Помоги проекту - поделись книгой:
На правой водительской дверце красовались четыре тонкие царапины. Как гвоздиком несколько раз провели. Или… Или может быть когтями? След будто от медвежьей пясти.
Вот тут-то я впервые в жизни ощутил, что художественная метафора “продрал мороз по коже” имеет вполне материальное наполнение. Именно мороз и именно по коже, вниз по хребту от онемевшего затылка.
Я человек абсолютно не склонный к мистике. Как говаривали в прежние времена — материалист и диалектик. Убеждён, что любые наблюдаемые явления можно объяснить с позиций физики и прочих точных наук. Если объяснения нет, значит мы пока не открыли отдельные законы. Простейший пример — шаровая молния, природу которой до сих пор не раскрыла ни одна теория. Наши знания об устройстве вселенной недостаточны, и в этом нет ничего страшного или необычного; мы же не упрекаем древних римлян за отсутствие атомных реакторов или полётов в космос? Всему своё время, наука не стоит на месте, пускай её развитие чаще скачкообразно, чем линейно.
Исходя из вышесказанного, мне следует выдохнуть, успокоиться и уже затем поразмыслить, что произошло. Но для начала поставлю-ка я метку на электронной карте с обозначением выезда с бетонки, чтобы не позабыть, где поворот. Кстати, в харчевню “Сампо” надо будет однажды заглянуть, попробовать фаршированные кабачки, наилучшие от моря до моря…
Тем не менее, вечер прошёл скомкано. Агент по недвижимости, с которым и назначалась встреча, был слегка огорчён моей рассеянностью, справедливо заметив, что я думаю о чём-то другом, а не об оформлении документов на продажу комнатки в коммуналке, оставленной мне когда-то по завещанию бездетной сестрой бабушки. Именно там я в детстве и наблюдал холодильник “ЗИЛ-Москва”, незаконнорожденный клон которого сейчас украшает кухню соседовой дачи. Только после укоризненного замечания агента я с трудом сосредоточился на деле.
Обещанный самому себе “Лагавулин” отыскался лишь в третьем магазине по пути. Замигал индикатор топлива — исходно я рассчитывал заправиться после Приозерска, где-нибудь в Отрадном или Лосево, но тут подвернулась “короткая дорога”, будь она неладна. Пришлось высматривать заправку “Газпром-нефти” и заливать полный бак. Всё это я проделывал несколько сомнамбулически, поскольку в голове крутилась единственная мысль — а как, собственно, возвращаться в Моторное? Обычной дорогой или по бетонке?
Середина июля, белые ночи закончились, но темнеет поздно. Теоретически успею на дачу к закату — это если по “Сортавале”. По указанному прадедовой правнучкой пути выйдет на порядок быстрее. Дело даже не в том, что “быстрее”. Ничего подобного! Меня пожирало острейшее, ни с чем не сравнимое любопытство — сработает этот фокус во второй раз или нет?
Рискну. Поехали. В конце концов, всегда можно вернуться.
Навигатор уверенно довёл меня до обозначенной точки на второстепенной дороге под Вартемягами. Знакомый указатель направления на трассу и Петербург. Поворот направо из правого же ряда, причём в южном направлении, в сторону мегаполиса, а не Приозерского района — вот такая занимательная география. Висит покосившийся знак “тупик”, светоотражающая краска частью облезла — видать, давно висит. Очень давно.
Составленный мною незамысловатый план был таков: выехать на бетон, остановиться на вырубке около “Сампо”, зайти в кафе и попросить чаю с пирожками, или что у них там есть в меню. Не обедал, с недвижимым агентом мы лишь целомудренно выкушали по чашечке американо. Если ничего подозрительного вокруг не происходит, отправиться дальше.
Тупик оказался всего лишь тупиком. Метров через тридцать появилась замусоренная площадка, со всех сторон окружённая ольшаником и здоровенным, в полтора моих роста, борщевиком. Битые бутылки, старые пакеты, одинокий пластиковый мусорный бак, лежащий на боку. Запах сырости и подгнившего дерева. Проехать куда-то дальше невозможно.
Тут я не выдержал и набрал номер Дани, пускай он и предупреждал, что на работу ему можно звонить только в экстренных случаях — когда он за рулём, трубку всё равно не поднимет, запрещено.
Но мне повезло.
— Привет, это Леонид. Как успехи? — Бригада на вызове на квартире, сижу жду, — донеслось из динамика смартфона. — Случилось что-нибудь? — Почти, — неудачно брякнул я. — Тебе привет от Ольги, внучки Хемминга. — Она правнучка. А-а, отлично, ей тоже привет. Всё в порядке? — Понимаешь ли… Я тут под Питером. В Вартемягах. Ольга показала мне дорогу до сюда, я приехал, а вернуться никак не могу. В смысле, отыскать въезд обратно, в сторону Приладожского.
