Три женщины в городском пейзаже

Все так и было: на кладбище Тася стояла в сбившейся кучке старинных друзей – съежившаяся, бледная, как полотняная простыня, постаревшая на двадцать лет. На голове черный платок, темные очки, в руках белая роза. Как Лиде хотелось к ней подойти! Обнять, прижать к себе, что-то сказать! Видела, как пошатнувшуюся Тасю обняла Аня, жена дяди Ильи. А Тамара и Иван взяли под руки.

Мать держалась как скала – ни слезинки. Но Лида видела, что она страдает.

У гроба, поправив красные гвоздики, мать прошептала:

– Валя, прости. Я так перед тобой виновата.

На отца Лида старалась не смотреть. Да и узнать его было сложно – в гробу лежал не ее любимый папка, а чужой, незнакомый, сморщенный и очень старый человек.

В миг, когда опускали гроб, Лида услышала стон. Обернулась – Тася держалась за дерево. «Сейчас упадет», – испугалась Лида и отвернулась: нельзя, невозможно сейчас подойти к ней и поддержать. Потому что рядом стояла мама.

Лида поехала к Тасе на следующий день – выпали длинные праздничные выходные, и находиться дома было немыслимо. С самого порога Лида принялась вымаливать прощение. Тася не поняла, изумилась:

– Ты передо мной виновата? Виновата, что не подошла? Лидочка, о чем ты, девочка? Я все понимаю: она твоя мать. Спасибо тебе, что ты мне вообще разрешила проститься.

Расплакались, обнялись, и Лида поклялась, что никогда ее не оставит – никогда и ни при каких обстоятельствах! И не потому, что обещала отцу, вернее, не только поэтому! А потому, что ближе, чем Тася, у нее никого нет. Ну кроме Сережи…

Казалось, что первые годы после смерти отца сблизили, связали их с Сережей так крепко, так неразрывно, что развязать этот узел не сможет ничто. Ничто и никто. Оказалось, что ошибалась.

Четыре дня в неделю сразу после работы Лида ехала к Тасе. Та ждала ее у двери, чуя, как собака – в подъезд зашла именно Лида. Всегда с непременным ужином, именно с тем, что Лида любит больше всего:

– Лидочка, детка! Скорее раздевайся, вон твои тапки. Бегом мыть руки и сразу за стол.

Стол был накрыт празднично – скатерть, красивые тарелки, льняные салфетки. Тася была эстетом во всем. На столе стояла маленькая синяя вазочка с сезонными цветами – весной с вербой, а позже с букетиком ландышей, зимой с веткой багульника или просто с пушистой елочной веткой, ну а летом был выбор пошире. Осенью в вазочке тлели багряным огнем кленовые листья. Маленькая кухонька, чистая и уютная, была их любимым пристанищем.

Как Тася умела на свои нищенские копейки создавать атмосферу! Занавески в синюю клетку, голубой абажур, маленькое бра с желтым колпачком над столом, клетчатая же скатерть, синие тарелки, даже салфетки с голубыми горохами. На плите вкусно побулькивал фасолевый суп, в сковородке доходила до хрустящей корочки порезанная кружочками жареная картошечка, к чаю – оладьи, фирменные Тасины оладьи с изюмом и яблоками.

Тася была кулинаркой. Тася была чистюлей. Тася умела ухаживать, обожала угождать, доставлять удовольствие. И видя, как радуются близкие, расцветала сама.

Сколько раз Лида думала, какая бы из Таси вышла жена. Да и матерью она точно была бы прекрасной. Если бы да кабы…

Поужинав, начинались разговоры – Тася выспрашивала все, до самой мельчайшей детали, и это было не любопытство, а интерес, горячий, искренний и неподдельный. «Допрос», – смеялась сама Тася. Интересовало все, что касалось Лидиной работы. Знала всех ее учеников и коллег по именам. Лида охотно с ней делилась событиями школьной жизни. Подвижное Тасино лицо менялось в зависимости от Лидиных рассказов – она то сердилась и охала, то хохотала, хлопая ладонями по коленям. Или в ее глазах застывали слезы, и, смущаясь, Тася смахивала их почти незаметным движением. В этом была она вся – возмущаясь от несправедливости и до слез расстраиваясь чужим неприятностям, Тася от всего сердца радовалась чужим успехам.

Лида видела, как сильно сдала Тася после ухода отца: погасли ее светящиеся глаза, а вдоль рта залегли глубокие морщины.

