Возьми меня с собой

Татьяна Бочарова

Возьми меня с собой

1

— Мамочка, милая, не уходи! Пожалуйста, не уходи, забери меня с собой! — Машка захлебнулась слезами и с невероятной силой вцепилась в Лерину руку.

Та попыталась высвободиться и, стараясь не глядеть на бледное, зареванное лицо дочери, ласково погладила Машку по белокурой головке:

— Маша! Ну, Машенька! Тише, ты ведь уже большая. Я скоро вернусь. Ты покушаешь, поспишь, и я сразу…

— Нет! — горьким шепотом перебила девочка. — Я не хочу! Хочу сразу с тобой! Сейчас! — Она уткнулась в Лерин бок, продолжая бормотать что-то жалобное и неразборчивое.

Лера беспомощно оглянулась на стоящую рядом воспитательницу, молодую веснушчатую девицу в больших очках на курносом носу. На равнодушно-сонном лице девицы явственно читались скука и легкое презрение, — вероятно, подобные сцены в саду не были редкостью.

— Идите, мамочка, — веснушчатая цепко обхватила рыдающую Машку за плечи, — идите, ребенок сам успокоится.

Она неожиданно умелым, ловким движением оторвала девочку от Лериного бока и быстро повела в группу. Машка, упираясь, заревела в голос, но воспитательница мигом втолкнула ее в комнату и захлопнула дверь.

Лера осталась одна посередине коридорчика. Она стояла между рядами шкафчиков со смешными, яркими картинками и чувствовала себя так, будто у нее только что отрезали и унесли руку или ногу. Напряженно прислушиваясь к приглушенному плачу за закрытой дверью, Лера машинально дотронулась до блузки, в том месте, где ее касалось Машкино лицо. Ткань была совсем мокрой и почему-то горячей.

Лера сделала несколько неуверенных шагов по направлению к выходу, но тут же остановилась, вернулась на прежнее место. Крадучись, точно вор, подобралась к двери, приоткрыла. Тотчас навстречу ей высунулось свирепое лицо нянечки.

— Что лезешь? — злым шепотом вопросила старуха. — Чего дитю душу вынимаешь? Сказано тебе, иди с Богом, — стало быть, ступай! — Женщина повнимательней глянула на Леру и смягчилась: — Не ты первая, не ты последняя. Успокоится, никуда не денется, ты, девка, даже не сомневайся. Вон сама-то бледная какая, не ровен час, худо станет. — Бабка сочувственно покачала головой: — Дать водички?

— Нет, спасибо. — Лера с трудом заставила себя улыбнуться. — Все в порядке. Я сейчас уйду. Вы только помягче с Машей, ей и так несладко пришлось, я заведующей рассказывала. Она к отцу очень привязана, а так получилось, что… — Лера замялась, чувствуя себя униженной, оттого что приходится выкладывать незнакомому человеку неприятные подробности своей жизни, но нянечка неожиданно пришла ей на помощь.

— Знаю, знаю, — махнула она рукой, — все знаю. Вера Васильевна говорила и мне, и Кате, Катерине Михайловне то есть, — старушка кивнула на дверь, подразумевая, видно, очкастую воспитательницу. — Ступай, дочка, все образуется.

Лера послушно повернулась и вышла. На душе было мерзко, терзало чувство вины перед Машкой. Хотелось вернуться, наговорить веснушчатой Катерине Михайловне кучу гадостей, объяснить, что никто не имеет права презрительно смотреть на них. Что у Машки есть все причины так себя вести — пережив сильнейший стресс, девочка нуждается в понимании и сочувствии.

Лера с трудом подавила в себе эти желания. Обойдутся они и без чужой жалости!

Она решительно запахнула плащ, раскрыла зонтик — на улице моросил мелкий, противный дождик — и взглянула на часы: без десяти девять. Их расставание с Машкой затянулось почти на час. А в девять Лере нужно быть в больнице.

Она очнулась, словно выйдя из ступора, и бегом кинулась к остановке, куда подъезжал заляпанный грязью автобус. Дверцы захлопнулись прямо у Леры за спиной, и автобус медленно и тяжело покатил по лужам.

Ровно в девять Лера уже поднималась по плоским ступенькам ближайшего к ограде корпуса. Всего корпусов было три, располагались они параллельно друг другу. Боком к ним стоял пищеблок, а совсем на отшибе белело маленькое, одноэтажное здание — морг.

Лера сунула под нос охраннику выписанное ей накануне удостоверение и проскользнула в лифт. Следом за ней вошел молодой вихрастый санитар, приветливо поглядел на девушку, улыбнулся:

— На шестой.

