Кубинский рассказ XX века

Его короткие фразы рождали видения бессчетных толп людей, утопавших в крови… а у луж крови теснились подоспевшие к пиршеству стервятники — Крисанто, да и он сам; они проворачивали дела, богатели, упивались удачей. Ему еще надо закалять и закалять свое сердце, чтобы сравняться с Крисанто… Тень печали начала рассеиваться, когда Крисанто принялся подсчитывать прибыли. В настроении Томаса произошел перелом, и, чтобы притупить горькое воспоминание, он произнес:

— Все не только законно, Крисанто, мы даже оказываем им благодеяние. Эти бедные народы страдают без сахара…

Его собеседник, старый циник, не нуждался в красивых фразах.

— Все хорошо на своем месте, Томас. Не теряй чувства меры. Дела есть дела. А благодеяния? Ха! Оставь это для монашек. — Приосанившись, он прошелся по кабинету, подошел к окну. Потом, опять поддавшись ощущению полного довольства, сказал: — Хорошо состряпано, Томас… Поужинаешь у меня дома, а завтра… завтра мы отпразднуем нашу победу кое-чем подходящим… в стиле рождественских открыток.

III

Не спеша, словно беспечно прогуливаясь, Галурдо шел к цели. На этот раз он применит новую тактику: никакого шума, никакого спектакля. Он выстрелит столько раз, сколько будет нужно, не больше. На улице, заполненной машинами и пешеходами, он был незаметен. Широкие тротуары гудели от неумолчного гула громких голосов; все было окутано голубоватой дымкой сумерек, смягчавшей жару и наполнявшей атмосферу ощущением чувственного ожидания. Рождественская ночь, шумная, взвинченная. Он перешел через ручей белого света, брошенного на мостовую фарами какого-то автомобиля. Вступил в темный туннель зелени, образованный двумя рядами переплетенных в вышине деревьев. Уже совсем стемнело. Остальные будут подходить с разных сторон, незаметно, каждые три минуты, и займут свои места во всех переулках по соседству с погребком, над которым Биби, королева притонов, справляет рождество вместе с министром Крисанто. Публика густыми потоками текла в ближайшие кабаре. Галурдо приближался к точке, где будет ожидать условленного сигнала. Его окружала плотная толпа. Он с трудом продвигался вперед.

