13. Орудия действия
14. Удобства
15. Различия
16. Различия сил [и качеств]
17. Обители
18. Приготовления
19. Различных приготовлений
20. Положения
21. Отклика
22. Различия
23. Слепоты или невежества
24. Хитрых приспособлений
25. Различных орудий
26. Распорядка жизни
27. [Силы] очей
28. Приманок
29. Иерархической ступени
30. Врат
Часть II
О том, что может быть привязано, как таковом
Глава I
Виды того, что может быть привязано
Есть четыре подверженные изменению (convert/bil/a) сущности, окружающие Бога (иными словами, абсолютную природу или абсолютное благо, или же непревзойдённую красоту), который и есть центр огромного мироздания (centrum magni mundi). Они могут отступить от Него, лишь только если возжелают собственной гибели (ni velint adnihilari, negueant recedere), и не более в силах отменить [действие] Его [ведущей силы], чем всего того, что окружает средоточие их собственного бытия (quam proprium quaeque circumferentia centrum){27} Итак, [существуют] четыре движимых (mobilia) вокруг собственного связующего [начала] силы таким образом, что они вечно остаются на тех же положенных местах (in eodem ordine perpetuo consistant), у адептов платоновского учения это: Ум, Душа, Природа и Материя. Ум по природе (per se) неподвижен (stabilis), Душа по природе движима (mobilis), Природа может быть как неподвижна, так и движима, Материя же как абсолютно (ex toto) неподвижна, так и абсолютно движима.
Глава II
Условие [успешной привязки] подверженной этому вещи (vincibilis)
Любая вещь привязывается, лишь будучи наиболее подходящим образом к этому приготовлена, ибо свет её [бытия] всем вещам сообщается не одним и тем же способом.
Глава III
Форма привязки
Всё, что может быть привязано, [будучи живым и одушевлённым], тем или иным образом воспринимает окружающий мир, и в специфике их восприятия и можно найти основу их познания и жизненных целей (certam cognitionis et certam appetitus speciem), подобно магниту, обладающему природными качествами притяжения и отталкивания. Итак, тот, кто желает привязать, должен каким-то образом навязать (ingerere) [подходящее] чувство тому, что привязке подвержено, а она уж следует за чувством, словно тень за телом (vinculum sequitur rei sensum, sicut ombra corpus).
Глава IV
Сравнение привязок
Учитывай, что люди больше животных подвержены привязке, а люди грубые и недалёкие (bestiales atque stupidi) к привязкам высоким (heroica vincula) гораздо менее годны, чем те, кто стяжали душу более просветлённую (clariorem). Что касается привязок природных (naturalia vincula), то им больше подвергается чернь, чем философы, отсюда и пословица о том, что мудрецы повелевают звёздами{28}. Что же до привязок, стоящих между этими двумя крайностями (medii generis), то [известно, что] обжорам свойственно распространяться о своей умеренности в пище, а падким к удовольствиям о своей жизненной трезвости…
Глава V
Различие привязок
Исходя из того, что только что сказано, можно увидеть, что сила одной привязки делает нас к другой менее восприимчивыми, или же действие его будет ослабленным. Так, германец менее падок на любовные удовольствия, а итальянец на алкогольные, испанец [как раз] к любви неравнодушен, а вот француз легче выходит из себя, гневаясь.
Глава VI
Основа или стимул привязки
Определённая вещь лучше всего привязывается, когда какая-то часть её (aliquid sui) есть в привязывающем, а скорее даже благодаря тому, что привязывающий ею самой через эту часть и управляет (per aliquid sui vinciens imperat illi). К примеру, некроманты (возьмём их просто для примера) с помощью ногтей и волос живых людей, да и предметов одежды и даже отпечатков ног, уверенно осуществляют власть уже над всем телом, а с помощью костей и иных частей тела мертвецов вызывают их души (manes evocant){29}. Потому и стали уделять особое внимание человеческим захоронениям, ввели погребальные костры, а оставлению тела не преданным земле измыслили быть среди жестоких наказаний. Адвокаты же, привыкшие выступать публично [в судах], искусством своим снискивают благоволение публики, ибо и судьи и слушатели находят в их словах что-то своё.
Глава VII
Время привязки
Одна и та же вещь может привязываться по-разному, в зависимости и от её возраста и хода времени, различные действия и приготовления (и не теми же самыми средствами) надобны для одной и той же привязки… Потому имей в виду, что человек легкомысленный и ветреный в юности зрелым мужем станет осмотрительным и более постоянным, стариком же – подозрительным и раздражительным, а затем уже и одряхлевшим, презирающим всё вокруг брюзгой.
Глава VIII
Различия в том, что может быть привязано
Итак, из вышесказанного ясно, что желающему привязать нужно обратить особое внимание, что некоторые предметы, которые он оковывает (vincibilium quaedam), имеют основу природную, иные же имеют дело с разумом и догадливостью, а иные движимы вообще привычкой и обычаем. Так что, берясь за дело, первые он твёрдо сможет сковать (obligat et astringat) [привязками] природными, вторые же исходя из разумных мотивов и свидетельств, следов и доказательств, ну а третьи уж близостью привычных вещей.