— На пятый. — Лера улыбнулась ему в ответ.

— Жаль, чуть-чуть не попал. Я думал, в хирургическое, к нам. Медсестра?

— Врач.

Парень уважительно кивнул. Лифт остановился.

— Ну, пока! — Вихрастый помахал огромной пятерней. — Заходи, когда будет время. Спросишь Антона, меня тут все знают.

— Обязательно! — насмешливо проговорила Лера и вышла.

Коридор пятого этажа, где находилось терапевтическое отделение, оказался неожиданно безлюдным. Лишь в самом его конце гремела ведром санитарка. На банкетке у окна сидели две женщины, облаченные в халаты, и тихонько о чем-то беседовали. На прошедшую мимо Леру они даже не взглянули. Аккуратно ступая по только что вымытому и еще влажному линолеуму, она добралась до ординаторской, дверь в которую была прикрыта. Постучала. Ответа не последовало, и Лера заглянула внутрь.

Комната была пуста, однако на столе лежала стопка медицинских карт, стояла недопитая чашка кофе, а на спинке стула висела серая вязаная женская кофта. Лера прошла в смежную с ординаторской гардеробную, отыскала свободный шкафчик, скинула плащ и жакет и достала из сумки форму — халатик и шапочку, выданные ей завхозом.

Она уже пристроила плащ на вешалку, когда легонько скрипнула дверь и в ординаторскую зашла высокая, фигуристая блондинка. Глаза и губы ее были густо накрашены, волосы туго забраны в пучок на макушке.

Блондинка уверенными шагами пересекла комнату и остановилась у соседнего с Лерой шкафчика.

— Новенькая? Тонко выщипанные брови девушки слегка поднялись, глаза неопределенною, дымчато-серого цвета уставились на Леру с любопытством и дружелюбно.

— Да, — Лера кивнула и сунула вешалку в шкаф.

— Как зовут? — Блондинка не спеша расстегнула «молнию» на кожаной курточке, явив взгляду пышный, обтянутый трикотажной водолазкой бюст.

— Лера, — ответила Лера, — Валерия.

— А я Анна. — Девушка окончательно избавилась от куртки и принялась натягивать на свои потрясающие формы халатик, который явно был ей тесноват. — Ты на место Светки?

— Не знаю, — пожала плечами Лера. — Я сама по себе. По крайней мере, мне ничего не говорили по поводу Светки, и я даже не знаю, кто она такая.

— Страшная стерва! — уточнила Анна, пристально взглянула на Леру и неожиданно весело расхохоталась. Смеялась она так заразительно, что Лера невольно присоединилась к ней. Несмотря на явную вульгарность и грубость, Анна ей нравилась.

— Куришь? — Анна застегнула на груди последнюю пуговку, вытянула из сумки пачку «Кэмела» и зажигалку в форме слоника.

— Иногда.

— Тогда пойдем, постоим на балкончике, — предложила она и, бесцеремонно подхватив Леру под руку, увлекла за собой в коридор.

Там уже царило оживление: больных на скамейках прибавилось, то здесь, то там мелькали синие халаты медсестер, кто-то тащил капельницу, кто-то вез тележку с анализами.

— Туда, — Анна указала в конец коридора.

Лера поспешно шагала за новой приятельницей с любопытством оглядываясь вокруг.

Она чувствовала легкое волнение и подъем: разве не об этом мечталось ей все эти годы — работать в настоящей больнице, пусть в небольшом, но слаженном коллективе, заниматься делом, выбранным еще с детства, делом, которому уже отданы шесть тяжелых лет учебы и которым так и не пришлось заняться всерьез.

— Ну вот, гляди, как у нас тут здорово. — Анна свернула направо и остановилась перед плотно закрытой дверью. Рывком потянула ее на себя, и на Леру пахнуло дождливой свежестью.

Девушки вышли на длинный и узкий балкон с низкими витыми перильцами. В углу его горбилась темная фигура. Обернувшись на шум, фигура оказалась женщиной лет тридцати-тридцати пяти. На ней не было формы, черный свитер сплошь покрывали капельки дождя, они же застряли в гладких, прямых волосах, свободно струившихся вдоль щек.

— Анюта, привет! — кивнула женщина Анне и внимательно посмотрела на Леру.

В ней было что-то от монахини, в высокой, худой фигуре, в правильных, но сухих чертах лица и в особенности в темных глазах — почти не накрашенных, но выразительных, ярких, словно подсвеченных изнутри.

— Привет, — поздоровалась Анна. — Ты уже тут, с утра пораньше?

— Тут, — подтвердила длинноволосая. — Не спалось чего-то, в пять встала, в полседьмого уже здесь была. Это кто? — Она кивнула на Леру.