И все-таки Тася старалась держаться: на работу только с маникюром и укладкой, обязательно каблуки, «а ноги, Лидушка, не те – к вечеру болят так, что хочется выть».

Тася любила бусы – тяжелые темно-зеленые малахитовые, прозрачные, как мед, янтарные, серые в крапинку из агата, бордовые в прожилках из яшмы. На столике у кровати стояла огромная шкатулка с Тасиными «игрушками», и Лида с удовольствием перебирала теплые, словно живые, плоские, круглые, квадратные бусины, и это, странное дело, ее успокаивало.

На праздники они обменивались подарками. Особенно старалась Тася: «Лидушка, а о ком мне еще думать, кто, кроме тебя, у меня есть?»

Тася никогда не дарила бесполезную ерунду, считая это оскорбительным пренебрежением к человеку. Ее подарки были продуманы до мелочей – размер, цвет, фасон. Что-то из одежды, модная сумочка, красивый кошелек: «Лидушка! Выкинь свой позор, умоляю!» Лида растерянно вертела в руках свой старый кошелек и соглашалась: «А ведь правда, страшно вынуть из сумочки! И как я этого не замечала?»

Тася замечала все: как-то Лида обмолвилась о понравившемся аромате, и через неделю Тася вручила ей флакончик с французскими духами. Случайно брякнула – потом, конечно, жалела – о кожаной куртке. На тебе кожаную курточку. Да какую – не дешевую Турцию, а тонюсенькую, нежнейшую Италию, да еще зеленого цвета! Лида отбивалась, клялась, что больше никогда, но было поздно.

– Я вообще к тебе больше не приеду, – кричала Лида. – Ты меры не знаешь! Такие сумасшедшие деньги, богачка хренова! Копейки считаешь, а все туда же!

Молитвенно складывая на груди руки, Тася недоуменно, по-детски хлопала глазами и делала «несчастное», виноватое лицо:

– Лидушка, умоляю! Я тебя умоляю! – В ее глазах закипали слезы. – Не сердись, ладно? Я тебя очень прошу!

– При чем тут «сердись»? – бурчала Лида. – Просто я тебя в который раз прошу. Я же знаю твои доходы. А ты тут… Ведешь себя как Крез, честное слово. Ну что за барские замашки?

Теперь уже Тася просила прощения, а Лиде становилось стыдно и смешно.

Однажды Тася сказала:

– Ты пойми, Лидушка, у меня никого нет. Был твой отец, и был смысл жизни. Но Бог меня не оставил – дал тебя! Это и держит на свете. И теперь мой смысл жизни, извини, девочка, ты! Хотя знаю – нагрузочка я еще та! Позвонить, приехать, привезти!

– Ты – нагрузка? – охала Лида. – Ну ты даешь!

Нет, это Тася дана ей как награда, как подарок – лучшая подружка, заботливая сестра, внимательная, переживающая и волнующаяся мать.

Как-то Тася обмолвилась, что когда-то, «в доисторические времена», побывала замужем:

– Коротко, Лидушка, совсем коротко. Каких-то пару лет, честно – сама не помню сколько. Развелась, как только встретила Валю. Сразу развелась, через два месяца. А что ждать? Мне сразу было понятно, что Валя – мой человек. Мой мужчина. И мне было наплевать, уйдет он из семьи или нет – какая разница? Главное, что он был. А все остальное меня не очень и волновало.

Однажды Лида спросила:

– А детей ты… иметь не могла?

– Почему? – удивилась Тася. – Было два аборта, прости, без Валиного разрешения.

– Как? – ошарашенно спросила Лида. – Он даже не знал?

Грустно усмехнувшись, Тася качнула головой:

– Это была единственная ложь, которую я себе позволила. Рожать я не собиралась. Вернее, решила не рожать. Тогда зачем ему говорить? Чтобы он страдал и чувствовал себя виноватым? Он и так чувствовал, ты сама это знаешь!

– Почему? – Губы спеклись от волнения. – Почему ты решила не рожать? Ты же так его любила.

– Не знаю. Дура, наверное. Ну, проблем ему не хотела. Сложностей. Знала, что он будет рваться. Метаться между тобой и этим ребенком. Да и если честно, – улыбнулась она, – мне больше никто не был нужен. Никто, кроме Вали! Мне его хватало, Лидуша! Он был мне всем!

Лида молчала, сказать было нечего.

Через полгода мама пришла в себя и стала прежней Ольгой Ивановной – сдержанной, собранной, суровой. Никаких слез и причитаний. Воспоминания? К чему? Воспоминания расслабляют, мешают жить, от них раскисаешь, а раскисать нельзя.