Глава IX
Отторжение объектов привязки
Так как тем более дух наш к одному предмету привязывается, чем более он отдалён и свободен от влияния других, то и желающему ограничиться одним объектом привязки не надо жалеть сил на то, чтоб его удерживать в оцепенении (torpentem) в самых различных его заботах, вернее, [отвратить и] увести его от этих хлопот. Ведь одно интересное дело другое подобное исключает, душа, внимающая слухом, забывает про зрение, а тот, кто внимательно смотрит, как будто бы глух к остальному… Сильно радуясь или печалясь чему-либо, мы или не особенно охотно занимаемся какими-то делами, или, будучи в какой-то прострации, оставляем их в стороне и не занимаемся ими дольше. Вот это и значит: отвлекаться, увлекаться, удерживаться [чем-либо] и быть [к нему] привязанным (abstrahi, trahi, tenari, vinciri). Вот как раз благодаря этому человек, умеющий убеждать, и может избавить от любви или симпатии, вызывая насмешку, зависть или какие-то иные чувства, наоборот, привяжет [к себе нашу душу] (vincit), [укрепив в своём мнении], возбуждая в нас гнев, презрение или недовольство.
Глава X
Об основных типах тех, кто может быть привязан
Люди склада созерцательного (contemplativi), [далёкие] от вещей чувственных, привязываются к облику божественных, жадные же до удовольствий, видя [что-либо заманчивое], всё равно дойдут до того, чтобы это богатство пощупать, ну а те, кто имеет твёрдые принципы (ethici), увлекаемы лишь магией слова (in conversandi oblectationem trahuntur). Первый из этих типов считают людьми возвышенными (heroici), второй – природными (naturales), а третий – людьми рассудительными (rationales). Первых – парящими высоко, вторых – павшими низко, а третьих – находящимися между первыми двумя. О первых говорят, что они достойны небес, о вторых, что жизнь – их стихия, стихия же третьих – рассудок (sensus). Первые восходят к Богу, вторые остались среди вещей телесных (haerent corporibus), а третьи, отступая от каждой из этих двух крайностей, к каждой из них [по своей воле всё же] могут приближаться.
Глава XI
Движение предметов, подлежащих привязке
В вещах многосоставных и подлежащих изменениям и, тем более, во всех тех, что подвержены природным трансформациям и перемене мест, каковы душа и дух, которые подвержены постоянным видоизменениям благодаря телам и их движению, хотя вечно и устойчиво само простое существо их бытия, лишённое телесного образа, оно испытывает вожделение [обрести его], из-за вожделения стремление, из-за стремления движение, движение же ведёт к [неизбежному] разрешению (solutio) [этого желания]{30}… Потому и не существует никакой вечной привязки, а есть лишь [неизбывные] чередования заточения и освобождения (vicissitudines sunt carceris et libertatis), оков и избавления от них (vinculi et solutionis a vinculo), а скорее, даже переход (demigratio) от одного вида оков к другому. И поскольку это естественно и даже вечному положению вещей и предшествовало, и его сопровождает, да и переживёт его (aeternam rerum conditionem antecedit, concomitatur atque consequitur), то природа и привязывает пестротой своего движения (varietate et motu vincit), а [человеческое] искусство, её извечный подражатель (aemulatrix), эти привязки и умножает, разнообразит, плодит, располагает по порядку и последовательно создаёт. Подчас постоянство в вещах столь нам претит, что мы устремляемся к запретному и желанием его бываем охвачены{31}. Ведь так же естественно [нам] желать освободиться от оков, насколько незадолго до того сами мы по доброй воле ими и захотели себя оковать, [побуждённые словно бы] каким-то внезапным порывом.
Глава XII
Неопределённость предмета, подлежащего привязке
Чем из большего числа составных частей состоит тот предмет, который мы желаем привязать, тем менее ограничено число привязок, которым он будет подвержен. К примеру, желания человека гораздо меньше по сравнению с животными ограничены лишь определённым временем, определённым лицом и определённым полом. Может случиться, что [в период спаривания] любой конь сможет очаровать какую-либо кобылу, но совсем не так будет с одной какой-нибудь женщиной, которую едва ли какой угодно мужчина очарует. Вот это то неравенство и эта неопределённость и отличают от человека животное, и от человека по сути того, кто ещё движим животными страстями (brutalem), более глупого же от более рассудительного (sensato), который [между тем] даже может быть более привязчив. А то, что говорится об одном виде привязок, ко всем их родам и видам должно относить.