IV

Они оказались вместе в элегантном салоне, салоне для избранных. Она, в пышном наряде изысканно серых тонов, словно магнитом притягивала его взгляд. Томасу она казалась созданной из светящихся, беломраморных, воздушных облаков, затененных темными тучами; черная волна вьющихся волос водопадом скатывалась вниз, прикрывая шею и отдыхая на плечах. Ослепительное видение. Теперь женщина смеялась. Томас откинулся назад, в угол кресла, и напряг слух. Ее голос, наверное, звучит совсем по-детски; до него доносился только слабый отзвук, заглушаемый общим разговором и торопливым шарканьем официантов. Больше всего — настолько, что перехватывало горло, — волновала его та особая нежность, с какой смотрели ее глаза, чистота движений ее рук. Точно отблески дальних зарниц, подумалось ему. Несомненно, то была чистота девственности. Она была почти точным повторением, но повторением во плоти, портрета прекрасной доньи Исабель Кобос де Порсель, который Гойя писал с таким упоением… Все его тусклое существование было подчинено жажде любви; не зная любви, он шел по жизни, точно голодный пес, преследуя мечту, запавшую в его душу еще во времена раннего отрочества, одинокий и потому вечно недовольный всем вокруг; однако свое недовольство он таил в глубине себя, постоянно прикрывая его веселой маской, которая помогала ему завоевывать друзей в самых различных слоях общества. После своей триумфальной миссии он «вышел в люди», как выражался его компаньон Крисанто. Теперь для полноты счастья ему не хватало осуществить давнишнюю мечту, мечту подростка, бережно хранимую в его душе. И даже это было уже близко, по крайней мере, ее живое воплощение уже стояло перед его глазами. Оно явилось точно неизвестная, но уже видимая звезда. Это двойник доньи Исабель Кобос де Порсель. И он дал себе обещание: после завершения деловой миссии направить все силы на завоевание этой женщины… Постепенно он расслабился, его охватило чувство приятной истомы, гул разговоров отступил, стал глуше. Было лишь серое облако ее наряда, белизна ее кожи и нежный блеск живых глаз, весь ее облик словно парил в воздухе… Созерцание ее неправдоподобной красоты привело на ум фразу, которая как бы светлой лентой огибала контуры женщины, подчеркивая ее очарование: «Пожалуй, всего интереснее бывает жизнь в те дни, когда пыль обыденного смешивается с горсткой волшебного песка, когда непримечательный случай превращается в романический эпизод». И вот он, этот эпизод, вот оно случилось и с ним. Новое движение женщины спугнуло прустовские реминисценции. Она подняла руку, прозрачными концами пальцев коснулась лица своего спутника, и оба рассмеялись одинаковым смехом. Только тут, выйдя из оцепенения, Томас взглянул на сидевшего рядом с ней человека, чье разительное сходство с женщиной — в чертах лица, в жестах — вдруг стало явным, после того как они засмеялись так одинаково. Он искал и находил у них все новые черты сходства. Овал лиц, линии тел, рисунок губ, движения… и во внезапном озарении ему показалось, что он угадал причину полного совпадения их личностей, воспринимающих мир как одно существо, несмотря на разные одежды. Они смеялись все громче, их смех отдавался у него в ушах, отвлекая от чисто зрительных впечатлений. Разницы не было. Они смеялись по-женски. Она и он. Этот смех… «бесстыдный, точно нижнее белье, вывешенное в окне». Автоматически он попытался отыскать в глубинах памяти происхождение этой фразы, вспыхнувшей, будто искра, у него в мозгу от переливов женского смеха (бесстыдного, точно нижнее белье…), но это ему так и не удалось.

V

Не в силах пробиться через толпу гуляющих, Галурдо, сдерживая нетерпение, настойчиво повторял про себя: «Я сделаю решето из его шкуры». Он убьет Крисанто. Его власть оспаривать нельзя. Отчисления группе, которой он командовал, не поступали уже месяц, иной кары за это быть не может. Это самый явный признак того, что министр решил вести нечистую игру. Использовав до конца банду наемных убийц, Крисанто хотел теперь отделаться от них, да еще увернуться от выплаты обещанной суммы. Он перешел к другим методам. Но он ошибался, слишком крепкими были связывавшие их узы, чтобы министр мог выпутаться и остаться невредим. И тем более сейчас, когда в результате больших операций с сахаром золото рекой полилось в сундуки министра. Теперь у него новые компаньоны! Галурдо мрачно усмехнулся. «Новые компаньоны — и как раз тогда, когда пришло время пожинать плоды прошлых грабежей. Точно мы слепы. Крысиные уловки… да я дочиста спалю его нору». Галурдо спокойно стоял у края тротуара, дожидаясь, когда толпа поредеет. В прошлые разы завязывались стычки, ему осмеливались сопротивляться. На этот раз драки не будет. На этот раз… Незнакомый с угрызениями совести, Галурдо считал убийство делом вполне естественным. Не хорошим и не плохим. Просто естественным. Он поступал так, как считал нужным, не утруждая себя разными переживаниями. Совершая преступление, он бывал холоден и жесток. Он убивал жертву, как мясник на бойне убивает беззащитное животное. И сейчас он не хотел, чтобы с предателем рассчитались другие. Покончить с этим делом надлежало ему. В этот вечер его люди будут только помощниками, они прикроют отступление и расчистят дорогу назад… В толпе образовалась брешь, и Галурдо шагнул вперед. Его окатило красным: он попал в отблеск неоновой рекламы на углу. Невольно он взглянул на руки и улыбнулся.

