Истовик-камень

Шаркут вёз его туда, куда не смела сунуться вечная зима окружающих гор, – в Долину. Ту самую, чьи зелёные сады Щенок показывал Каттаю, стараясь не лязгать зубами на холодном ветру. Почему-то Каттай ожидал, что им вот-вот встретится многочисленная и очень придирчивая стража, но увидел всего двух человек. Они играли в кости под навесом возле края дороги, прислонив копья к стене. Они поприветствовали Шаркута, как давнего знакомого, и вновь вернулись к игре. Только позже Каттай сообразил – а от кого было ставить стражу Хозяевам? Племена известных своей свирепостью горцев обитали очень далеко. И в эту сторону никогда не совались, считая три Зуба проклятым местом. Долину сплошным кольцом окружали высоченные стены скал, а единственную дорогу, по которой можно было проехать, надёжно перекрывал рудник…

– Господин Шаркут, – подал голос Волчонок, – а мне можно будет Сокровищницу посмотреть?

Распорядитель строго покосился через плечо.

– А ты за лошадьми будешь присматривать, чтобы они по куче перед дверью не наложили!

– Да будет по твоему слову, господин мой, – отозвался Волчонок. Ему, сыну свободного племени, слово «господин» когда-то жгло язык так же, как и Щенку. Но того никакие побои до сих пор не вынудили поставить словесную печать на своём рабстве. А Волчонок – ничего, свыкся. Вряд ли невольничья доля станет для него чем-то самим собой разумеющимся, как для Каттая. Однако выгоды из неё извлекать он обучился вполне. Вот и теперь он выговорил формулу покорности настолько смиренно, что Шаркут немного смягчился.

– Ну… может, позволю камень до порога нести. Там посмотрим.

– Спасибо, господин мой!

Долина открылась внезапно. Из-за скалы потянуло навстречу тёплым ветром, и у Каттая слегка закружилась голова: он только тут понял, как давно не дышал ароматами живой земли и влажных, роскошно зеленеющих листьев. Он и вонь-то рудничную почти перестал замечать, чувствовал её, только возвращаясь снаружи… Он даже испугался, как бы не показаться могущественным Хозяевам пропитанным этой самой вонью, но тут они обогнули скалу, и он увидел Долину.

Почему-то после памятного созерцания сквозь расщелину он представлял её себе ровным травяным полем, на котором там и сям стоят окружённые садами дворцы. Ничего подобного! Долина была почти круглой, поперечником в несколько поприщ, и все эти поприща состояли из довольно крутых холмов, выглядевших, точно пузыри на чём-то густом и кипящем. Пузыри давным-давно застыли и обросли пышным лесом. Здешний лес имел весьма мало общего и с лиственными рощами западного Халисуна, где вырос Каттай, и с хвойными дебрями родины Волчонка, и с древним Лесом, окраину которого им довелось повидать. Здесь всё было невероятно, просто вызывающе роскошным. Уж если папоротник – так в два человеческих роста, если цветок – так с суповую миску величиной!.. Вот что делают влага и тепло, идущее прямо из-под земли… По мнению Каттая, примерно так должны были выглядеть Праведные Небеса. Волчонок сразу расстегнул меховую куртку, потом снял её совсем и бросил на спину лошади поверх кожаного вьюка. Кровли жилищ, крытые красным и розовым сланцем, выделялись небольшими яркими островками. Каттай начал гадать, который же из этих домов окажется Сокровищницей. Однако Шаркут сразу направился к холму посередине Долины. Этот холм стоял несколько особняком от других и отличался ещё и тем, что был совсем голым. Когда подъехали ближе, в склоне холма обнаружилась дверь и возле двери – привратник. «Значит, Хозяева судили драгоценным самоцветам храниться там, где им, волею Лунного Неба, от века положено!» – догадался Каттай.