Глава XIII
Основа привязки
Главная причина, по которой что бы то ни было подлежит привязке, состоит частью в его желании сохранить за собой то, что оно уже имеет (quod est sibi praesens appetit servari), частью же в том, чтобы на основе этого наличного бытия и в нём оно и продолжило свой путь до конца (secundum ipsum et in ipso maxime perfici). Это и есть себялюбие (philautia). Если же кто-то сможет в обладателе его эту силу уничтожить, то он тогда станет чрезвычайно силён во всякого рода оковывании и расковывании (potens ad quomodolibet vinciendum et exolvendum). Когда [же, наоборот], себялюбие воспылало со всей силой, то легче подчиняется всё (astringuntur omnia) [уже] разным видам [привычных и естественных] природных оков.
Глава XIV
Взаимоотношения предметов для привязки
[Тебе не лишне] посмотреть на дружбу и вражду, взаимное притяжение и отторжение (sympathiam et antipathiam) среди животных, их общие черты и различия, обстоятельства их жизни. Затем настанет очередь внимательного рассмотрения один за другим разных лиц и особенностей их жизни уже в человеческом роде… Итак, вначале всех живых существ, затем же по порядку [нужно будет] соотнести между собой и все остальные вещи во Вселенной, дабы ты ясно увидел, какие привязки необходимы.
Глава XV
Различия в [самой] основе предметов для привязки
Хотя всё, что состоит из частей, и подлежит той или иной привязке, всё-таки что-то называется простым, что-то сложным или составным (multiplex seu compactum), что-то более однородно, что-то неоднороднее по составу. Вот почему что-то привязывается непорочным, а что-то порочным способом, привязки есть одни непорочные и другие порочные (vincula alia pura sunt alia impura), как и удовольствия есть чистые и нечистые и смешанные. Вот у Эпикура любовное влечение обозначается как нечистое, ибо спутники его – страдание и та ненасытная похоть (dolorem et inexplebile desiderium), из-за которой одно тело лишь тщится целиком отдаться другому и за ней неизбежно следует [отвращение и] удручающая расслабленность{32}. [Но, конечно,] если и существуют те вещи, начала которых неисчерпаемы – таковы, быть может, звёзды, огромные живые существа в нашей Вселенной или боги (magna mundi animalia seu numina) – то, что неустанно испытывает равный прилив и отлив энергии своего бытия (effluxio et influxio substantiae aequalis), остающейся при том неизменной, о как же непревзойдённо-блаженно (felicissime) они сами привязаны в себе и сами к себе!.. Кто же хочет привязать кого-либо в области общественной жизни, то пусть тогда исследует различие в сложном строении [интересующих его предметов] и совсем не одинаковым манером рассуждает о душах (ingeniis) возвышенных, обычных и животных [среди людей], их определяет и о них делает выводы.
Глава XVI
Градация предметов для привязки
Природным страстям мальчики подвержены меньше, ибо природа в них ещё только набирает силу (incumbit in augmentum) и более нестабильна, а всё питание идёт на рост и созревание индивида. Уже к четырнадцатому году они начинают неплохо привязываться, и хотя их [юные] годы ещё предназначаются [в первую очередь] для формирования организма, растут они уже не так быстро, как в детстве. Мужчины же в зрелом возрасте, имея больше силы зачинающего семени (seminis genitalis vim), кажутся более склонными к привязке. Быть может, по той причине юноши и подростки кажутся одарёнными более сильным любовным влечением (salaciores), что сильнее горят [страстью] из-за новизны сладостных ощущений, пути выхода семени у них ещё узковаты, а [жаркая] влажность его, сталкиваясь с ними, становится всё изобильнее, и они от любовного зуда (venereo pruritu), возникающего от этого столкновения (conflictu), получают более изысканное удовольствие в [желанном] разрешении [страсти]. А вот для людей пожилых, у которых силы уже своё отслужили, органы и сосуды уже изношены, да и семени уже не так много, и [новые] привязки сложнее. Так же дело обстоит и во всех иных страстях, подобных любовной страсти или противоположных, а также тем или иным образом с нею связанных.
Глава XVII
Темпераменты привязываемых людей
Благодаря своему темпераменту, меланхолики лучше привязываются к гневу и печали, удовольствию и любви, ибо они впечатлительнее и более склонны к любовным фантазиям (fortius voluptatem imaginantur){33}. Потому они пригоднее созерцанию и размышлению
и скорее движимы и возбудимы множеством страстей. По этой причине в том, что касается любви, они скорее ставят целью собственное удовольствие, чем продолжение рода. Близки им холерики, а вот сангвиники по сравнению с этими [двумя характерами] менее беспокойны (minus pruriunt). Менее одарены похотью по сравнению с другими флегматики, но зато более неравнодушны к съедобным удовольствиям. Каждый из этих типов постоянно живёт, следуя своей природе: меланхолики привязываются благодаря большей силе воображения, сангвиники – благодаря склонности к производству семени и жару своего темперамента (spermatizandi facilitate et caliditatis temperie), флегматики – благодаря изобилию влажности [своего характера] (humoris abundantia), холерики же – благодаря сильному и острому беспокойному возбуждению своего жаркого духа fortiore et acutiore calidi spiritus prurigine et stimulo).