VI

«…В стиле рождественских открыток». Слова настойчиво и непроизвольно перекатывались в голове у Томаса, точно крутящаяся на месте граммофонная пластинка. Они приглушенно звучали в его ушах, как далекое эхо. Слова эти изрек Крисанто, многозначительно подмигнув. Томасу чудилось, будто он плавает среди облаков; голова кружилась, предметы расплывались и дрожали; он был тяжко пьян. Рождественская ночь с Крисанто и Биби, новой королевой притонов. Наконец-то он увидит ее сегодня. Он пришел сюда специально затем, чтобы встретиться с ней. Она — олицетворение греха, само имя ее источает соблазн; женщина высокого полета, с цепкой хваткой, честолюбивая и прекрасная; щедрая в любви, алчная в делах. Слухи приписывали ей активное участие в политических махинациях, и хозяева лучших домов столицы не осмеливались закрывать перед ней свои двери, опасаясь ее влияния. И Томас, задыхаясь от алкоголя, оставался здесь, в голубом свете ламп, среди голых женщин, не столько ради Крисанто, сколько затем, чтобы увидеть Биби, королеву притонов. «Мы отпразднуем успех твоей миссии кое-чем подходящим… — сказал ему министр, — в стиле рождественских открыток». Теперь, посреди этой сцены, Томас, ее отупевший участник, почти потеряв сознание, слышал, как эти слова непрерывно прокручивались в его мозгу, накладывались на силуэты голых фигур, шевелящихся по углам, а тем временем Крисанто — обвислые щеки, дряблый живот, — поддерживаемый Китаянкой, в приступе рвоты склонился со своего трона, откуда он руководил оргией. Внезапно раздались приглушенные звуки фокстрота, подстегнув женщин, и они задвигались, задергались в танце, заполнили всю комнату своими ритмичными движениями, точно большие морские животные в огромном аквариуме, затеявшие похотливую возню. Лежа на ковре, с головой уйдя в гулкий музыкальный туман, Томас закрыл глаза.

VII

Сколько часов провел он на улице? Галурдо затруднился бы это определить, но теперь он был уже у цели. Он остановился, чтобы зажечь сигару и оглядеться. Было уже достаточно поздно, и толпа рассеялась; лишь время от времени на улице появлялись кучки пьяных и редкие прохожие. За его спиной раздался резкий свист: из дверей погребка выглянули знакомые лица. Оба сигнала совпали. Все шло хорошо. Группа опытных преступников работала слаженно, как всегда. Крепкий, грузный с виду, Галурдо решительно повернулся и вошел в зал. Один из его людей быстро и ловко взломал запор на двери, ведущей на лестницу. Галурдо медленно двинулся вверх по ступеням — спокойно, неумолимо, слегка наклонив голову. Он знал этот дом и прямиком направился в Синюю комнату. Стоя на страже у дверей, старая проститутка вполголоса читала молитву: «Пресвятая дева перед родами, в родах и после родов, во славу святой Гертруды, твоей любимой и желанной супруги, одиннадцати тысяч дев, святого Иосифа, святого Роке и святого Себастьяна, во славу всех святых, что окружают твой небесный трон, зажмите этот пользительный медальон во время молитвы и этот камень, что хранит от сглаза и помогает при родах, а его продают…»

Одним движением Галурдо швырнул старуху на пол.

VIII

Когда замолк дешевый треск музыки, Томас открыл глаза и уставился на Крисанто, который развалился среди подушек на своем троне-постели: заросший волосами торс, вздутый живот. Он управлял сценой, так красноречиво завершавшей его жизнь. Словно великий дирижер, взмахом руки и короткими фразами он указывал, что следует делать женщинам, заполнявшим Синюю комнату. С усмешкой ткнув пальцем в сторону Китаянки и толстухи с огромными бедрами, которая числилась в полицейских списках под именем Гусыни, он приказал:

— А ну-ка составьте нам картинку… рождественскую открытку… ведь у нас гость.