Шаркут спустил его наземь с седла, и распорядитель с привратником прошли внутрь, а они с Волчонком остались снаружи. За конями, кстати, в самом деле оказалось необходимо присматривать. По обе стороны двери в стенах были устроены ниши. Оттуда тянулись цепи с приделанными к ним прочными ошейниками. Цепи удерживали на привязи двух великолепных зверей – громадных, белых, словно иней под солнцем, снежных котов. Один из них, ко всему уже безразличный, лежал отвернувшись, и даже роскошная шуба не могла скрыть выпирающих рёбер. Возле самого носа зверя стояла миска еды. Нетронутое мясо сплошь облепили мухи. Другого кота, видимо, поймали недавно. Он беззвучно скалился на людей, выпуская и втягивая длинные когти. Но бросаться не пробовал, видно, цепь успела кое-чему научить. Его миска тоже стояла нетронутая. Каттаю доводилось слышать кое-что о снежных котах. Пленённые, они либо отказывались от воды и пищи и умирали, либо срывались-таки с цепи – и уж тут пощады не приходилось ждать никому. «Я выпустил бы вас, если бы мог… – отдалось в ушах мальчика сказанное некогда одним пожилым гончаром. – Я выпустил бы вас, если бы мог…»

Лошадям не нравилось соседство с грозными хищниками, они беспокойно косились, переступали и рады были бы немедленно убежать.

– Как думаешь, мы увидим кого-нибудь из Хозяев?.. – шёпотом спросил Волчонок. И, пока юный халисунец обдумывал, привлечёт ли найденный им камень внимание столь важных господ, – ещё раз огляделся кругом и сказал: – Доброе место, эта Долина! Я бы всё отдал, чтобы здесь жить…

«А немногого оно нынче стоит, твоё „всё“, – невольно подумал Каттай. – У тебя же ничего нет. Даже сапоги на ногах – и те не твои. Ты и сам себе не принадлежишь! Если бы некий Бог вот сейчас предложил тебе заплатить, что бы ты ему отдал?.. – И ответил сам себе: – Разве только нечто отобранное у других…»

– А ты бы хотел жить здесь? – блестя глазами, спросил Волчонок.

Каттай мотнул головой:

– Нет!

И лишь мгновение спустя осознал, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО не хотел бы, получив свободу, выстроить здесь себе дом. Хуже того: он дал бы голову на отсечение, споря с Волчонком, назвавшим Долину ДОБРЫМ местом. «Как же так, почему?» Вечное тепло, дивный цветущий лес, по которому так славно было бы ездить верхом на маленькой послушной лошадке?.. Ой, нет! Не гулять по песчаным тропинкам – во весь опор мчаться прочь, как можно дальше отсюда… Он поймал себя на том, что сжимается и втягивает голову в плечи, словно в присутствии неясной, но огромной опасности. «Да почему же?!» Каттай был уверен, что святотатствует, но всё-таки напряг своё особое чувство, непрошеный дар Лунного Неба…

…И то, что он ощутил в недрах здешней земли, его ужаснуло.

Он вспомнил сказанное Щенком: Если Боги моего народа не совсем ещё забыли о справедливости, пусть эта Долина однажды провалится в самую утробу земли… О нет! Каковы бы ни были Боги, снискавшие поклонение веннского племени, – ни о чём Они не забыли… И поистине страшной грозила оказаться Их справедливость…

Когда тяжёлая дверь Сокровищницы раскрылась у него за спиной, Каттай даже вздрогнул.

– Пошли! – сказал Шаркут. Волчонок шагнул было, но распорядитель лишь дёрнул бородой: – Останешься здесь!