Глава XVIII
Признаки привязываемых лиц
В этих рассуждениях [должное] место занимает и физиогномика{34} (physiognomia). Те, у кого ноги тонкие и крепкие, как у горных коз, а нос приплюснутый и широкий (как у Сатиров), с невыразительным лицом и страдающие одышкой, острее любят (intentius amant) и более неравнодушны к [разнузданной] свободе для любовных дел. Но они отходчивы и лишены сильных и устойчивых страстей.
Глава XIX
Длительность привязок
Люди старшего возраста более устойчивы в своих привязках, но вот к новым не особенно восприимчивы, молодые же – непостоянны и ветрены, но зато к ним как раз склонны, люди среднего возраста привязываются довольно хорошо, твёрдо и с постоянством.
Глава XX
Ответная реакция привязываемых
Взаимная симпатия рождает взаимную привязанность (Mutua gratia parit mutua vincula). Бытуют привязки в шутках и остротах, а также разных театрализованных представлениях (histrionia). И подчас благодаря им тот, кто в обычной жизни отвратителен и безобразен, привязывает к себе [зрителей, до глубины души] тронутых (affecti) его искусством. Принимай во внимание и [пресловутую] сферу шуток непристойных, в том числе, о детородном органе, где все мы поднаторели, а когда к тому же ещё разгорячилось воображение, то вот, юноша или девушка уже заворожены! О том и этот стих:
Да, признаю открыто, не особо красив я собой,Но ведь меня, без сомнения, богам самим предпочтётДевушка та, чей внутренний мир глубоко восприимчив{35}.Таким образом, существуют привязки, с помощью которых обладатели отвратительного внешнего вида привязывают к себе благодаря мужеству, рвению, красноречию, усердию и прочим подобным качествам, как если бы уже не одной такой добродетелью, а целым их рядом могли к себе привязать. Нередко случается и так, что только даром слова или добродетельностью дамы мужеподобные (viragines), притом самого непритязательного вида, любовно привязывают к себе [мужчин].
Глава XXI
Различие привязываемых предметов
Имей также в виду, что может быть так, что один вид [ «живых предметов» для привязки] привязывается к другому виду благодаря любви, ненависти, восхищению, религиозной вере, состраданию и тому подобному. Так, к примеру, Лесбия к воробью, Корина к маленькой собачке, Кипарис к оленю, а дельфин к Ариону{36}. В общем, в каждом виде [живого] существуют семена для приманок (semina sunt illecebris), [действующих] на всех остальных. Я уже молчу о дружбе человека и льва{37}, как и о том, что знаю удивительного о дружбе ребёнка со змеёй.
Глава XXII
Изменения в том, что привязывается
То, что восприимчиво к одному виду привязок, несложно изменить, [так чтобы было восприимчиво] и к другому её виду. Ведь точно также изменяем и сам привязывающий, притом, неважно действительно ли привязка изменится, или же лишь в воображении [её адресата]. Да и я был когда-то привязан к одному учению (opinione), но затем, благодаря тому, что стал более просвещённым, ушло это учение [для меня в прошлое] (maiori luce ablata ea opinione), уступив уже место оковам презрения и неприятия [по отношению к нему] (vincula contemptus et indignationis){38}… То, что привязано лишь созерцанием молодости и красоты, которое не скрепляют ни узы нравственные, ни интеллектуальные, со временем неизбежно [в этой привязке] ослабляется и удаляется.
Глава XXIII
Причина привязки и [сам] объект [влечения] привязываемого
Скрыто [от наших глаз] то, что привязывает (obvincit) нас к любви, ненависти или презрению вне всякого разумного [на то] основания, и бесполезно здесь замечание Адрастея{39}, что причиною любви, возникающей при виде прекрасного, представленного [нашему взору], является некое воспоминание (recordationem) души о божественной красоте, которую созерцала она прежде, чем принята была (reciperetur) в сожительство (contubernio) с телом. Если бы это было правдой, что же тогда вдруг душу ввергает в ненависть к тому, что совсем внешне и не изменилось?.. Почему же и различные души охотнее зачаровываются совсем разными вещами?… Почему то, что одному кажется непревзойдённо прекрасным, для ума совсем не менее сильного становится уже безобразным?. Так что положение [в мире] предметов для привязки не будет доступно ни рассмотрению непритязательному, ни поверхностному рассуждению (non leviter neque modica fiet observatione pervia).
Глава XXIV
Определение предметов для привязки
Феокрит связывал любовь и другие чувства, коими привязываются единичные вещи, со случайностью, судьбой и чем-то неопределённым. Более строго он бы мог это осмыслить (castigatius sensisset), именуя в своём рассуждении сокрытым, но имеющим причины (occultum et determinatum) то, что называет «неопределённым», потому, что оно не было известно ему. В действительности же эта сокрытая субстанция, [причина любви и иных страстей], исходит от некой гармонической основы{40} (a determinate nempe complexionis ratione), которой или щедро одарила природа (largita est) или же просто повлекла за собой привычка и образ жизни (usus et consuetudo invexit).
