготила его будущую мать, и она ожидала появления на свет сына без радостного подъема и без всякого предвкушения счастья. Когда родители находятся в состоянии стресса, когда они разуверены в себе и не удовлетворены жизнью, за их несчастья расплачиваются дети, вынужденные нести это бремя и во взрослом возрасте. Став мужчиной, Мэттью продолжал жить под страхом остаться брошенным. Страх проявлялся в неуправляемом гневе: он жестоко обращался со своими женщинами, устраивал им скандалы на публике, по́ходя орал на людей, однажды даже зашвырнул собаку своей подруги за автостоянку. Он слишком боялся, что в любую минуту его могут оставить. Самовнушение было настолько сильным, что страх все время воплощался в жизнь. Мэттью так по-хамски вел себя с близкими людьми, что им ничего другого не оставалось, как уходить от него. И тогда он имел полное право говорить, что предвидел это с самого начала. В попытке обуздать опасения быть покинутым Мэттью стал тем, кем боялся быть.

Даже если не было в нашей судьбе ни психологической травмы, ни явно выраженного драматичного события — ничего из того, что заставляло бы нас бороться за право быть любимыми или услышанными, все равно в жизни многих из нас есть такие моменты, когда мы что-то совершали для других, кого-то опекали или старались преподнести себя в лучшем свете только ради чьего-то одобрения. Наверное, когда-то мы уверовали, что нас могут любить лишь за наши успехи, или нашу роль в семье, или заботу о других.

К сожалению, во многих семьях, в которых пытаются мотивировать ребенка на успех — естественно, для его же собственного блага, — невольно формируется культ достижения, когда уже само существование ребенка определяется не тем, какова его личность и что он собой представляет, а тем, насколько «правильно» его поведение и «хороши» его поступки. Наши дети находятся под постоянным давлением, так как все время в чем-то должны преуспевать: в школе — получать отличные отметки; в занятиях спортом или музыкой — добиваться высоких результатов; успешно сдавать вступительные экзамены; учиться в престижных колледжах; оканчивать элитарные университеты, чтобы во взрослой жизни занимать высокооплачиваемые должности в высококонкурентной среде. Человека с раннего детства приучают к мысли, что любить его будут за хорошую успеваемость и примерное поведение. Но если любовь нужно завоевывать именно таким образом, можно ли называть это любовью? Скорее, это манипулирование детским сознанием. Когда достижению успеха отводится такое грандиозное место в жизни ребенка, он лишается опыта безусловной любви. Такие дети так и не узнают радости быть любимыми без всяких на то оснований — просто ни за что и даже несмотря ни на что. Им неведомо, что они вольны быть самими собой; неведомо, что допускать ошибки можно и нужно, потому что мы учимся на них всю свою жизнь и находимся в постоянном становлении; неведомо, что важен не только результат, но и сам процесс обучения — такой захватывающий и приносящий удовольствие.

Недавно моего внука Джордана — он работает фотографом — пригласили в Лос-Анджелес сделать ряд портретов в одной актерской студии. В тот день на занятии в студии присутствовал кинорежиссер, всего несколько дней назад получивший двух «Оскаров». Кто-то поинтересовался, где он решил держать статуэтки, и всех удивил его ответ, что они лежат в ящике стола. «Не хочу, чтобы дети, приходя каждый день из школы и глядя на моих „Оскаров“, думали, а что же им придется совершить такое, чтобы сравняться с отцом», — объяснил режиссер. Когда Джордан рассказал мне эту историю, я рассмеялась, поскольку мой внук — сам сын чрезвычайно успешного человека. И его отец Роб, муж Марианны, получив Нобелевскую премию по экономике, тоже положил свою награду в стол. Так и лежит эта медаль в соседстве со штопором!

Нет необходимости скрывать от детей свои успехи. Но и кинорежиссер, и мой дорогой Роб, убрав с глаз долой свои трофеи, заявляют таким милым и незамысловатым способом, что эти громкие награды и достижения никак не идентичны их личностям. Они не смешивают то, что они собой представляют, с тем, что они делают. Когда мы отождествляем свершения человека с его значимостью, то вероятна угроза, что успех (равно как и неудача) станет бременем для наших детей.