Снайперы

Например, наш старшина водку нам стал выдавать, отмеряя норму мензуркой предназначенной для выдачи махорки. Она вроде тоже как на 100 граммов рассчитана, но на самом деле жидкости там помещается меньше. До поры до времени мы и не знали, что он нас обманывает, ведь обычно питание выдавалось ночью, в темноте, но потом кто-то увидел, что этот старшина, ездовой и повар что ли играют в карты и пьют при этом водку, и видно не выдержал и сообщил куда следует. Но старшину кто-то, наверное, предупредил и он не будь дурак не стал дожидаться трибунала. Ведь на фронте суд какой? Приезжала машина. В ней за пять-шесть минут писали приговор и хорошо если в штрафную роту, а то могут и сразу «… по закону военного времени…»

И уже на следующую ночь мы услышали его голос с немецкой стороны по громкоговорителю: «Ребята, то, что нам комиссары запузыривали, это все херня! Немцы меня прекрасно встретили, хорошо покормили, а завтра сделают документы и отправят на родную Украину. Так что переходите пока не поздно. Что здесь делается, все на танках…» И таких как он было дай Боже…

Помню, еще в самом начале боев за город, иду по какой-то улице, с правой стороны все дома горят, а слева половина. Кругом пожары, а я подобрал какую-то книжку, ведь я же книг в своей жизни и не видел почти, и думал при случае почитать. А у меня в то время был близкий приятель, с которым я всегда всем делился, и доводилось даже из одного котелка есть. И вдруг я вижу, что он выходит из одного дома с мешком. «Зачем тебе эти вещи?», спрашиваю. – «Подожди, Костя, у меня мало времени». Сбросил гимнастерку и начинает при мне переодеваться в гражданское. «Вася, ты что?» – «Все, надоело, поеду к себе в Астрахань. А нужен буду, так еще раз призовут. Хочешь, идем вместе», и ушел… Честно признаюсь, у меня руки просто чесались дать по нему очередь…

В таком случае мне бы хотелось узнать о вашем отношении к знаменитому приказу № 227, более известном как «Ни шагу назад!»

Мне кажется, что если бы не этот приказ и не жесточайшие меры по его соблюдению, то мы бы, вряд ли там управились… Потому что поначалу там такая неразбериха царила, и кто там за чем следил… Хотя, конечно, из-за этого приказа и много невиновных людей пострадало. И я говорю так уверенно об этом не потому, что так думаю, а потому что и сам чуть не загремел под него.

Если можно, расскажите, пожалуйста, об этом.

Однажды видим, нам навстречу идет какой-то солдат и в обгорелых наволочках несет небольшие консервные баночки. А мы сами пару дней уже ничего не ели, и, конечно, расспросили его, где он достал такое богатство. «Ребята, там целый вагон с этим добром горит», и даже дал нам две наволочки. Пошли к железной дороге, нашли этот вагон, но он уже так разгорелся, что к нему и подойти было нельзя. Кое-как что-то спихнули с него на землю и набрали эти обгорелые консервы. А нас трое: Дергалев, я и сын полка, пацан лет пятнадцати – Сурин. Идем счастливые, что сейчас наконец-то нормально поедим. Если не ошибаюсь, это вроде рис с томатом был. И вдруг нам навстречу патруль: «Где набрали?» – «Да вон же горит». – «Так, шагом марш с нами в комендатуру!» – «С чего это вдруг?» – «Там узнаете». А мы знали, чем это пахнет, ведь чуть ли не на каждом столбе висели листовки: «… сегодня за это, это и это было расстреляно столько-то человек…» В общем, попасть в комендатуру означало, что завтра и твоя фамилия окажется в списке… Тогда разговор был короткий, не до церемоний…

Но видимо, все-таки Бог есть, потому что на наше счастье в это время из оврага вышел какой-то то ли капитан, то ли майор и подошел к нам на шум: «Что случилось?» И когда мы ему все объяснили, он за нас заступился: «Отставить! Отпустите их. Вы же видите, что они ничего не крали, а вытащили из пожара, а то бы все и так сгорело». – «Это в комендатуре решат». Тогда он приказал им: «Кругом!» Один из них попытался было направить на него автомат, но офицер тут же выхватил пистолет: «Только попробуй!» Они повернулись, но напоследок старший из них, сержант вроде, сказал ему: «Хорошо, мы пойдем, но мы вас знаем, и обязательно доложим». Вот так какой-то совершенно незнакомый нам командир спас нас от больших неприятностей.