Глава XXV
Чувство привязываемого
Греки не разумом или разумной причиной, но лишь силою судьбы объясняли то, что кто-либо привязывается благодаря любви, ненависти или иному чувству, отчего и почитали на одном алтаре Любовь и Судьбу. Согласия с таким взглядом достигают и некоторые платоники{41}, утверждая даже, что животные, не обладающие даром речи, не всегда привязываются любовью, ибо и разума и благоразумия лишены (ratione carent et prudentia). Но все они рассуждают слишком грубо (crasse) о природе познания и мысли (cognitionis et intellectus), которая заодно с духом Вселенной всё наполняет и во всех вещах сияет, согласно закону бытия сей вещи (suppositi ratione enitescit). Ведь для нас любовь, как и любое иное чувство сама является весьма действенным [видом] познания (valde practica est cognitio), разумная же беседа, рассуждение и доказательство (discursus, ratiocinatio et argumentatio), с помощью которых люди эффективно привязываются, первостепенными видами познания как раз не считаются. Итак, кто желает привязать, да будет твёрдо уверен, что в распоряжении разума [его] нет иных, более пригодных для привязки предметов, благим [для привязки] является знание вещи согласно её роду{42}.
Глава XXVI
Бегство привязываемого
Бывает так, что кто-то себя привязывает одним родом привязки, дабы убежать (diffugiat) от другого. Здесь и заключено то, за чем должен следить желающий привязать, а именно он должен работать [с интересующим его предметом] посредством (per media) тех оков, коими [предмет], надёжно удержанный в их власти (quibus ille tenetur), уже привязан, [действовать же], их поддерживая. Так, одна нимфа к любви своей приманила охотника, забредшего далеко [в лес] из-за своего всегдашнего и деятельного неравнодушия к преследованию животных, особого рода подарком – рогом, от звучания которого бегущие животные останавливались. Солдат, [к примеру], благодаря власти и очарованию оружия уходит от иных страстей… Связывают же, избавляя от любви (devinciunt ergo a Venere){43}, охота, пост, опьянение (ebrietas), спортивные упражнения и вообще самые различные виды занятий и отдыха, да и воздержания, также изысканная роскошь и т. д. В каждом виде привязок, как и в этом конкретном, есть свои особенности.
Глава XXVII
Основа привязываемого
Есть две основы привязки, и каждая из них принадлежит сущности её объекта в той мере, в какой он ей и подлежит, а именно: познание [самого этого предмета] согласно [его] роду и [познание его] стремления согласно [его] роду (cognitio secundum genus, et appetitus secundum genus). Положим, что [он вообще ничего] никоим образом не желает, и тогда уж никак он не будет скован силою духа (nullo modo spiritualiter vinciatur). Учитывай также, что без знания предмета и его стремления [к чему-либо] (sine cognitione et affectu), не существует ничего, что кто-либо мог бы сковать, ни с помощью общения (civiliter) ни с помощью колдовства (magice). Об иных типах привязок даже и не веду речь, ибо людям мало понимающим, которых большинство, покажется, что я говорю вещи в немалой степени неприемлемые.
Глава XXVIII
Совершенство в привязке
Полностью привязывается (perfecte vincitur) то, что привязывается целиком, всеми частями и всеми способностями [души] (per omnes facultatas atque partes obligatur). Число их привязывающему должно быть хорошо известно, дабы доведя дело [до совершенства], желающий осуществить это предмет заманил в свою сеть наибольшим числом средств, если не всеми возможными (per plura irretiat vincibile vel per omnia). Не должно быть у него сомнений, ему должны быть известны различные ловушки и подкормки (alimenta atque illecebrae) для души и духа, соотносящиеся с их силами и способностями.
Глава XXIX
Связь с тем, кто привязан
Нельзя привязать к себе кого-либо так, чтобы с ним не был связан [в свою очередь] сам осуществляющий эту операцию (cui vinciens ipsum non siet etiam obligatum). Оковы неотступно преследуют привязываемого, въедаясь в его тело (haerent enim et inseruntur vincula vincto). Осуществляя своё дело в отношении привязанного к кому-то другому (vincibile alteri), связан он [со своим предметом] лишь случайно, но если речь идёт о привязанном именно к нему самому (vincibile sibi), то не может не быть он с лицом, его привязке подлежащим, крепко связан. Счастливое преимущество привязывающего перед привязываемым состоит в том, что он всё же хозяин (dominus) своих оков и не такое сильное переживание доставляет ему эта связь. Этому представлению хорошо подходит такой пример: сводник привязывает, но не привязывается, партнёрша же в [любовном] акте к партнёру своему привязана (vincitur) так же, как и он будет привязан к ней. Иногда впрочем, скрыт в глубинах духа (ex spiritu occulta est) иной, тайный образ действий оков, так что предмет любимый привязывается к любящему, кого и не знает и не любит. Вот из-за такого-то вида [оков], действующих так, и печалится несчастная любовь, лишённая своего отражения (Eros sine AnteroV…{44} В общении же между людьми каждый привязывает оковами теми же самыми, коими и он окован, притом того (или же [будучи связанным воедино] с тем), кого желает привязать и к кому прикован сам. Дабы смог я выразить свою мысль понятней, [скажу так]: не воодушевит людей красноречивый оратор без их воодушевления.