Томас все еще лежал на ковре, зачарованно следя, как играет свет на блестящей и гибкой спине Китаянки. Обе женщины послушно исполняли приказ Крисанто. Они казались выточенными из металла… Голос Крисанто отвлек его от этого зрелища. Теперь министр звал Биби, и она вплыла в комнату, словно настоящая королева. За ней следовал безбородый, женоподобный юноша. Оба были обнажены, оба улыбались. Томас оцепенел от изумления. Рядом с ним, голая, стояла… донья Исабель Кобос де Порсель, неизвестная звезда… И это — Биби, королева притонов, с тем же двусмысленным спутником, тут, в Синей комнате, она играет свою роль при дворе Крисанто… Пара смеялась, и смех был бесстыдным, точно нижнее белье, вывешенное в окне. Охваченный отвращением, Томас перевернулся на живот и спрятал лицо в ковер. Китаянка и Гусыня продолжали свои игры. По комнате, словно эпидемия, распространилось щекочущее беспокойство, и синие тени одна за другой потянулись в направлении странной пары; в конце концов образовалась огромная мерзкая куча. Крисанто поднялся со своего трона, спотыкаясь, двинулся туда же и упал посреди извивающихся тел.

В этот миг в комнату вошел Галурдо. Расталкивая, раскидывая женщин, он дотянулся до Крисанто и схватил его за волосы. Оправившись от первого испуга, питомицы Биби преградили ему путь, И тут, воспользовавшись секундным замешательством, Крисанто увернулся и кинулся вниз по лестнице. Галурдо выхватил пистолет, отбросил женщин и, пылая гневом, устремился за беглецом. Голый Крисанто уже подбегал к выходу, когда раскаленная струя полоснула его по затылку. Он упал на колени в одном шаге от двери. Галурдо подошел ближе и выстрелил снова. Тело дернулось, подпрыгнуло и упало поперек порога. Успокаиваясь, Галурдо спрятал пистолет и пробормотал сквозь зубы:

— Рождественская открытка.

Перевела В. Спасская.

Онелио Хорхе Кардосо

ПАВЛИН

Взрослые снисходительно улыбались, когда я подъезжал к дому верхом на палочке, хотя это была почти взаправдашняя лошадь, не хуже отцовской, — что из того, что у нее тряпичная голова, а вместо глаз — стекляшки?

И возвращался я всегда той же дорогой, по которой ходили настоящие лошади: между стеной дома и дощатым забором.

В такие моменты я был очень похож на отца, когда тот приезжал с поля, или на Бруно, восседавшего на своей кобыле, с бидоном молока, поставленным в плетенку, на того самого Бруно, у которого на правой руке не хватало трех пальцев, так что он вынужден был управляться клешней, состоявшей только из большого и указательного.

В такие моменты я чувствовал себя ужасно гордым, вел лошадь иноходью в самый конец двора, туда, где была конюшня, привязывал, задавал корм, и та начинала есть, пофыркивая, как это обычно делала лошадь отца или кобыла Бруно. Все это происходило тогда, когда голова моя была переполнена впечатлениями от путешествия по зеленой дороге к дому.

Но в другие дни все было иначе.

Тогда и лошадь моя была тем, чем она была на самом деле: обыкновенной палкой, и голова моя была занята только одной мыслью — как испугать павлина. Потому что я по-настоящему ненавидел его.

Правда, моя ненависть не шла ни в какое сравнение с той, которую, судя по проклятиям, срывавшимся с ее уст, испытывала моя мать — владелица сада. Чтобы понять причину такой ненависти, мне нужно было повзрослеть лет на двадцать-тридцать, но ведь сразу это не происходит: годы тянутся ужасно медленно, особенно когда тебе всего девять лет.

И вот в такие дни я весь настораживался, не цокал копытами, шел тихонечко, крадучись, старался застать павлина врасплох и так испугать его, чтобы тот одним махом перелетел через забор и убрался восвояси.

Всякий раз, когда мне это удавалось, я испытывал чувство близости к матери, бегом бросался искать ее и, едва переведя дух, сообщал:

— Мам, я испугал павлина и прогнал его из сада.

И потом садился верхом на свою лошадь, сияя от удовольствия, туго натягивал веревочные поводья, чтобы умерить пыл благородного животного.