– Да сбудется по желанию и слову моего господина…

Внутри, как и следовало ожидать, Сокровищница оказалась величественна и громадна. Каттай, правда, так и не понял, была ли то природная пещера внутри холма-«пузыря» или же каменотёсы древности, вырубившие её, так искусно придали ей естественный вид. Подземная полость состояла из множества объёмов, разграниченных глыбами и колоннами; неровные, невыглаженные, но очень удобные тропки вились вдоль стен, сходясь, расходясь и опоясывая неправильные очертания залов. Никаких факелов или фонариков Каттай не заметил. Свет проникал сверху – дневной свет, собранный в тонкие яркие лучики. Отражённый, преломлённый умело поставленными и спрятанными зеркалами, он веерами расходился из-под потолка и медленно двигался по стенам, переползая с самоцвета на самоцвет.

Ах, что за камни были здесь собраны!..

Казалось, все недра Самоцветных гор вывернулись наизнанку лишь затем, чтобы украсить Сокровищницу. Внутренность каждого закоулка напоминала богатейший, немыслимо щедрый забой. Только не было здесь вонючих каторжников, низведённых судьбой до полуживотного состояния. Не орали, не матерились надсмотрщики, не свистели кнуты… Не чадило в спёртом воздухе коптящее масляное пламя. Камни представали в сиянии и тишине.

…Чистейший рубин не меньше мужского кулака величиной. Тщательно огранённый, он сиял тревожно-алым огнём в зелёном, как бархатный лесной мох, скальном гнезде. Вглядись в его глубину – и отступит тоска, вернутся утраченные силы, по-новому застучит сердце, наполняясь безудержной беспощадностью…

…Топаз, золотой, словно осенний лес под спокойным безоблачным небом… словно выдержанное халисунское вино, которое пьют не спеша, ибо оно настраивает на размышление о вечном… Камень громаден, силуэт его чем-то напоминает человека, сидящего на земле в позе мудрого созерцания. Пусть Боги, Которым мы поклоняемся, позволят нам когда-нибудь стать подобными этому каменному мудрецу. Так же, как он, усмирить в себе опасные страсти, неверность и гнев и принимать любое мгновение жизни с безмятежностью и блаженством…

Некоторые самоцветы Каттай узнавал, о других ему вполголоса рассказывал Шаркут. Каттай старался запомнить каждое слово, понимая, что другой поездки в Сокровищницу может и не случиться…

Потом мальчик заметил, что в подземелье шла своя особая жизнь. Где-то слышались приглушённые голоса, то тут, то там на дорожке попадались слуги в опрятных белых передниках. У них были в руках ведёрки и тряпки – для того, чтобы дивные камни радовали глаз своей вечной игрой, Сокровищнице требовался уход. Чистка от пыли была необходима неприступным алмазам, чьи россыпи Каттай успел заметить вдали, там, где из-под высоко вознесённого потолка падал целый сноп ярких лучей…

Каттай и Шаркут перешли по деревянному мостику глубокий, дышащий холодными брызгами поток, без которого Сокровищница была бы поистине не совершенна. Тут Каттай неожиданно увидел, как двое рабов, засучив повыше портки, извлекали из бегущей воды широкое деревянное решето. Выглядело оно так, словно часто и подолгу находилось в воде. За рабами пристально наблюдал седобородый старик с посохом, чем-то напомнивший Каттаю мастера Каломина. Когда же солнечный свет коснулся того, что покоилось в решете, мальчику показалось, будто у ручья вспыхнуло пламя.

– Господин Шаркут!.. – испугался он. – Что это?..

На ум ему успели явиться мысли о грозной справедливости далёких веннских Богов: а что, если она уже начала совершаться?..

– А-а, заметил! – Распорядитель даже свернул с дорожки, по которой они шли, и приблизился к рабам. Те с видимой натугой переносили тяжёлый камень прочь от ручья, чтобы поставить на место. – Это огнистый опал, по-нашему – Пламя Недр. Слава Южного Зуба… – Почесал бороду и добавил с видимым сожалением: – Бывшая слава…

– Почему? – удивился Каттай.

– Потому, что залежи огнистых опалов иссякли. Три года назад. А ведь ради них двадцать девятый уровень начали, самый нижний…

– Иссякли, как… тот изумрудный забой, куда ты водил меня, господин?..