С мамой Лида созванивалась один раз в неделю, обеим было достаточно. В первую очередь – маме.

Спустя время, когда чуть отпустило, вспоминая свой неудавшийся брак, Лида думала: «Как я могла не заметить? Как? Говорят, женщина всегда чувствует – выходит, я не женщина? Ничего не чувствовала. Ни-че-го. Все пропустила. Профукала, проворонила, прошляпила, потому что верила ему безоглядно. Верила, как себе».

Потом, правда, припоминала: а было! Были моменты, способные насторожить. Наивная дура, неискушенная идиотка, бесхитростная тетеха! Вот, например, – его уходы по воскресеньям. Нет, казалось, причины имелись. Как бы имелись. Переезд школьного друга, как тут не помочь? В следующие выходные снова он, школьный друг, кажется Миша, звал разбирать коробки и чувалы после переезда. «Лида! Туда и зайти страшно – уставлена вся квартира. Ну переезд, ты понимаешь». Конечно, она понимала. Только вряд ли был этот самый переезд. Или вот еще. Кажется, это была суббота:

– Лидка, мне срочно надо на дачу к Барсуковым, мама просила кое-что отвезти.

– К Барсуковым? – удивлялась Лида. – Но это же так далеко! Кажется, Калужская область? А сын Барсуковых? Как его – Витя? Почему не он? Вроде у него машина? Или я что-то путаю?

Сережа смущался и злился:

– Не путаешь. Витя, да. И у него есть машина. Но Витя в командировке и приедет не скоро.

– Поняла, – грустно кивала Лида. – Жаль, пропали выходные. А я так мечтала в Измайлово. Сережка, тогда ты там останься на ночь, вечером не возвращайся. Отоспись и утром поедешь. Почти двести километров, тяжело.

Сережа вроде бы нехотя соглашался:

– Ну раз ты так считаешь…

Где он научился так врать? Где и когда? Ее прямодушный Сережа? А, ну да – ситуация заставила, правильно! Приспособился, как говорится.

Разумеется, не было никакого Миши и никаких Барсуковых. И неожиданных трехдневных командировок не было. Какие командировки у учителя физики – смешно. Муж что-то невнятно бормотал про учительскую конференцию, она почти не слушала, потому что не сомневалась в муже.

Сережа ушел под Новый год. Даже не так – в сам Новый год! Лида крутилась на кухне, нанося последние штрихи к праздничному столу – украшала салат оливье: тертое яйцо, кружочки свежего огурца, пара веточек укропа. Запах весны витал по квартире – пусть и парниковые, но молодые огурчики. Лида посмотрела на украшенный салат и осталась довольна. Кажется, и заливное получилось, и «мимоза». В духовке румянилась утка с яблоками, любимая еда ее мужа.

Приподняв полотенце, глянула на противень с кулебякой: отлично! Пышная, с румяной корочкой и кокетливой косичкой. Красота!

Посмотрела на часы – ого, половина десятого! Через час придут гости: Сережины родители, сестра Зоя с семьей, соседка тетя Галя, Настена и, разумеется, Тася.

Мама, как всегда, встречала одна: «Ой, Лида, о чем ты? Я безумно устала, месяц был диким, столько тяжелых операций, столько тяжелых больных! Отчеты, бумаги, конец года. Какие гости, какое веселье? Да и компании я не люблю, ты же знаешь! А уж разговоры все эти застольные, пустые и дурацкие, вообще ненавижу. И со сватьями общаться неохота, особой любви я к ним не испытываю, ты знаешь. Я как-нибудь, не беспокойся. Куплю что-нибудь готовое: салатик, жареного цыпленка – слава богу, кулинарии работают. С час посижу у телевизора, посмотрю на очередную вакханалию, на опостылевшие физиономии – и спать, спать, спать. Первого могу отоспаться, если, конечно, не позвонят из отделения».

Конечно, совесть Лиду мучила: «Вру, лукавлю. Делаю вид. Приглашаю ее, а сама… сама надеюсь на отказ. Потому что жду Тасю. Какая я все-таки сволочь! Но что поделать – маме никто не нужен – ни зять, ни его родители, ни даже дочка. Но мама такая, другой мамы нет».

Стыдно было, неловко, но ничего не поделать. Оставить Тасю одну? Нет, ни за что! Выходит, такая у Лиды судьба – всю жизнь крутиться, как на горячей сковороде. Спасибо, дорогие родственнички! Это вы сделали из меня лицемерку!