Если же я почему-либо задерживался и приезжал поздно, то мог быть уверен, что павлин уже в саду и все там топчет своими ужасно некрасивыми пепельно-серыми когтистыми лапами.

И действительно, павлин мял гвоздику, ломал кусты вербены, выкапывал цветочные луковицы.

А мама тогда принималась жаловаться и браниться. Худо было не то, что она причитала в это время плачущим голосом, бередившим мне душу, а то, что это было надолго. Она продолжала сердиться на павлина и четыре дня, и целую неделю, и это было видно даже по тому, как она надевала на нас матросские костюмчики: нетерпеливо и нервно.

Но бывало, что павлин распускал хвост, и тогда какая-то неведомая сила заставляла меня замереть на мгновение перед тем, как вспугнуть его. Потому что птица превращалась в чудесный сине-голубой камень, огромный драгоценный камень, переливающийся всеми цветами радуги, или в какой-то гигантский цветок, равного которому не было в нашем саду, и раскрылся этот цветок только для меня одного. Опустив вниз трепещущие крылья, павлин начинал чертить на пыльной земле две тонкие бороздки. И тогда я видел в птице все то прекрасное, что годами откладывалось в тайниках моей памяти. Сверкающее зеркало реки и темные бездонные заводи, ясные утра, вечерние облака, серебристый след, который оставляет за собой улитка, ползущая по плите тротуара. Удары молота о наковальню и — особенно — пронзительно-синие оконца, вдруг открывающиеся в темном небе после доброго дождя.

Я мог долго-долго смотреть на это чудо и не переставал удивляться тому, что когда-то уже видел и что прочно осело в моей памяти.

Но надо было спешить: мать в любую минуту могла появиться и с криками обрушиться на павлина.

Я вдруг приходил в себя, махал руками и гнал птицу из сада. Но при этом думал: видела ли она хоть раз павлина таким.

Конечно, нет.

Тот, кто хотя бы однажды видел, как он распускает свой хвост, сразу же простил бы ему и длинные когти, и пепельно-серые лапы. И еще я думал, что, раз увидев его таким, она тоже должна была ощутить красоту жизни, ту красоту, которая годами откладывалась в ее памяти.

И потому мне думалось, что если бы однажды ночью я заговорил с нею и рассказал бы ей все, что мог рассказать об этом, и она могла бы меня понять, то я сказал бы ей и, кажется, даже сказал:

— Мам, павлин иногда весь расщеперивается, дрожит, распускает хвост…

Но она меня не слышала, ее тонкие руки без устали вертели спицы и совсем преображались от быстрых движений.

Тогда я умолкал, и дни шли, похожие один на другой.

И однажды пришел последний день.

Я подъехал уже к самому дому верхом на лошади, когда увидел павлина. Накануне лил сильный дождь, и, наверное, от этого павлин был прекрасен как никогда.

Он гордо вышагивал посреди двора, а в тот день у меня в руке была палка: лошадь проделала длинный утомительный путь, плелась кое-как, и ее надо было подгонять.

Палка была сухая и короткая, я постукивал ею по деревянным бокам лошади: в таком длинном путешествии лошадь всегда приходилось подгонять, но получилось так, что я, ни на секунду не останавливаясь, чтобы полюбоваться павлином, сразу крикнул и запустил в него палкой.

Я готов был поклясться тогда, да и теперь, что швырнул палку просто в сторону павлина. Но она, несколько раз причудливо перевернувшись в воздухе, попала ему прямо в затылок, как раз когда он распускал хвост.

Птица упала на бок мертвая, бездыханная.

Тогда же из глубины дома раздался крик матери:

— Что ты наделал!

Я обернулся и увидел их всех: ее, отца, брата, Сусанну. Они впервые испытали то, что испытывал раньше я: изумление прогнало ненависть.

С тех пор прошло много времени, но я и сейчас помню, как когда-то, в детстве, я по-настоящему рыдал.

Перевел Г. Степанов.