Глава XXX
[Важность] реальной [основы] для предмета привязки
Предмет, дабы его верно привязать, нуждается не столько в оковах реальных (vera requirit vincula) на какой-то твёрдой основе (ex fundamento huiusmodi), сколько лишь в кажущихся (apparentia), отвечающих [чувствам и] восприятию [объекта привязки]. Может и одно воображение без [помощи] реальности привязать, притом силою своей привязать предмет по-настоящему. Если и не существует никакого ада, уверенность [в его существовании] и воображение без всякой реальной основы по-настоящему и создадут настоящий ад, и этот образ воображаемый будет иметь силу правды, потому и можно заключить, что действует воображение по-настоящему, и действительно силою его привязываемое полностью в его руках (obstringatur). Благодаря вечности такого представления и такой веры (aeternitate opinionis et fidei) и адская мука будет вечной, так что душа, покинув тело, сохранит в себе те же образы и, несчастная, вечно будет продолжать свой путь в их сопровождении. Не меньшее, если не большее влияние на её посмертную судьбу будут иметь распущенность, удовольствие или иной образ, впитанный ею (imbibitam). Что мудрствующие лишь для черни (vulgo philosophantes){45} этого не понимают и столь пошло осуждают при помощи своего невежественнейшего учения (ignorantissima illa doctrina), тому мы не придаём большого значения. Будучи детьми и сами мы, лишённые знаний, их мысли имели сколько угодно, не меньше, чем они [сейчас], эти [почтенные и] пожилые мужи, знания [всё-таки] уже приобретшие! Их, в том мнении состарившихся, мы считаем прощения достойными не меньше, чем нас самих, но лишь за то, что мы были детьми!
Часть III
Об оковах любви и об оковах в общем
В работе, посвящённой естественной магии{46}, мы уже говорили, что все привязки или к любовным имеют отношение (referantur), или от любовных зависят (pendeant), или, собственно, любовными и являются (in amoris vinculo consistant). Налагающему [оковы] с помощью тридцати видов узлов{47} (nodi) легко откроется [та истина], что любовь выступает основанием всех страстей (ut amor omnium affectuum extet fundamentum). Ведь кто ничего не любит, с чего бы ему испытывать страх, надеяться, хвалиться, гордиться, отваживаться на что-то, презирать, прощать, извинять, унижаться, соревноваться, гневаться или быть охваченным иными видами страстей? Итак, широкое поле [для размышления] и глубокая основа для мысли и рассуждения открывается поводом, данным нами в этом названии: «Об оковах любви». И притом не должно считать, что такое рассмотрение весьма далеко отстоит от вопросов социальных (a civili institute), хотя бы по одной той причине, что оно поразительно шире (amplior est mirfice), чем лишь такого рода проблемы.
Глава I
Определение привязки
Оковы красоты пифагорейцами и платониками зовутся сиянием, лучом или неким [его] движением (fulgor, radius at actus quidam), или же хотя бы тенью и подобием [этого света], следом (umbra et simulacrum illius saltem atque vestigium){48}. Вначале развеянным (diffusum) в разум, который [этот «луч» любви] украшает [гармоническим] порядком (rerum ordine) вещей, затем в душе, которую наполняет множеством вещей (rerum serie), а затем в природу, которую, испещряя семена вещей, укрепляет (seminibus distinguat at suffulciat), в четвёртых же, в материю, которую изукрашает (exornet) множеством вещественных форм. Потому и говорят они, что тот луч, наисветлейший в душе, светел и в уме, в природе тёмен, а в том, что принадлежит вещам природным, уже тёмен чрезвычайно. Луч этот не находится в самой массе [природных вещей] (mole) и не формирует её, хотя и незаметно присутствует вокруг неё (circa molem versetur) и во вселенской громаде, ведь иногда и вещи небольшие, маленькие кажутся прекрасными. Да даже среди вещей взаимно близких большое может казаться безобразным, а небольшое прелестным и наоборот… И часто, при том, что объём и размер вещи неизменен из-за чего-то уходит её красота, а бывает, что не уходит, даже если они изменились. Милый с виду малыш или мальчик [быть может, и] нравится (placet), но вот привязывает (vincit) [любовью не ранее определённого возраста], став уже юношей. Так что в самой величине вещи и правда что-то есть, и это остаётся верным, даже если и вид, образ и строение вещи не поменялись. Итак, приступая уже к привязке посредством общения (civiles vinciendi species), действуй посредством тех количественных различий, в которых и состоит результативность конкретного вида твоих оков а именно: обращайся к жесту, словам, одеждам, привычкам, смеху, как и иным видам страстей.