Но никаких кулинарий и готовых салатов – еще чего! С утра нагрузила Сережу и отправила к маме – три банки с салатами, пироги, кусок медовика. Послушный муж, замечательный зять, никаких возражений! Все купил, в квартире прибрался, стол раздвинул, скатерть расстелил, тарелки расставил. Чтобы вечером, через пару часов, уйти навсегда.

Уставшая Лида присела на стул. Перевести дух и накрывать. Да, пора все вытаскивать из холодильника – бесконечные салатники, селедочницу, соусник, блюда и плошки. Да, еще хлеб! И успеть привести себя в порядок. Господи, времени в обрез – как всегда провозилась, копуха!

Крикнула:

– Сережа, ты где?

– Я здесь. – Голос раздался совсем рядом, из прихожей.

Странный голос, глухой.

Лида выглянула из кухни.

Муж был одет – куртка, ботинки, шапка.

– Ты куда? – удивилась она. – Вроде бы всего хватает.

Он кашлянул.

– Лида, – голос был хриплым, словно простуженным. – Лида, – повторил он, – я… ухожу.

– В смысле? – не поняла она. – Куда ты уходишь?

Глядя в стену, муж молчал.

– Я ухожу… насовсем. К другому человеку. Которого я… В общем, неважно. – На Лиду он не смотрел.

– К какому человеку? – не поняла она и повторила: – В смысле, уходишь?

Она не понимала, что происходит. Вернее, что произошло.

– К другой женщине. Тебе сказать имя?

– К другой женщине? – глупо повторила она. – Ты уходишь от меня к другой женщине? Ты… – Вдруг стало нечем дышать – еще чуть-чуть, и она задохнется.

Он кивнул:

– Да, именно так. Так получилось. Прости меня, Лидка.

– А праздник? – Лида сглотнула слезы. – А гости, Сережа? Твои родители? Зоя, Настя? Тася?

– Это единственное, что тебя сейчас волнует? – Муж, похоже, начал раздражаться.

Лида молчала. А правда! Как странно, ее волнует именно это. Рушится жизнь, а она…

Резко дернув входную дверь, Сережа обернулся:

– Прости.

Она почему-то кивнула.

Плюхнувшись на стул, Лида огляделась – салатники, пироги, торт на окне. И запахи, запахи… Праздника, вкусной еды, семейного застолья, предвкушение счастья. Счастья и обновления. «Вот тебе и обновление», – подумала она и наконец разрыдалась.

Странное дело. Вместо того чтобы умереть, она стала звонить родственникам, чтобы отменить их визит! Защитная реакция? Может быть. Но было невозможно, немыслимо представить, что через час раздастся звонок в дверь и на пороге будут стоять Сережины родители, сестра, Настя, Тася. Дрожавшими пальцами Лида тыкала в телефонные кнопки.

Уф! Свекров поймала на выходе.

– Лидочка, что случилось? – удивилась свекровь. – У тебя странный голос. Как отменяется? Что, Новый год отменяется? – Свекровь растерянно замолчала. – А что случилось? Кто-нибудь заболел?

– Все вопросы к вашему сыну, – сухо ответила Лида. – Хорошего праздника и не забудьте предупредить Зою! Поссорились? – Лида истерически рассмеялась. – Ой, что вы, какое поссорились! Просто… ваш сын ушел из семьи. – И Лида нажала отбой.

Потом посмотрела – восемнадцать пропущенных звонков. Нет, Сережиных родителей было жалко – в чем их вина? Но разговаривать не было сил. Да и о чем? Настю тоже поймала у двери.

А Таси уже дома не было. Мобильный не отвечал – обычная история, Тася вообще его почти не слышала, а тут еще и метро. Глядя в стену, Лида сидела на том же месте. В голове крутилось: «Как же так? Нет, так не бывает! Чтобы ее Сережа? Бред. Может, он пошутил? Ну конечно, он же ушел без вещей! А кто уходит без вещей навсегда?»

Лида бросила взгляд на часы – без десяти одиннадцать. Конечно, он что-то придумал! Какой-то необычный сюрприз, он это умеет! Сейчас раздастся звонок, и на пороге возникнет Сережа, переодетый в Деда Мороза! Или в Снегурочку, с него станется!

И правда, в эту минуту раздался звонок.

Лида бросилась к двери.

На пороге стояла заснеженная и улыбающаяся Тася – на шапке, ресницах и воротнике лежал свежий снег.

– Получай Снегурочку! – рассмеялась она. – Так метет, Лидушка! Чуть не занесло!