Пауза. Было слышно, как Даня сопел в трубку. — Б-р-р, — я так и увидел, как Данила помотал головой в недоумении. — Дорогу куда? Из Приладожского в Вартемяги? Ничего не понял! Объясни внятно. Настала моя очередь взять паузу. Как это всё прикажете понимать? — Слушай, наверное я что-то напутал. Извини за беспокойство. — Напутал, так напутал, — беззаботно отозвался Даня. — Не бери в голову. Ладно, до завтра, я не раньше одиннадцати в Моторном со смены буду.
Короткие гудки.
Я вышел из машины, прошёлся по площадке. “Всё страньше и страньше! Всё чудесатее и чудесатее!”, как справедливо отмечал в своих трудах писатель Льюис Кэрролл. Что декларировала медноволосая? Верно — “Вам Данила разве не говорил, что здесь есть совсем короткая дорога?”.
Вопрос: кто из них врёт? Или добросовестно (а может не очень) заблуждается?
Стоп, стоп. Это уже откровенная паранойя. Незачем сразу думать о людях плохо. Любым странностям последних дней можно найти логическое объяснение.
Во-первых, никто не запрещает людям носить в кармане старые советские купюры. Ничего криминального. Во-вторых, нигде не написано, что горьковский автозавод не мог производить бытовую технику. Танки — сколько угодно, а холодильники нет? Книжка писателя Кирилла Ершова вполне проходит по ведомству литературной шутки, пока не доказано обратное (что — обратное?!). Ну и наконец, феномен “короткой дороги” можно обосновать, допустим, кратковременной потерей памяти — я просто забыл о значительной части пути.
Один мой приятель, оказавшись в Стокгольме, был приглашён на богемную тусовку, где присутствовала тамошняя творческая элита — режиссёры, артисты, художники и прочая подобная публика. Богема, как обычно, не только пила в три горла, но и потребляла всяческие вещества. Товарищ сдуру согласился “нюхнуть”, и затем обнаружил себя в питерской квартире почти двенадцать часов спустя — то есть он, с абсолютной потерей памяти, уехал с вечеринки в аэропорт, прошёл контроль, долетел до Петербурга, взял такси, приехал домой. Но как он это делал, не осталось даже самых мимолетных воспоминаний, половина суток навеки выпали из его жизни.
Почему нечто похожее не могло случиться со мной? За одним исключением, у меня на даче нет и не было никакой противозаконной химии, и подобный эффект могли произвести разве что жареные лисички, употреблённые на ужин.
Отлично, а царапины на машине откуда? С утра к “Прадику” никто кроме меня не подходил, не было никаких столкновений или аварий. Сквозь колючие кусты я на машине не продирался, да и не знаю я кустов, способных оставить подобные отметины — разве что киношные триффиды, и то очень раскормленные… Посмотришь на дверцу — ни дать ни взять, будто кадр из “Юрского периода”, после атаки велоцирапторов.
Я почти физически ощутил, как мозги начали закипать, едва пар из ушей не повалил. Да ну к дьяволу! Меня ведь не смущает вопрос, что происходит за горизонтом событий внутри чёрной дыры? Вот-вот, не пытайся дать быстрые ответы на неочевидные вопросы!
Домой. Плюнуть на всё и домой! По самой обычной дороге А-121!
Родимая дача встретила негостеприимно. В соответствии с исходными предположениями я приехал к сумеркам, отгорал закат. На весь участок стоял грохот — безымянный ёж топотал, фыркал и издавал неописуемые русским языком звуки, возмущаясь отсутствием традиционной вечерней мзды — молоко он давно выдул.
У проклятущей твари есть только два агрегатных состояния: спать и ненавидеть. Это только в “Смешариках” Ёжик застенчивый тихоня, а случись человечеству столкнуться с расой инопланетных разумных ежей, нам пришлось бы очень туго. По счастью колючее чудовище всеядно; подозреваю, оно способно жрать любую гадость, от четверодневных куриных костей до полуразложившихся трупов. Притащил с кухни засохший шашлык, пусть кормится.
… — Лёня… Лёня-Лёня-Лёня-Лёня… Лёоооня…
Началось это часа в два ночи. Я, вооружившись вторым томом “Омикрона Эридана”, оккупировал диван в гостиной. Включил телевизор, чтобы шла картинка, при этом вырубив звук — с телевизором в доме убеждённому холостяку не так одиноко, хоть какое-то движение и чувство присутствия. Ёж, обожравшись, убыл по своим ежиным делам ещё часа полтора назад, ни малейшего звука.
… — Лёня? — повторили более настойчиво. — Лёня…
Окна открыты. Голос тихий, не поймёшь, женский или мужской. Доносится со двора, оттуда, где ворота на улицу, которая заканчивается Даниным участком и лесом. Да что за чертовщина?
Кто-то из соседей? Исключено. Данила в городе на смене и появится только завтра, соседка слева, правильная бабушка Зинаида Григорьевна с обязательными парниками и яблоньками, ложится спать с темнотой, непременно посмотрев программу “Время”. Правда, и просыпается на рассвете, начиная полив-прополку. Внучки бабы Зины? Тоже нет, обеих девочек семи и двенадцати лет родители увезли в Крым сразу после снятия карантина — деточкам нужны море и солнце.