Глава II
Происхождение привязки
Некоторые платоники считают, что привязанность происходит от известной гармонии (proportioned частей тела{49}, сочетающейся с нежным [оттенком] цвета [лица]. Для тех же, кто более внимателен – например, к тому, что привязывают не только вещи сложно устроенные (compositae) и заключающие в себе богатство своих [составных] частей, но иногда и сам по себе цвет и сам по себе голос, и нет ничего, что быстрее ускользает и теряет прежний вид (labitur et senescit), чем красота, но нет и ничего, что медленнее изменяется, чем внешний образ и вид, сверкающие [красотою] как раз благодаря сочленению частей) – [ясно, что], оковы красоты стоит видеть, видимо, в чём-либо отличном от образа вещи и сочленения её частей, притом, что после наслаждения любимым предметом проходит любовь, в то время, как красота и внешний вид его остались прежними. Потому причина привязанности именно и состоит в некоем взаиморасположении (condispositione) похищающего [своей любовью] и [ею] захваченного в плен (rapientis et rapti). Ведь между тем, как, например, не к чему придраться [по идее] в красоте какой-то девушки или, в общем, вежливом общении, выражениях, внешнем виде и вообще делах какого-то мужчины, всё-таки эти люди нас почему-то не привлекают! А ведь бывает и так, что в чём-то одном или даже в ряде моментов что-то кажется неприятным, а человек всё равно нравится! Довольно глупо они рассуждают о привязанности к цвету [лица], не делая различий между самим цветом и тем, что его окружает. Да как же это цвет может привязать сам по себе, когда [румяно-сочный и] более яркий в мужчине зрелых лет он [может быть] не по душе и не нравится, а более [нежный и] мягкий в юноше он как раз завладевает душой и берёт её в плен (ligat atque rapit)? Так, хорошо подготовленная серьёзная речь на политическую тему из уст юноши, пусть и блещет она искусством, умы более зрелые может подвигнуть даже к некоторому раздражению, а милые и цветуще-мягкие (blanda atque florida) слова из уст старика рождают презрение, возбуждая смех и давая повод насмешкам… Ведь как во внешнем виде, речи и делах одно прилично даме замужней, другое девушке, иное девочке, точно также одно мальчику, другое мужу, а третье старику, и одно простому солдату, а другое полноправному гражданину.
Глава III
Неопределённость привязки
Не так сложно, я думаю, оковывать и от оков освобождать (vincire et solvere), как найти (invenire) [нужную] привязку, особенно, замечу, в тех возможных случаях, где привязки зависят скорее не от [самой] природы и [даже] не от искусства [связующего], а от конкретных обстоятельств (ad casum). Привязанность, исходящая от [любимого] тела, не имеет своей обителью какой-либо одной его части, есть [дорогие сердцу] глаза, щёчки и ротик, к которым любящий привязывается, но если именно они и в таких же пропорциях будут переданы другому лицу, то настолько будут отсутствовать условия для всякой [привязки], что после этого могут даже разорваться или ослабнуть сами эти оковы любви! И как же тогда то, что бывает, мы гибнем из-за [привязанности к] какому-то телесному образу, но понимаем, услышав речь или же увидев повадки [предмета нашей любви], что любовная привязанность закончилась? Осмысли подобные темы уже в поле привязок социальных (civilibus vinculis).
Глава IV
Строение привязки
Привязка к любви низкой (Cupidinis inferioris vinculum) случается, когда мы очаровываемся (vincimur) вещами одновременно сложными и подобными друг другу, вещами же простыми [и уникальными] и в самих себе совершенными — совсем нет. Есть ведь те, кто последние даже презирает, для них, видимо, и Бог не должен считаться одарённым прелестью, ведь природа его проста, и сложностью строения он совсем не блещет (minime praefulgeat)! А ведь согласно вере, он и есть Творец всякой привязанности и красоты, их доводящий до совершенства (authorem esse atque perfectorem). По слабости разумения (imbecillitatem) не различают эти лица то, что просто прекрасно [само по себе], и то, что кажется прекрасным нам. Также глуп в сфере общения тот, кто не различает приятное для всех людей и приятное согласно разумению, приятное для ряда людей и приятное по привычке, желая привязать наудачу (perperam vincire concupiscens), не отделяет он обычный ход дел от частного случая (usus et occasionem).