Самуэль Фейхоо

ДОМИК НА ГОРЕ

В кавун своего пятидесятичетырехлетия садовник Эрнесто Энрикес — мастер своего дела, молчаливый вдовец, питавший склонность к литературе, — стал всерьез подумывать о том, что пора уходить от мирской суеты. Он решил объехать всю страну, чтобы отыскать в ней тихий уголок, где в полном покое можно будет провести остаток своих дней, наслаждаясь той жизнью, о которой столько мечтал в непрерывной череде осаждавших его повседневных забот.

Желанное уединение сеньор Энрикес жаждал обрести на лоне природы. Только в тишине и безлюдье вкусит он полное удовлетворение от звуков возвышающей душу музыки, чтения древних и современных классиков, созерцания красоты небес и вод, деревьев, цветов и животных; ничто не нарушит этого земного рая, на который каждое человеческое существо имеет законное право, завоеванное жизнью, полной труда и лишений. Находясь во власти овладевшей им мечты, сеньор Энрикес посвятил несколько лет собиранию библиотеки и дискотеки. В свое время он был не чужд живописи, так что у него оказался достаточный запас холстов, кистей и красок, чтобы на досуге целиком отдаться любимому делу художника-пейзажиста. Словом, у него было все, чем можно занять себя, выйдя на пенсию.

Итак, весь свой последний отпуск он потратил на разъезды по стране, проводя дни в долгих пеших прогулках, руководствуясь картами и советами местных жителей — знатоков уединенных, прекрасных уголков.

И вот, действуя столь разумно, сеньор Энрикес сумел отыскать восхитительное местечко. Радости его не было конца. Он и вправду натолкнулся на райскую обитель. К одинокой вершине, возвышающейся среди высоких гор, прилепился маленький красивый домик серого цвета, срубленный из отборных бревен, с крышей из пальмовых листьев; в нем было две комнаты, зала, просторная кухня и обзорная башенка, возвышавшаяся над едва различимыми в туманной дымке расселинами и долинами. В глубине дворика среди авокадовых, манговых и мамоновых деревьев, отбрасывающих фиолетовую тень, бил родник. Из-за деревьев выглядывала полная веселого воркования голубятня. А все это чудо окружал разросшийся сад, где в изобилии цвели дикие колокольчики, душистые белые и лиловые вьюнки, шиповник и жасмин.

От своей находки Энрикес пришел в полный восторг. С великими предосторожностями (один неверный шаг — и можно слететь в пропасть) он обошел дом, желая сполна насладиться открывшейся ему первозданной красотой. Домик стоял почти у самой вершины острого пика и до последнего момента своего трудного восхождения сеньор Энрикес сомневался, возможно ли такое? Узкая, заваленная камнями тропа то резко шла под уклон, то круто уходила вверх спиралью, словно тонкая, длинная змея. Лишь дойдя до самого верха, Энрикес наконец увидел домик, сверкавший в лучах горного солнца.

Еще раз все тщательно взвесив, он понял, что большего ему и желать нечего. Сеньор Энрикес отыскал владельца, старого крестьянина, и купил у него домик на вершине волшебной горы с прилегавшим к нему маленьким участком. Радостно спустился он вниз, радостно сошел в долину и вернулся в город к своим трудам, радостно дожидался времени выхода на пенсию.

Когда это время наступило, сеньор Энрикес почувствовал еще большую радость и сразу же принялся обживать свою новую обитель. Он перекрасил домик и, проявляя неведомые ему самому доселе дарования, установил электрический движок, чтобы могли работать первоклассные — купленные в рассрочку — проигрыватель и новенький холодильник.

Он наполнил домик гигантским количеством научных, философских и литературных трудов, которые ему до сих пор не удалось прочесть. Перевез туда свои холсты и краски, запас пищи, а также пачки бумаги, дабы запечатлевать на них свои мысли — плоды созерцательной, преисполненной высоких чувств жизни.