Так что после Сталинградской битвы мы и сами удивлялись, как же мы выстояли и остались живы… Зато погибших немцев и румын было столько, что из них вилами складывали огромные поленницы… Их было столько, что встал вопрос, а куда девать их тела? Вначале их просто вилами топили в прорубях, но слава богу, что нашелся какой-то умный человек, который предупредил, что если это дело срочно не прекратить, то произойдет, как сейчас говорят экологическая катастрофа. И топить трупы фашистов в Волге запретили категорически. Тогда ими стали набивать целые овраги, а стенки подрывали.

А сколько было пленных… Я ведь, кстати, тоже внес свой посильный вклад в этом вопросе.

Расскажите, пожалуйста, об этом.

Во время Сталинградской битвы не только немцы, но и мы вели усиленную агитацию войск противника. А у меня же в документах было записано, что я владею румынским языком, и в штабе нашей дивизии посчитали, что нужно меня привлечь. Вызвали в политотдел: «Перед нами стоят две румынские дивизии, и мы хотим, чтобы вы обратились к солдатам. Пусть они проснутся и поймут, что из кольца никто не вырвется». И особенно запомнилось, что в столовой при политотделе я за все время пребывания в Сталинграде впервые нормально поел.

Какой-то капитан, который говорил по-румынски еще лучше меня, проверил, насколько хорошо я знаю язык, и дал добро. Отвезли меня на машине к передовой, и там я по громкоговорителю выступил несколько раз. Что говорил? Как меня и научили, старался обращаться к солдатам как к простым людям: «Дома вас ждут родители, жены, дети! И разве они хотят, чтобы вы погибли, воюя за Гитлера?! Сдавайтесь пока не поздно!» И часа в два ночи меня в землянке разбудили: «Ступай, там твои пришли». Пошел в штабную землянку, а там сидят трое румын. Оказались простые люди, работяги: один крестьянин, сапожник и еще кто-то. Помню, на допросе они рассказали, что на передовой так настрадались, что солдаты и офицеры сильно сблизились. Теперь офицеры даже не гнушались закуривать вместе с солдатами, что раньше в румынской армии считалось просто немыслимым.

А вам случайно не пришлось видеть случаи жестокого обращения с пленными?

Нет, я жестокого отношения к пленным не видел. Может, кто-то и хотел отомстить, и наверняка были такие случаи, но лично я такого не видел ни разу. Но вот возьмите меня, например. Вы же знаете, что румыны ни за что убили моего брата, и там под Сталинградом я вполне мог бы отомстить за него. Ведь, сколько там было пленных, тысячи и тысячи, но я как на них смотрел, то ничего кроме жалости они у меня не вызывали. Обмороженные, грязные, у некоторых тело из-за вшей прямо до крови расчесано… А как они голодали… Очень многие в своих рюкзаках хранили награбленное: ножи, ложки, вилки, разные мелочи, так они как торговки на базаре выкладывали все это добро и умоляли обменять на кусочек хлеба… А казаки на Дону нам рассказывали, что немцы до того оголодали, что срывали телячьи шкуры с сараев и пытались их есть… Зато мне однажды пришлось видеть пленного фельдмаршала Паулюса, так, когда он утром вышел помыться к колодцу, вокруг него полдюжины холуев суетилось.

Как вы можете оценить немецких солдат?

Мне пришлось воевать только против немцев и румын и я вам скажу, что среди немцев тоже были герои. Не помню уже в каком месте, по-моему, где-то на Украине, случился такой эпизод. Мы всем полком шли походным маршем, и вдруг из-под подбитого танка, который был от нас метрах в 100–150, по нам открыли бешеный огонь из пулемета. Оказывается, там лежал раненый немецкий офицер, который вместо того, чтобы сдаться в плен, видно решил выполнить свою клятву до конца. Его конечно, тут же убили, но и он успел положить дай бог… И мне запомнилось, что когда мы туда подошли рядом с ним земля оказалась просто изрыта, словно это какой-то дикий зверь бился в предсмертной агонии…

А вот власовцев я, например, и не видел, зато венгры – это жестокий народ. Уже после войны мне довелось служить в Венгрии, так там постоянно убивали наших солдат. Помню, однажды у нас исчез капитан – командир батальона. Начали прочесывать территорию и в одном пустом доме нашли: нож в спине и перерезано горло… А под мостом как-то нашли сразу троих… Но то, что мадьяры – это жестокие люди, я знал еще с тех пор, как съездил к брату, когда он работал в карьере в Северной Трансильвании. Уже тогда мне бросилось в глаза, что это злобный народ, а уж румын они просто ненавидели и относились соответственно.