Глава V
Число привязок
Привязками являются [следующие вещи] (как все вместе, так и по отдельности): форма тела, его внешний вид, движение, гармония речи и слов, цельность характера (morum concinnitas), случайность и взаимная симпатия (sympathiae occursus). Благодаря им не только привязываются (vinciuntur) люди к людям и животные к животным, но даже и животные к людям. Сюда же имеет отношение и то, что ребёнок, увидев змею (а барашек волка), инстинктивно (ex naturali charactere), не имея опыта [такого общения] или предварительных знаний [о них], приходит в ужас{50}, а увидев быка или овцу – радуется, с ними играя. Есть различные ароматы, которыми берутся в плен и люди и различные духи. Я знал людей, которых запах мускуса (или иные сладчайшие на свете ароматы) повергал в дикую панику, так что они почти падали в обморок, так им захватывало дух, среди прочих и знал одного, который получал огромное удовольствие, поднося к носу пальцами раздавленных клопов. Итак, разные [люди] привязываются к разному, иногда к противоположным вещам, притом будучи сами не противоположными, а просто разными… Да и в сфере общения не один и тот же характер речи, телесной красоты и украшений, нравов, да и не одна и та же обходительность (facilitas) будут по душе итальянцу и немцу или же немцу по нраву придутся и одни привычки и другие, бывает и так, что итальянец, вернувшись из [немецкого] университета имеет немецкий ум, а немец уже итальянский… Здесь и состоит трудность, и потому и требуется большая осмотрительность в привязывании в сфере общения (civiliter), тем более, когда оковы налагаются не на множество людей, а на одного конкретного, ведь проще сковать многих, чем одного единственного. Скорее всё-таки бросок охотника за птицами, направленный [наугад] в [целую] стаю, даже просто случайно сможет задеть их немало, чем, пусть и более точно рассчитанный, попадёт он в [нужную] одну из многих.
Глава VI
Врата для привязок
Те входные отверстия (ostia), через которые набрасываются оковы (vincula iaciuntur), это чувства (sensus), из всех них в наибольшей степени, без всякого сомнения, зрение{51}. Прочие же, лишь исходя из множества различных предметов [подлежащих привязке]. Так, осязание привязывается нежностью плоти, музыкой голоса (vocis symphonia) – слух, обоняние – сладким дыханием, дух – нравственной цельностью (morum concinnitate), а разум (intellectus) – ясной наглядностью [доказательств] (demonstrationum claritate). Через разные «окошки» (fenestras) [души в неё] входят различные привязки, имеющие большую силу в чём-то одном или ином, ведь одни наслаждаются одними пристрастиями (studio), а другие другими, так что даже и сама привязка не от всех вещей и не на всё одинаково направляется (perducitur).
Глава VII
Роды привязок
Мы видим, что есть столько различных родов (genera) привязок, сколько есть различных родов прекрасного. Различных же этих родов, представляется, не может быть меньше, чем основных родов вещей, согласно их виду. Добавь сюда и то, что в различных видах вещей частные вещи привязываются по разному и с помощью различных предметов. Голодный привязывается к еде, испытывающий жажду – к питью, изобильный семенем – к любви, к зрелищу – восприимчивый зрением, один к тому, что можно уразуметь (intelligibile), другой же к [вещи] природной (naturalem), а иной – к созданной искусством (artificialem), математик – предметами абстрактными, практик – конкретными, удовлетворяющий себя (masturbans) отшельник – лицезрением (specie) [в своём воображении] того, чего лишён, женатый же человек – тем, что есть рядом. Разные люди разными вещами, так что даже привязки, происходящие от разных вещей, могут сообщать одинаковую силу (virtutem). Очаровывает (vincit) музыка, исполняемая мальчиком или юношей, а вот девушкой или зрелым мужчиной уже не так, физическая мощь [приятна] в сильном мужчине, а вот в женщине едва ли, девушка же очаровывает простотой и искренностью, но наделённый этими же качествами зрелый муж уже от привязанности [к себе] избавит, и чем дальше, тем больше.
Глава VIII
Способ привязки
В области общественной и социальной (civiliter) привязывают достаточно сильно [владеющие словом] ораторы и придворные, да и вообще люди в таких делах опытные, пользуясь при этом хитрой маскировкой (transfuga dissimulatione) своего искусства. Ведь тот, кто говорит очень слащаво, зная, ну просто всё на свете (nimisque superstitiosule sapit), едва ли будет найден приятной персоной. То же касается и [вычурных] нарядов, которые носят с [исключительной] аккуратностью, тщательно их подбирая друг к другу, [искусно] завитых кудрей, глаз, жестов и движений по любым меркам излишне выразительных (ad normam omnem exacti), ведь излишество далеко от того, чтобы нравится [окружающим]… Таким же образом дело обстоит в области официального общения (civiliter), где люди могут посчитать [такую высокопарную] речь искусственной и напыщенной (affectatam et elaboratam). Такого рода [недостатки] стоит отнести на счёт как нерасторопности, так и недостатка соображения и разумения, ведь немалая часть искусности [общения] как раз в том то и состоит, чтобы ею пользоваться, её же и скрывая! Так что не особенно умён тот, кто знает всё на свете, едва ли умеет красиво использовать драгоценности тот, у кого на всех пальцах кольца с [дорогими] камнями, и едва ли умело украсил себе шею тот [гордо] идущий вперёд, у кого на ней навешано множество ожерелий всех мастей{52}. Здесь важно то обстоятельство, что один свет вытесняет другой, именно в темноте он и виден, сияя, сверкая и блистая своей чарующей глаза красотой. Едва ли есть украшение там, где оно не сочетается с тем, что некрасиво и украшения как раз требует! Так что искусство не освобождается (absolvitur) от [безыскусности] природы, а тщательное убранство (cultus) не отходит от [мудрой] простоты.