— Врач. — Анна, улыбаясь, обняла Леру за плечи, подтолкнула вперед. — Вместо Светки взяли. Той месяц до декрета остался.

— Врач, — задумчиво повторила «монахиня», продолжая неторопливо разглядывать девушку, — что ж, хорошо. Светлане-то тяжело, будет теперь кому ей помочь. Это хорошо. — Голос у нее был ровным и монотонным, как нельзя более соответствующим внешности, и говорила она со странной интонацией, по нескольку раз повторяя слова, точно гипнотизируя.

Анна чиркнула зажигалкой и закурила, отворачиваясь от ветра. Женщина-монашка выкинула окурок с балкона и протиснулась между Анной и Лерой.

— Курите, девочки, не буду вам мешать.

— Да брось, Наташка. — Анна пожала плечами, с наслаждением делая глубокие затяжки, что выдавало в ней заядлую курильщицу, с трудом дожидающуюся очередной сигареты. — Постой с нами. Ты не мешаешь.

— Пойду, — возразила Наташка, — дел полно. Я еще не переоделась даже.

Она бесшумно скрылась за дверью.

— Какая странная, — тихо сказала Лера. — Похожа на монахиню, правда?

— Правда, — захохотала Анна, — она у нас и есть Наташка-монашка. Так и зовут ее.

— Кем она работает?

— Она? Старшая медсестра. Между прочим, отличная сестра, таких поискать. Она тебе не понравилась?

— Ну, почему так сразу — не понравилась? — смутилась Лера.

Она никак не могла привыкнуть к манере Анны говорить все в лоб, прямолинейно. Однако в глубине души Лера чувствовала, что Анна права — Наталья действительно вызвала у нее неприязнь.

— Я просто так спросила, из интереса, — объяснила она Анне.

— Да брось, — спокойно проговорила та, — она всем сначала не нравится. Все думают, что она того. — Анна повертела пальцем у виска. — А потом привыкают. Она добрая, славная, работу любит фанатично. В больнице сто лет, днюет и ночует здесь. Семьи-то у нее нет, одна.

— Почему одна?

— Черт ее разберет! — Анна жадно докурила сигарету и тут же полезла за новой. — А ты что ж? — спохватилась она, глядя на Леру. — Угощайся, — она протянула Лере пачку.

Та взяла сигарету, нехотя зажгла. К куреву она относилась равнодушно, курила так, за компанию.

— Что-то ты кислая, — изрекла Анна, наблюдая за вялыми Лериными движениями. — Такая куколка, а глаза, того и гляди, потекут. С чего бы это?

— Глупости, — обиделась Лера. — Вовсе я не кислая и реветь не собираюсь.

— Ну ладно, ладно, — примирительно произнесла Анна. — Не лезь в бутылку. Просто мне показалось, что ты чем-то расстроена. Извини, если ошиблась.

— Не ошиблась, — тихо проговорила Лера. — Дочку я в садике оставила. В первый раз.

— Сколько дочке?

— Пять, скоро шесть.

— У! — присвистнула Анна. — Здоровая, в школу уже пора. Чего волноваться, не малышка же?

— Для меня малышка. — Лера опустила голову.

Никому она не рассказывала о своей жизни и о том, что случилось с ней за последние полгода, ни одной живой душе, кроме заведующей детсадом, Веры Васильевны. И не собиралась рассказывать. До этого момента. Но сейчас вдруг Лера почувствовала, что не может больше молчать, копить в себе боль и обиду, гнев и отчаяние.

— Для меня малышка, — повторила она и сломала недокуренную сигарету. — Я из-за нее не работала все эти годы. Семимесячная она у меня родилась, болела долго.

…Машка родилась, когда Лера оканчивала последний курс мединститута. Девушку забрали в больницу прямо с экзамена, до срока, поставленного врачами, оставалось ровно два месяца.

Дочку Лера увидела лишь через три недели — все это время та лежала в кювете для недоношенных, и прогнозы были самые неблагоприятные. Чудом выжившего ребенка выписали наконец домой, и тут начался настоящий ад: аллергия шла за диспепсией, а за ними — бесконечные простуды.

Уколы, таблетки, ночные вызовы «скорой», больницы, где приходилось спать буквально на полу и мыть палаты, чтобы разрешили остаться с дочкой. За несколько месяцев Лера из очаровательной, розовой пампушечки превратилась в сухой, бесцветный скелет. Врачи, глядя на нее, разводили руками: мол, чего вы хотите, у ребенка глубокая недоношенность плюс стафилококк.