– Нет, не так. Зеница Листвы исчезла вместе с гранитом, в котором её находили. А здесь – порода осталась, но самоцветов в ней больше нет.

Каттай набрался решимости:

– Не объяснит ли мой господин, почему Пламя Недр отмачивают в ручье? Ведь Пламя… и вода…

На его родине огонь возле воды не только не разводили, но даже не упоминали, чтобы не оскорбить ни одну из стихий.

Шаркут был не особенно словоохотлив, но за него неожиданно ответил старик:

– Ты, маленький лозоходец, может быть, вправду видишь скалы насквозь, но рудословию ты совсем не обучен. Это плохо. Значит, ты не умеешь правильно истолковать внятное твоему духовному оку. Надо бы тебе посидеть в мастерских гранильщиков и послушать, о чём они толкуют за верстаками!

– О бабах и выпивке, – хмыкнул Шаркут.

Старик, похоже, знал его слишком хорошо, чтобы препираться. Он лишь отмахнулся и продолжал:

– Там тебе расскажут: есть камни и камни. Есть такие, которые ничем не пронять. Вот алмаз: бросай его на наковальню, бей сколько хочешь молотом, сломай то и другое – а его и не поцарапаешь. Жги его пламенем, трави самыми едкими зельями – он даже не потемнеет! Лозоходцам из рабов, которые открывали алмазные залежи, в старину давали свободу. Есть и другие камни, почти столь же совершенные: рубин, сапфир…

– Сапфир?

– Это синий камень, он как небо. Его у нас не добывают, ну да не о нём речь. Я про то, что есть самоцветы, которым нужен уход. Видел ты когда-нибудь бирюзу?

«…Или встретишь другого, кто согласится тебя вразумить», – вспомнил Каттай. А вдруг этот словоохотливый и наделённый мудростью старец позволит называть его сэднику?..

– Говорят, бирюза – это претворённые в земле кости умерших от любви. Любовь прихотлива, оттого бирюза – камень привередливый. Она темнеет и портится от масла, которым мы заправляем светильники, но делается красивой и блестящей от животного жира и крови. Поэтому воины и охотники любят вделывать её в рукояти кинжалов. Вот так и опал, разлучённый с недрами, где вырос, порою начинает болеть. У несведущих людей он тускнеет и теряет всю красоту. Малосведущие опускают опал в воду, но тем самым зачастую только портят его, ибо не ведают, какой должна быть вода. Благородное Пламя Недр оживает лишь в чистейших, прозрачнейших горных ручьях, а от скверной либо неподходящей влаги может даже переменить цвет…

У старика висела в морщинистой мочке уха такая же «ходачиха», как у Каттая. Но не серебряная, а – с ума сойти! – из чистого золота. Вот такой раб. Это был сам Хранитель Сокровищницы, о котором ещё на руднике говорил Каттаю Шаркут. Как выразился распорядитель, старый невольник обитал здесь ВСЕГДА. И, сколько помнил его Шаркут, был всё таким же согбенным и седобородым. Время, казалось, проходило мимо него, как миновало оно самоцветы, с давних пор заменившие ему и семью, и друзей. Раб, не имевший права распорядиться собою самим, распоряжался чудовищными богатствами, которые не каждый из владык этого мира удостоен был созерцать, и сами Хозяева никогда не перечили его воле. По его слову устанавливались на лишь им предназначенные места камни, вновь привезённые из копей, а прежнее собрание меняло свой облик, обустраиваясь по-иному, и новый порядок расположения камней неизменно оказывался краше былого. Сокровищницу учредили деды нынешних Хозяев, и другого Хранителя у неё не было никогда. Притом поговаривали, будто гадание о её судьбе принесло однажды ответ: «…И не будет». Тут впору задуматься, а не был ли вечный старец в родстве с Белым Каменотёсом и с самим Горбатым Рудокопом, создателем Бездонного Колодца!..