Первые дни он был очень занят: для каждой вещи следовало найти свое место и выработать распорядок дня. Каждое утро, насладившись гениальной музыкой, почитав титанов мировой поэзии, он уединялся в своем саду, для украшения которого привез семена растений, цветущих весной необыкновенными цветами. По вечерам, вдыхая их аромат, вслушиваясь в журчание льющегося белыми каскадами ручья, любуясь золотистыми облаками, до которых, казалось, можно достать рукой, он упивался своим счастьем. В конце концов он обрел то, о чем столько мечтал: мир, полное уединение, тишину. Никто не докучал ему.

Энрикес засадил огород и снял урожай зелени и овощей. Располагая достаточным временем, устроил пасеку. И целыми днями напролет внимал жужжанию пчел и воркованию голубей или свисту их крыльев в полете. Когда белоснежные стаи голубей вились над темными провалами и синими безднами, сеньор Энрикес думал о том, сколь совершенно можно устроить человеческое существование. Действительно, он погрузился в желанный мир искусства, красоты и покоя. Он был счастлив.

Так прошло несколько чарующих месяцев. К соседям он не ходил, тем более что жили они далеко. Лишь один раз спустился в долину за провизией, которую привез на муле.

Сад его был полон цветов и фруктов, пчел и голубей. Время свое Энрикес делил между чтением и рисованием пейзажей, которые не раз закрывал плывущий внизу туман.

Но вдруг сеньора Энрикеса поразила какая-то странная болезнь. В своем одиночестве, порою сам не отдавая себе отчета и дивясь звукам собственного голоса, он принимался беседовать с пчелами, голубями и ящерицами. Кроме того, ему стали являться видения: то у подножия горы какие-то люди пересекали долину и рассеивались клочьями тумана, то из низин поднимались всадники, приветственно размахивая шляпами, и внезапно таяли в воздухе.

Сеньор Энрикес понял, что теряет рассудок. Он нуждался в ближних, ему необходимо было видеть людей, говорить с ними. Он действительно обитал в раю, обрел земное совершенство, но он заболевал. Это стало яснее ясного, когда однажды, вглядываясь в лиловую пропасть, он услышал, как вьющаяся над его головой голубка внятно проворковала: «Возьми немного голубого кобальта, прибавь туда кармина и ты получишь нужный тон».

И тогда он спустился в долину. И отправился на ближайший хутор, находившийся в десяти километрах от его райского уголка. Там как раз шла кампания по ликвидации неграмотности, и сеньор Энрикес с удовольствием принялся обучать чтению и письму молодежь, детей и стариков, отдавая этому делу все свое время. С тех пор его перестали посещать видения, и он больше не слышал таинственных голосов.

Выбрав свободную минутку, он поднялся на гору и возвратился в долину с книгами и холстами, чтобы на досуге читать и заниматься живописью. Но вернулся он в глубокой печали, ибо был человеком великодушным и прекрасно понимал, что найденный им рай не должен пропадать втуне лишь потому, что он не может в нем жить.

Эта мысль не давала ему покоя, и он на несколько дней уехал в город, дабы предложить свой чудесный подарок какой-нибудь выдающейся личности: художнику или философу.

В первый же день Энрикес случайно столкнулся в универмаге со своим старшим племянником. Обняв его, тот воскликнул:

— Дядя, к неожиданности нашей встречи прибавилась еще одна новость! На днях я женюсь!

Просияв от радости, сеньор Энрикес ответил:

— Я отдам тебе мой домик, в котором я жил до сих пор. Это самое настоящее чудо… на вершине горы… как раз для медового месяца. Восхитительная природа. Все там преисполнено красоты. Если тебе понравится, живи в нем сколько душа пожелает. А на жизнь будешь зарабатывать, продавая душистый мед с пасеки и фрукты, которыми полон сад.

Племянник, еще не решивший, где провести медовый месяц, охотно принял предложение. Он женился на красивой девушке, и, довольные, они вместе отправились в домик на горе.

Там молодожены поняли, что всех красот дядюшка даже и описать не сумел: они жили среди воркования голубей, жужжания пчел, голубых облаков, возвышенной музыки, книг, цветов, изысканной пищи и уединения, столь необходимого для большой любви.