В нашей предварительной беседе вы мне сказали, что воевали снайпером.

Вначале я был простым рядовым солдатом, и только потом, когда мой командир заметил, что я хорошо стреляю, меня отправили учиться на снайпера. Это у меня еще в детстве проявилась тяга к стрельбе. До сих пор помню, как, играя в войну, мы стреляли друг в друга из пугачей. На память о тех играх у меня до сих пор сохранился шрам на груди. Еще мы делали рогатки и соревновались, кто из них лучше стреляет. И по диким голубям я не стеснялся стрелять, потому что жили мы очень бедно. А уже позже мы постоянно ходили в тир, который располагался при цирке на базаре, находившегося на месте нынешнего стадиона «Динамо». Там постоянно разыгрывались маленькие лотереи: попадешь – получишь конфетку. А если хочешь стрелять бесплатно, то нужно было принести корм для цирковых животных.

Расскажите, пожалуйста, поподробнее про снайперскую подготовку.

Честно говоря, я уже мало, что про это помню и боюсь вам дать неточные сведения. По-моему, где-то на Украине нас обучали, причем, совсем недолго, всего один или два месяца. Но вспоминаю свое общее впечатление, что учили очень и очень толково. Даже на такие мелочи обращали наше внимание, на какие мы бы сами никогда не догадались обратить внимание. Ведь самое главное что – маскировка, и снайперу нужно учитывать, например, даже то, куда тень упадет.

А после окончания обучения меня направили служить в снайперскую группу 34-го гвардейского полка 13-й гвардейской дивизии. (В своих воспоминаниях Маршал Советского Союза В.И. Чуйков, командовавший во время

Сталинградской битвы 62-й армией, написал следующее: «С 14 сентября по 25 сентября именно 13-я гвардейская дивизия приняла на себя групповой удар немцев. Десять дней она дралась с невиданным упорством. Прямо скажу, если бы не дивизия Родимцева, то город оказался бы полностью в руках противника еще в сентябре, примерно, в середине месяца». – Прим. Н.Ч.) Вначале в нашей группе было двенадцать снайперов, но через полгода осталось восемь.

Помню, тогда я потерял своего очень хорошего друга – Сашу Бикмурзина. Я даже заплакал, когда его принесли… Он был отличный снайпер, к тому времени уже две награды имел. Но ведь и у немцев снайпера тоже были будь здоров, и видно, когда у Саши бликнул прицел, то немец как врезал, и снес ему полголовы на затылке… Немецкие снайпера ведь только разрывными стреляли. Я помню, что он был значительно постарше меня, лет тридцати пяти, фактически в отцы мне годился, и где-то на Украине у него осталась семья.

А вы можете сказать, сколько немцев сами убили?

Много, но точной цифры сейчас уже не вспомню. Например, я помню, что на одном участке за день уничтожил шестерых немцев и мне командир батальона, если не ошибаюсь, капитан Загит Исхаков сказал примерно так: «Эх, если бы мои солдаты стреляли как ты, то мы бы так не отступали». Но вы не подумайте, что я сам себя так расхваливаю. Даже в нашей небольшой группе были снайперы получше меня. Например, Дергалев, не помню уже, как его звали, но это был самый настоящий прирожденный снайпер. Правда, это и немудрено, ведь он был промысловый охотник откуда-то из Сибири. Помню, он нам такие фокусы показывал, как можно стрелять, что вы!

А что вы чувствовали, когда видели, что попали?