– Здесь, в Сокровищнице, живут особые камни, – продолжал Хранитель. – Каждый из них – лучший в своём роду. Поэтому у каждого есть своё имя. Вот «Гурцат Великий». Там, за колонной, – «Осень мудрости». А этот, – старик любовно погладил сияющий внутренним пламенем бок опаловой глыбы, и Каттай невольно испугался, как бы знаток самоцветов не обжёг себе руку, – называется «Мельсина в огне». Ему нет равных!

– Ему нет равных… – повторил Каттай зачарованно.

Хранитель нахмурился и ворчливо повернулся к Шаркуту.

– Ну а ты что мне принёс? Небось золотой самородок, который на поверку окажется обманкой, золотом дураков?[14] Или какой-нибудь никчёмный булыжник, где чешуйки слюды тебе показались Звёздами Бездны?.. Что ж, мы тут как раз пол взялись чинить, нам всякая каменюка сгодится…

Распорядитель опустил к ногам старца тяжёлый меховой свёрток, с величайшим бережением привезённый в конском вьюке. Не спеша расстегнул ремни и раскрыл толстую, густую овчину.

– Смотри сам, дед.

Он был опытен и сложил свою ношу не абы куда. В это место падал с потолка солнечный луч – многократно отражённый и оттого ставший мягким, рассеянным. У Каттая отчаянно заколотилось сердце. Здесь, в Сокровищнице, он только что насмотрелся чудес, по сравнению с которыми его собственная находка уже казалась незначительной, серенькой и невзрачной. В самом деле – только на починку пола пустить…

Между тем внутри овчины обнаружился кусок блестяще-синего шёлка. И в этом шелку лежал не очень большой – со среднюю дыню – продолговатый валунок льда. Отполированный и идеально прозрачный. Лёд, застывший столь давно и столь крепко, что ни жар солнца, ни – подавно – тепло человеческих рук уже не могли его отогреть. О том, что эта вода была когда-то живой и текучей, напоминали только вмороженные внутрь кочки земли, поросшие заиндевелой травой. Казалось – колоски и траву в хрустальной глубине до сих пор овевал неосязаемый ветер…

– Кремнёвый дикарь!..[15] – с законной гордостью проговорил Шаркут. Хотя, конечно, Хранителю никаких пояснений не требовалось.

Старик разгладил бороду и, не отрывая взгляда от камня, только спросил:

– Твой мальчишка нашёл, я полагаю?.. То-то ты его сюда и привёл?

– А знаешь, где нашёл-то? – довольный тем, как Хранитель воспринял подношение, засмеялся Шаркут. – Нипочём не догадаешься. В стенке штольни, возле самых ворот. Камень как камень, лежал себе и лежал! Добрых пять лет на него крепь опиралась. А мой малявка пристал – стукни да стукни. Я стукнул, корку отбил, потом рукавом протёр – и аж глаза заслезились!.. Красавец, а? Этот малый, как подрастёт, чего доброго, сам Истовик-камень сыщет…

В его голосе звучала почти отеческая гордость за своего лозоходца.

– Не упоминал бы ты всуе… – неодобрительно буркнул Хранитель.

И в это время Каттай учуял запах. Несильный, но явственный. Запах сразу ему не понравился. Зачарованный великолепием Сокровищницы, он успел было отвлечься от чёрной жути, накатившей на него снаружи, но тут ощущение вернулось сразу и прочно. «Почему, во имя Лунного Неба?..» Запах вроде бы даже не нёс в себе ничего особо пугающего – ни разложения, ни крови. Так могло бы пахнуть сдобное печенье, забытое и завалявшееся в коробке. Беда только – ни к какому печенью этот сладковато-затхлый душок касательства не имел. Было в нём что-то… Каттай бы не взялся толком сказать… неестественное, неправильное. НЕХОРОШЕЕ…

Ему сразу захотелось зажать пальцами нос, а лучше вообще не вдыхать, пока они с Шаркутом не выберутся наружу. Тем не менее мальчик сперва оглянулся, а потом даже сделал шаг в сторону – посмотреть, откуда же пахнет и что там такое. Это была дерзость, конечно, непростительная, и он сразу вернулся. По счастью, старик и распорядитель, занятые кремнёвым дикарём (который Каттай, зная, что поименовать камень ему никто не позволит, всё же именовал про себя «Степное предзимье»), не обратили на короткую отлучку раба никакого внимания. А может, и запаха не учуяли, ибо давно привыкли к нему.