Видя, какое исключительное в своем роде счастье им выпало, юная супруга сказала своему избраннику:

— Пожалуй, нам стоит принять великодушное предложение твоего дяди и остаться в этом раю. Можно будет торговать ароматным медом и плодами сада и огорода. Куры дадут нам яйца и мясо, козы — молоко, а зелени и овощей земля даст больше, чем нужно… Чего же еще желать, имея такой прелестный уголок?

Супруг с радостью согласился. Он раздобыл кирку и прочий садовый и огородный инвентарь и принялся засевать плодородную почву на горе. Через несколько недель пробились ростки маиса, маланги, картофеля, лука, чеснока, папайи, зацвели саженцы апельсинов. Тыквенные плети протянули по земле свои зеленые усики. Для орошения служил родник. Чистый, свежий горный ветерок ласкал первый урожай. Теплое солнце серебрило посевы. Молодожены были счастливы.

Несколько раз сеньор Энрикес навещал их, и душа его полнилась радостью и нежностью при виде того, как хорошо им живется в его очаровательном домике. Если, по не зависящим от его желания причинам, сам он не мог проводить там долгое время, по крайней мере они сумеют в полной мере насладиться его сокровищем…

Нет, не зря он потратил столько времени и сил на исполнение своей мечты…

Пять месяцев спустя после трудного подъема в гору под проливным дождем сеньор Энрикес вошел в залу и увидел на столе письмо, придавленное голубым камешком. В письме говорилось:

«Милый дядя! Не хватает слов, чтобы выразить тебе нашу благодарность за этот чудный домик. Нет лучшего места в мире. В нем есть все. Он — истинное совершенство. Мы обожаем его.

Но, дорогой дядя, мы молоды, в наших жилах течет горячая кровь. Мы хотим видеть мир, нам нужны развлечения, танцы, путешествия. В твоем Эдеме нас охватила глубокая тоска. После захода солнца она становилась все сильнее. Мы соскучились по театрам, друзьям, пляжам. По тысяче вещей, дядя. Поэтому, не имея возможности из-за болезни приехать к тебе, мы оставляем это письмо, надеясь, что ты прочтешь его в свой очередной приезд (мы так его ждали!). Крепко обнимаем».

Грусть охватила сеньора Энрикеса, когда он дочитал оставленное ему послание и медленно порвал его. Выйдя в огород и увидя пышно разросшиеся овощи и зелень, он почувствовал, как слезы струятся у него из глаз, затуманив чарующие виды, деревья утратили свою стройность, козы стали похожи на кур, а облака на цапель.

Заперев домик, удрученный сеньор Энрикес спустился в долину. Он шел, погрузившись в раздумье, время от времени присаживаясь на камни, а над головой у него птицы выводили свои трели. В конце концов он решился провести новый эксперимент. Не мог же он смириться с неудачей! Должен же кто-то жить в его райском уголке. Больше всего такое прекрасное местечко понравится художнику или поэту. Эта мысль завладела им. Да, он нашел единственно правильное решение — поэт. И он немедленно отправился в город.

Прежде всего сеньор Энрикес раздобыл самые точные сведения о всех живших в городе бардах. Он не поленился прочесть их стихи и наконец, как ему показалось, отыскал подходящего поэта. Его очаровали и утонченная музыка стиха, и философские раздумья о природе… Он нашел поэта в городском парке.

— Я хочу предложить вам пленительное местечко высоко в горах. Там удобно и никто не будет докучать, так что в полном покое вы сможете создавать ваши прекрасные творения.

Поэт с благодарностью принял это предложение.

Неделю спустя они отправились в горы. Поэт был полон восхищения и благодарности.

При виде окружающей его величавой природы он не смог сдержать своего восторга.

— Здесь вам будет спокойно. Вам не помешают ни глупцы, ни невежды. Мир, тишина и свобода, — сказал сеньор Энрикес со скромной гордостью.

Растроганный поэт не нашел слов для ответа. А сеньор Энрикес, улыбаясь, отправился к своим ученикам. Оттуда по вечерам он смотрел на огонек, мерцавший на вершине горы.