Госэкзамены молодая мама кое-как ухитрилась сдать, а о работе пришлось и думать забыть. Машка занимала всю Лерину жизнь без остатка. Кормления, укрепляющие ванны, массаж, прогулки по три часа в любую погоду — все это выполнялось неукоснительно и методично, строго следуя рекомендациям врачей, и не было такой силы в мире, которая заставила бы Леру отступиться, хотя бы на малую толику нарушить режим, пропустить какую-нибудь процедуру.

К трем годам Машка окрепла настолько, что почти сравнялась со сверстниками. О страшных болезнях прошедшего периода напоминали лишь худоба и бледность, а в целом она была даже более развитой, чем дети ее возраста.

Лере страстно хотелось выйти на работу. Вспоминалось счастливое время, когда она проходила практику в терапии. Все у нее тогда ладилось, все выходило, зав-отделением не мог нахвалиться на расторопную, толковую студентку. Муж, Илья, бывший однокурсник, уже несколько лет работал в госпитале, успешно делая карьеру, и вечерами, слушая его рассказы о работе.

Лера изнывала от тоски и зависти.

Однако расстаться с Машкой не решалась. Бабушки-дедушки далеко, в других городах, а в сад отдавать такого слабого ребенка врачи настоятельно не рекомендовали. Так и сидела Лера с дочерью, пока той не исполнилось пять. Через пару месяцев после Машкиного дня рождения врач Морозовской больницы, у которого все эти годы консультировалась девочка, осмотрел ее и сказал Лере:

— Ну, милая, вы просто героиня. Ребенок абсолютно здоров. Более чем кто-либо другой. Завидую вашему мужеству и упорству.

Домой Лера летела как на крыльях. Машка здорова, позади ужасные годы, бессонные ночи, страх потерять ребенка. Впереди — полная жизнь, возможность хотя бы немного работать, заниматься любимым делом.

Она не сразу поняла, что случилось. Почему раскрыта створка шкафа, в котором хранились вещи Ильи? Почему через эту приотворенную дверцу видны пустые полки? Глянула на вешалку и не увидела привычно висевшей там куртки, в которой муж выходил во двор выбить ковер, вынести мусор, прогуляться с Машкой.

На кухонном столе лежала записка, придавленная солонкой. Лера схватила ее, прочла, рассеянно повертела в руках, снова пробежала глазами, отложила.

Она все равно не понимала. Ничего не понимала. Илья писал, что уходит к другой, к той, которую давно любит. Что ему очень жаль и стыдно, но он ничего не может поделать. Что давно хотел все объяснить, пытался поговорить, но она, Лера, не видела, не желала слушать. И так далее.

Лера, как была, в пальто и сапогах, опустилась на табурет посреди кухни. Как же так? Почему она ничего не замечала, не заподозрила, что у мужа есть любовница? Ведь можно было догадаться! Он поздно возвращался домой последние месяцы, но Лера считала, что задерживается на работе. Он часто уходил с телефоном в комнату и закрывал за собой дверь, но Леру не смущало, она опять-таки полагала, что муж занят деловыми переговорами. Кажется, иногда от него пахло духами. Как-то Лера даже шутливо поинтересовались, откуда этот едва уловимый сладкий запах. Илья рассмеялся, ответив, что у одной из сестер в отделении довольно стойкая туалетная вода — и все сотрудники страдают от этого.

И она, дуреха, поверила. Слепая, наивная идиотка! Лера готова была убить себя за свою глупость и доверчивость. И только когда позабытая ею Машка подошла и положила голову ей на колени, она внезапно поняла, что не была слепа. Просто все эти годы она смотрела в другом направлении, на больного ребенка, напряженно вглядывалась в детское личико, пытаясь не пропустить страшные симптомы. Она не ждала нападения с тыла, сзади, от того, кого считала главным союзником в своей тяжкой борьбе за Машкину жизнь. Потому и не придавала значения мелким странностям в поведении мужа, считая, что они вместе, рука об руку, выполняют общую задачу.

На следующий день Илья позвонил. Говорил сумбурно, лепетал что-то в свое оправдание, просил заботиться о Машке.

— Заботиться о ней я буду и без твоего напоминания, — сухо сказала Лера. — Давай лучше решим, как часто и по каким дням вы будете видеться.

Этот ровный, безразличный тон давался ей с трудом. Хотелось зареветь в голос, с языка рвались самые едкие и обидные слова. Но Лера сдержала себя.

— Видишь ли, — промямлил Илья в ответ, — у Марины тоже есть ребенок.

Мишутка, ему уже десять. Он очень ко мне привязался.

— Я рада за тебя, — проговорила Лера, — но какое это имеет отношение к Маше?