За извитыми и складчатыми, точно обвисшие знамёна, колоннами Каттай увидел огромную глыбу. Цельный занорыш, вырубленный в руднике и притащенный сюда неимоверными, должно быть, трудами. Уж верно, не обошлось без погибших невольников, как дома, в Гарната-кате, когда очередному вельможе доставлялось его Посмертное Тело… Каменотёсы проделали в глыбе дверь со ступеньками, и хитроумно направленные лучи (не то запрятанные светильники, поди разбери) заставляли кристаллы вареника,[16] крупно выстилавшие занорыш, сиять мрачным багрово-фиолетовым светом. А посередине было устроено ложе. И на этом ложе, всё громче постанывая то ли от муки, то ли от наслаждения, ворочалась обнажённая женщина. Не особенно молодая, совсем не стройная и не очень красивая. И с нею был мужчина. Раб. Грязный, косматый рудокоп из забоя, прикованный цепью к стене. За ним, поигрывая в руке кнутом, наблюдал дюжий надсмотрщик. Очень скоро раба предадут мучительной смерти, по прихоти Хозяйки возрождая легенду о древней царице, казнившей мужчин после ночи любви. Пока же она извивалась в бесстыдном приступе страсти, и на рыхлом бледном теле переливались драгоценности, перед которыми всё праздничное убранство государыни шулхаддаты показались бы горстью побрякушек из захудалой лавчонки…

И надо всем этим плыл, завиваясь из маленькой курильницы, гнилостно-сладкий дымок. Угрюмое свечение камней и его окрашивало зловещим пурпуром…

– …Я так прямо на шёлке бы и оставил, – убеждал Хранителя Шаркут.

– Ну да. Ты ещё овчинку подстели, чтобы ему лежалось помягче…

Когда они садились на отдохнувших коней, собираясь в обратный путь, негаданно подсмотренное в Сокровищнице продолжало висеть перед внутренним взором Каттая. Однако вместе с холодным ветром за пределами Долины явились иные, более важные мысли, и примерно посередине дороги мальчик отважился спросить:

– Не прогневается ли великодушный и милостивый господин мой, если ничтожный раб попросит его растолковать одну малость?..

– Спрашивай, – разрешил Шаркут. Каттай удачно выбрал время: властелин и гроза Южного Зуба пребывал в самом добром расположении духа.

– Господин мой, правда ли то, что сказал почтенный Хранитель? О том, что рабу, отыскавшему россыпь Звёзд Бездны, в старину давали свободу?..

– Правда. Только при мне подобного уже не случалось.

– Господин мой… А что, если бы некий раб вновь нашёл под Южным Зубом жилу Пламени Недр?..

Шаркут некоторое время раздумывал, покачиваясь в седле в такт шагу буланого. Волчонок, ехавший сзади, внимательно прислушивался к их разговору.

– Я думаю, – сказал наконец распорядитель, – для такого раба наградой была бы по крайней мере половина выкупа на свободу. Только у кого же получится то, что не удалось никому?..

В этот день на руднике Южного Зуба произошло ещё одно событие. Оно было не очень значительным в истории прииска. Куда такой мелочи против бунта каторжан или убийства надсмотрщика! Всего-то стычка между рабами, да и те были – смех сказать, подростки, таскавшие в отвал тележки с пустой породой. Этот случай не породил не то что легенд – даже и пересудов. Хотя для одного из рабов он кончился смертью, а у другого – направил в иное русло судьбу.