Жалко точно не было, потому что человек на передовой сильно ожесточается. Когда мы собирались нашей группой, ели, курили, о чем только не говорили, но на лицах товарищей я никогда не видел ни слез, ни жалоб, ни тем более переживаний по поводу убитых фашистов. Ведь сколько всего мы повидали… Вы думаете, после того как увидишь детские тела в выгребных ямах, станешь потом жалеть фашистов?! А как переживали солдаты, когда узнавали, что у них дома творилось. Помню, как плакал наш повар, когда получил письмо из дома, что от его родного села осталось всего четыре дома, а дети голодные и кормить их нечем… Но если идешь на дело, то тут уже ни о чем не должен думать: ни о родных, ни о чем. Сколько можешь, столько и убей!

Помню, где-то на Украине командир одного из батальонов – Белый обратился к ПНШ, который курировал работу нашей группы: «Немцы совсем обнаглели! Прямо на виду у нас немцы купаются и вообще ведут себя как на курорте». К тому времени меня назначили командиром нашей группы, и я туда отправил Дергалева и Самойлова. И через два дня Белый позвонил со словами благодарности: «Ваши ребята – молодцы, навели порядок. Немцев теперь даже и не видно…»

А почему именно вас назначили командиром группы?

Во-первых, я был одним из самых опытных снайперов, к тому же всю свою жизнь умел не просто работать с людьми, а ладить с ними, учить тому, что сам знаю, воспитывать. Никогда не ставил себя выше кого бы то ни было, а наоборот, вел себя с людьми как с братьями, думаю поэтому.

Как вы считаете, какое качество самое важное для снайпера?

Прежде всего, разум, способность мыслить похитрее, чтобы уничтожить врага.

Насколько я понимаю, далеко не каждый человек может быть снайпером. Например, я читал, что настоящими снайперами могут стать только очень спокойные, скорее даже несколько флегматичные люди.

По своему опыту скажу, что в нашей группе служили самые разные люди: по возрасту, по темпераменту, т. е. я не могу сказать, что мы все были чем-то похожи. Нет, все разные, люди как люди.

Где вы закончили войну?

День Победы я встретил в госпитале, когда лечился после четвертого ранения. По палатам ходил лично начальник госпиталя, а два врача в белых халатах позади него несли бутыль с выпивкой и нехитрую закуску на подносе. И он нам сказал: «У меня для вас есть прекрасное сообщение – война закончилась!» Конечно, все были счастливы, но больше всего мне запомнилось, что в тот день у нас с пятого этажа выбросился один безногий… И я все думал, как же так, остался жив и сам выбросился…

Какие у вас награды за войну?

Три медали: «За отвагу», «За оборону Сталинграда» и «За победу над Германией».

А как так получилось, что вы прошли фактически всю войну, причем были результативным снайпером, имеете четыре ранения, а у вас так мало наград?

Мало наград, потому что воевал в пехоте, к тому же вначале войны и не награждали почти. Но поверьте, по поводу наград я никогда не переживал.

Расскажите, пожалуйста, поподробнее о ваших ранениях.

Как я уже сказал, всего у меня четыре ранения: два тяжелых и два легких. Правда, когда после войны мне понадобилась справка, то в архиве нашлись подтверждения лишь на три ранения.

Помню, однажды зашли всем полком в лес и тут немцы как насыпали нам… Бомбили просто страшно, у меня вещмешок и пилотку прямо иссекло осколками, до сих пор не понимаю, как жив тогда остался. Потом я три года ногтями выцарапывал из головы землю, а чесалось просто не передать словами…

А в последний раз меня ранило так. Только мы вошли на территорию Германии, меня, кстати, поразило, я просто не верил своим глазам, что там не было никаких разрушений, и такое ощущение, что они вообще не готовились к войне. На танках заехали в какой-то городок и остановились на ночлег. Когда стемнело сели поужинать во дворе какого-то дома, закурили, начали болтать, и вдруг с третьего или четвертого этажа по нам дали хорошую очередь… Меня ранило в левую ногу и мой дружок, к сожалению, не помню, как его звали, затащил в какой-то дом, перевязал и говорит хозяину: «Пока я не вернусь, он полежит у вас. А если не дай бог не найду его, то убью и тебя, и твою жену и дочку, а дом сожгу!» Куда-то ушел, а потом вернулся с опухшим лицом, и принес мне целый котелок меда. И еще положил мне в карман женские шелковые чулки: «В госпитале подаришь медсестре, и она станет ухаживать получше». На этом война для меня и закончилась.

Хотелось бы узнать о вашем отношении к политработникам.

Лично я среди них поганых людей не встречал. Мало того, один из них просто спас меня от крупных неприятностей. Не помню уже, где это случилось, но суть такая. Мы расположились на каком-то вокзале, и я стал чистить свой автомат. Тут проходит младший лейтенант и просит меня: «Почисть заодно и мой!» Но когда я занимался его автоматом, то случайно дал очередь по окнам подъезжавшего эшелона… А я же знаю, что на вокзале люди смотрят в окна, ну все думаю, капут…

Меня сразу вызвали к замполиту. Прихожу, а там одни офицеры, и шум, гам. Но меня спасло еще то, что оказывается, это был не просто эшелон, а госпиталь, и поэтому там все лежали, и только кому-то одному разбившимся стеклом оцарапало щеку. И наш комиссар полка за меня вступился: «На передовой его немцы не добили, так вы его тут хотите добить?!» Спасибо ему, хороший был человек. Седой уже весь, если не ошибаюсь из Саратова. Но один на один он мне потом так сказал: «Поц, что же ты делаешь?!» Так что это благодаря ему меня никак не наказали.

А вы сами в партию, когда вступили?

Я вступил в 1944 году, и не потому, что меня уговаривали, а потому что сам этого захотел. Я всю свою жизнь всегда сам решал, что мне делать, что говорить и с кем дружить.

А как вы относились к особистам?

Я не любил этих людей и для этого были основания. Помню, однажды я попал в группу, которой поручили взорвать мост. Мы пошли, взорвали его, но когда вернулись, выяснилось, что еще одна группа из соседнего то ли полка, то ли дивизии заявила, что взорвала его.

И как нас всех начали таскать… Только меня раза четыре допрашивали прямо в окопе, и напоследок сказали:

«Только гавкни кому-нибудь!» Но через пару дней все выяснилось и нам объявили благодарность.

А вам приходилось слышать про серьезные конфликты между солдатами? Могло, например, такое быть, чтобы в спину друг другу стреляли?

Конечно, на фронте случалось всякое. Люди и ссорились, и ругались, и послать могли друг друга куда подальше, но про серьезные конфликты, тем более с использованием оружия, я ни разу не слышал.

Хотелось бы узнать о бытовых условиях жизни на передовой. Как, например, кормили, одевали? Как часто удавалось помыться?

Что вам сказать, условия на передовой были просто тяжелейшие. И спали, и ели и оправлялись прямо в окопах. А кормили так: если смогут подвезти – покормят, а нет, так не обессудь. Но солдат ведь злой, если два дня не поел… Помню, на Украине как-то трое суток ничего не ели. Но больше голода нас изводила страшная жажда. Так невыносимо хотелось пить, что когда в одном месте мы увидели на земле воду в следах от копыт, то бросились ее пить. Подошли к одному дому, выходит хозяин, спрашиваем его: «Можно водички попить? Мы свои!» – «А мне все равно, кто вы такие, хоть свои, хоть чужие, хоть красные, хоть белые, да хоть зеленые…»

И все вспоминаю, сколько за войну пришлось копать. Ведь каждому солдату на новой позиции нужно было выкопать по десять метров траншеи.

А как часто выдавали фронтовые «сто граммов» и пили ли вы свою норму?

Как часто выдавали, я вам уже не скажу, но я свою норму выпивал. Конечно, снайперу категорически нельзя пить, но эти сто граммов для взрослого мужчины почти не чувствовались.

Ваши родные что-то рассказывали о том, как они прожили три года оккупации?

Конечно, рассказывали, но чего-то особенного в их рассказах я не помню.

Интервью и лит. обработка: Н. Чобану

Иванов Анатолий Спиридонович

Анатолий Спиридонович, расскажите для начала о вашей предвоенной жизни. Где родились, где учились, что запомнилось из того периода?