Считалой возле деревянной воронки нынче стоял надсмотрщик Бичета. Он тоже беспристрастно вёл свои записи, но большинство мальчишек его недолюбливало. Только нескольким самым взрослым, сильным и наглым он был по душе. Когда привозили еду, Бичету всего менее заботило её справедливое распределение. Ещё не хватало возиться! Поскорей вывернуть всю корзину прямо на землю – расхватывай, кто сколько успеет…

Тут уж вступал в силу закон, неизбежно возникающий на любой каторге – под какими небесами и в каком летосчислении она бы ни находилась: «Сдохни ты сегодня, а я завтра!» Сильные становились сильнее. Слабые – ещё больше слабели.

По первости, когда Гвалиор поставил подбиральщика Аргилу в напарники со Щенком, маленького сегвана не трогали даже самые отъявленные наглыши. Все помнили свирепую драку двух веннов, начавшуюся из-за Аргилы. Все видели, какие тележки в одиночку таскал упрямый Щенок. Он не был задирой и целыми днями молчал, но связываться с ним ни у кого охоты не возникало.

Потом те, кто присматривался, заметили: сопливец-сегван никаким особым расположением Щенка, оказывается, не пользовался. Венн мимо него проходил, как мимо пустого места, не глядя. Кто-то решил – это оттого, что из-за него довелось рассориться с соплеменником. Другие подслушали разговор Щенка с Гвалиором: «Почему с Аргилой не работаешь?» – «Он сегван!..» А один парень, пятнадцатилетний уроженец Северного Нарлака, запоздало припомнил рассказанное когда-то Волчонком: «На них прошлой весной морские сегваны напали, весь род до смерти перебили…»

Этот парень – звали его Сфенгар – не отличался великим умом. Зато у него вовсю росли усы, и кормёжка в стражу Бичеты была для него сущее удовольствие, случай наесться почти досыта. Обобранные редко отваживались противиться. А когда всё же отваживались – он их легко вразумлял.

В его родной стране, Нарлаке, был край, именуемый Змеевым Следом. Теми местами всякий год – да не по одному разу – проносились жуткие смерчи, поднимавшиеся из моря. Крутящиеся хоботы ломали деревья, опрокидывали скалы, изменяли течение рек. Оттого внутри Змеева Следа не было ни городов, ни деревень. Зато там мыли золото, встречавшееся в покинутых руслах, – жестокие бури переворачивали землю, точно целые орды землекопов с лопатами, и тот, кому сопутствовало везение, вполне мог в одночасье разбогатеть. Сбежавший из дому мальчишка примкнул было к одной бродячей артели охотников за золотом, но не столько работал или помогал, сколько втихаря таскал у других намытый песок. Попавшись наконец, Сфенгар был крепко избит и выгнан с пожеланием затеряться в Проклятых Снегах. Так оно с ним, собственно, и произошло. Он пристал к разбойникам, грабившим вольных старателей… и вместе с ними угодил в руки воинам, присланным одним из государей Северного Нарлака. Молодой полководец Альпин известен был тем, что с душегубами не церемонился. Главаря удавили петлёй и зарыли прямо на месте, а остальную шайку продали в рабство. Кого куда. В том числе и в Самоцветные горы.

Здесь Сфенгар увидел, как иные его сверстники становились надсмотрщиками. Ему тоже захотелось ходить с кнутом и в крепкой одежде, а не в дырявом рванье. Беда только, господин Церагат, почему-то сразу отличивший Волчонка, на него никакого внимания не обращал.

Что ж, были другие способы насладиться силой и властью! Сопляка Аргилу, попытавшегося сунуться за рыбёшкой, отшвырнул прочь меткий пинок. Когда же подбиральщик поднялся и опять было полез в общую давку, его остановил сжатый кулак молодого нарлака. Бить даже не пришлось – хватило и зрелища. Былой воришка держал в другой руке сразу три рыбки.