Родом я из солнечного Узбекистана. Там у меня родители похоронены. Мать, например, в Бухаре лежит. Помнишь, там заваруха когда-то была? Это я ее поднял. Шутка. Я родился там в августе 1925 года в городе Андижане. Отец мой участвовал в Гражданской войне, лишился там ноги, работал железнодорожником, жил во многих городах Средней Азии: Бухаре, Ашхабаде. Я отлично помню свое детство начиная с 1928 года, то есть, с того времени, когда мне исполнилось три года. Если бы нашелся человек, который бы занялся моими воспоминаниями, я бы ему с удовольствием все рассказал, что пережил за 80 лет жизни. Тяжелое очень довоенное время было. Я прекрасно помню, как люди умирали с голоду, как у нас проводилось раскулачивание. Мы, правда, не были колхозниками, но я видел, как люди работали в колхозах с утра до вечера, а получали за это всего 200 грамм хлеба за трудодень. Разве это хорошо было? А были люди, которым за работу вообще ничего не давали. Помню, для того, чтобы купить в магазине два килограмма хлеба, нужно было с вечера занимать очередь. Так много собиралось народу! В 5–6 часов утра магазин открывался и можно было достать хлеба. Но это не всегда удавалось. Кстати, в первые послевоенные годы в наших деревнях было то же самое. В 1947 году, например, когда только-только в СССР отменили карточную систему, вдруг по радио и газетам начали передавать: «Советский Союз отдает голодающей Франции 300 тысяч тонн пшеницы». У нас свои люди с голоду помирали, а мы вместо того, чтобы позаботиться о них, свои богатства Франции отдавали.

Что я могу тебе сказать о своем довоенном детстве? Мы постоянно голодали. Нас было пять детей у отца и матери. Но мать умерла, когда мы были совсем маленькими. Отец, инвалид Гражданской войны, почти не работал. Дело в том, что когда мы жили в Бухаре, то он опоздал на работу на 20 минут. А тогда был такой закон: если кто опоздает на работу даже на 20 минут, подлежит немедленному увольнению. А идти, между прочим, ему нужно было на работу с одной ногой по грязи 20 километров. Его за опоздание и уволили, а в трудовой книжке записали: «Без права принятия на работу в течение шести месяцев». Жить нам было, по сути дела, не на что.

В январе 1937 года, когда мне было всего двенадцать лет, я вместе со своим старшим братом и соседским мальчишкой-приятелем, которые были старше меня на два года (они оба были тогда пятиклассники), пошел устраиваться на обувную фабрику. Когда пришли к директору фабрики Карасеву устраиваться, тот спросил моего соседа-приятеля: «Сколько тебе лет?» – «Четырнадцать», – отвечает тот. «Ага». Тогда он поворачивается к моему старшему брату и его спрашивает: «Сколько тебе лет?» «Четырнадцать». Тогда он обращается ко мне:

«Ну а тебе, карапуз, сколько лет?» Я ему ответил скороговоркой: «Двенадцать, тринадцать, скоро четырнадцать».

«Что ты сказал? – спрашивает он. – Повтори». – «Двенадцать, тринадцать, скоро четырнадцать», – повторил я. И заплакал. «Что заставило тебя идти работать?» – спросил Карасев. Я ему и рассказал обо всем: что мать умерла, что отца уволили с работы, что жить не на что, да и голод замучил. Я на всю жизнь запомнил этого директора. Он пожалел меня и взял на работу. И так с 1937 года началась моя официальная трудовая деятельность. Начинал работать учеником обувщика, потом перешел на конвейер. И так продолжалось до весны 1941 года. Потом, когда отец неожиданно умер, я оказался в Москве.

Расскажите о том, чем вам запомнилось начало Великой Отечественной войны?

Когда война началась, мне не исполнилось и 16 лет: я родился 25 августа. К тому времени я всего около месяца жил со своими четырьмя братьями. Один из них, Слава, тогда уже успел поучаствовать в Финской кампании и комиссоваться инвалидом. Других три брата, как и я, участвовали потом в Отечественной войне. Сейчас никого из них уже нет в живых, один я остался. До того, как прибыть в Москву, я же жил со своим младшим братом, который родился пятью годами позже меня – в 1930-м, и отцом в Узбекистане. Но отец в начале 1941 года умер, мы остались с братом вдвоем. И где-то 15–20 мая 1941 года мы с ним перебрались жить к своим старшим братьям в Москву. Жили они все вместе в специальной комсомольской комнате недалеко от Измайловского парка, который находился в Сталинском районе. Война началась в солнечный день в воскресенье, 22-го июня. Но в этот день у нас была какая-то полная тишина. На душе было какое-то тревожное чувство. А на второй или третий день после этого нам объявили о том, что немецко-фашистские войска прорвались через нашу границу и совершили нападение. Началась паника. В первые же дни войны я устроился работать на моторостроительный авиационный завод, где мои братья также работали.