– Проголодался?.. – ласково спросил он Аргилу. И помахал своей добычей у него перед носом: – Всем здесь хорошо, только хорошеньких девочек что-то я давненько не видел… Ну так как? Понял? Будешь моей хорошенькой девочкой?..

Маленький сегван отчаянно замотал головой и попятился. Потом остановился. В животе у него от голода звенело, точно в пустом котелке, по которому ударили камнем. Он видел других невольников – как правило, молодых и пригожих, которые становились «девочками». Это были самые униженные создания, рабы рабов, потерявшие даже своё последнее право – привилегию называться мужчинами. «Девочки» вызывали у него жалость и отвращение пополам с ужасом, они казались чем-то непоправимо замаранными… Но… их некоторым образом ценили и оберегали… с ними делились едой…

От этого было только страшнее, как будто люди, больные смертельной болезнью, получали от неё выгоду и удовольствие.

Аргила заплакал, не в состоянии ни податься навстречу, ни уже окончательно повернуться и убежать. Костлявые рыбёшки, в которых обычный едок уловил бы и плесень, и весьма скверный посол, в этот миг были для несчастного подбиральщика олицетворением всего самого вкусного и спасительно-сытного. Что в конце концов победило бы – отвращение или голод?.. Это осталось неизвестным. Судьба, до сих пор не слишком-то милосердная к маленькому сегвану, нежданно расщедрилась и избавила его от тягостного решения.

– Ну? – Сфенгар снова помахал рыбёшками и сам сделал шаг к своей жертве. – Пойдёшь со мной, мой хорошенький? Уж я тебя не обижу…

Рядом с ним стояли трое его ближних друзей – конечно, тоже нарлаки, ибо на руднике всякий искал себе земляков. Друзья выглядели такими же мордастыми, как их предводитель. Они слышали краем уха, будто где-то на приисках были невольники, которые никогда не работали сами. Дневной урок за них выполняли другие, боявшиеся умереть ночью от удара цепью по голове или от гвоздя, вбитого в ухо. «Вселяющие страх» и в неволе жили неплохо… Когда-нибудь они четверо тоже станут такими! Даром, что ли, уже теперь надсмотрщик Бичета смотрел на них благосклонно и даже не думал вступаться за мальчишку-сегвана. А что ему? Если невольники запуганы и забиты – только легче службу нести…

В это время из ворот штольни появился Щенок. Тридцать вторая тележка, означавшая право передохнуть и поесть, далась ему нелегко. Он опоздал к раздаче и теперь устало бежал по заснеженной дороге – удастся ли схватить хоть что-нибудь, хоть отлетевшую рыбью голову? Или, если повезёт, заметить целую рыбку, кем-то оброненную в толкотне?..

Со дня драки с Волчонком Аргилу он старательно не замечал. Но никуда тут не денешься, это закон: если поклялся кого-то или что-то не замечать, на самом деле только за ним и следишь. Щенок сразу увидел происходившее между мальчишками. Его никто не просил вмешиваться, ему не было дела до невезучего сына ненавистного племени… Он подошёл к Сфенгару сзади и сгрёб его за плечо.

До сих пор они ни разу не сталкивались. Сфенгар не трогал Щенка и не пытался его задирать, предостерегаемый, вероятно, неким безошибочным животным чутьём. Ну а венн с самого начала держался особняком.

И вот теперь – сошлись. Из-за чего же? Из-за ничтожного, грязного, маленького сегвана. До которого Щенку, как он сам заявил, не было ни малейшего дела. Однако Сфенгару показалось, будто на плече у него сомкнулись клещи. Мальчишка-венн был тощим, но крепким и жилистым – иначе надселся бы за своей полуторной тележкой уже давно. Сфенгару потребовалось усилие, чтобы его отшвырнуть, не выронив при этом рыбёшек, зажатых в кулаке.