Я сошёл с ума? Версия интересная, но неправильная. Реальность воспринимается абсолютно адекватно. На экране телевизора в “Вестях-24” кривляется Соловьев, в книжке Кирилла Ершова доблестные исследователи космоса обнаружили инопланетный артефакт и решают, что с ним делать, телефон издаёт привычные для него звуки — кто-то оставил комментарий в моём фейсбуке, “дзиньк!”.
…— Лёня… Лёня!
Очень настойчивый, но не имеющий даже оттенка эмоций зов. Кто-то просто повторяет моё имя. Тихо, уверенно, с навязчивым постоянством.
Моя мама, царствие ей небесное, была человеком верующим, хоть в своё время и партийным. Отлично помню её наставления: твой дом — твоя крепость, услышишь что-нибудь эдакое в ночи, не переступай порог. Сопровождались эти поучения страшненькими историями из её деревенского детства; мол в лесах не перевелась ещё всякая… Всякая пакость. Особенно во время войны её много из чащоб повылезало, а мать с 1941 по 1944 годы провела у прадеда, в Псковской области, под оккупацией была. Я не верил, конечно.
Самое время послушаться материнских советов. Говоря откровенно, страшненький голосок под окном. Чужой.
Единственное, на что я решился, взять фонарик, поднять москитную сетку на окне и взглянуть во двор. Посветил вправо-влево. Никого. — Есть кто?! — гаркнул я. Собственный громкий голос придал уверенности. — Эй?! Тишина. Где-то в лесу слабо чирикнула птичка.
Лучик фонаря упал на “Прадик” — как раз на водительскую дверь. Четыре новых царапины, на этот раз вертикальные, ниже вчерашних. По приезду из города их не было. — Да что за?.. — вслух сказал я. Темнота за оградой не ответила.
“Ты точно уверен, что ничего не притащил с собой с “короткой дороги” — возникла гаденькая и нелепая мысль. — Что ничего оттуда не “прилипло” к машине?”
Я машинально перекрестился.
Козья глушь, чтоб её…
Часть III
Ясное, очень солнечное и тихое утро к беспочвенным страхам не располагало. Урчит кофе-машина, переругиваются скворцы за окном, бубнит новостная программа на телеэкране. Ночное беспокойство (хотя слово “беспокойство” довольно поверхностно отражает истинное положения дел!) поутихло. Надо думать, что многоучёные антропологи не зря сделали вывод о “подсознательном” и “иррациональном” страхе темноты у нашего биологического вида: всё-таки что при свете, что без него, материальный мир абсолютно одинаков.
Миллионы лет назад отдалённых предков людей опасность подстерегала именно в темноте, — крупные кошки, нападавшие из лесного мрака, — отсюда и появился неистребимый рефлекс бояться тьмы и сумерек. Да только из кошачьих в обозримом радиусе наблюдается один Маркентий, перекормленный и не особо активный кот Зинаиды Григорьевны, который даже на участок-то из дома выходит только посмотреть на шмелей, опыляющих флоксы. С таким хищником опасаться нечего, он всё и вся проспит.
Но сейчас толстый палево-серый Маркентий сидел около моей машины и не то с недоумением, не то с опасливым интересом пялился на водительскую дверь с восемью царапинами: четыре наискосок, четыре новых почти вертикально. Я слышал конспирологическую теорию, будто кошки “видят невидимое” — объекты, человеческим глазом не воспринимаемые.
— Кис-кис, — позвал я Маркентия. — Что там такое?
Котище отвлёкся, глянул на меня, развернулся и нырнул под забор хозяйского участка.
Кстати, а почему бы не заглянуть к Зинаиде Григорьевне? Вдруг она тоже что-то странное ночью слышала? Впрочем, тут без вариантов — ведущие здоровый образ жизни семидесятипятилетние бабуси обычно спят как убитые после светового дня, проведённого за возделыванием сельхозкультур на родимых двенадцати сотках.
Но почему бы и нет, спрашивается? Надо лишь придумать обоснованный повод для визита.
Есть! Баба Зина на прошлой неделе невзначай намекнула, что ей надо бы вывезти на свалку старую стеклянную посуду, — времена, когда старушки дисциплинированно сдавали бутылки в ларёк стеклотары, в посёлке давно прошли, — а сын с невесткой в Крыму на месяц, помочь пожилому человеку некому…
С тем я и нажал чёрную кнопку звоночка на калитке Зинаиды Георгиевны со стороны улицы. Причём не факт, что она услышит, если возится с грядками.
Калитка распахнулась почти сразу.
— Лёнечка, здравствуйте! Вы заходите, заходите. Я только чайник вскипятила!
Дачные соседи всегда всё про всех знают, я не исключение. Бойкая старушенция получила участок в Моторном ещё при советской власти в поздние семидесятые, поскольку её ныне усопший супруг возглавлял профком одного из ныне закрытых НИИ. Воспитала здесь сына (тогда комсорг, ныне бизнесмен), теперь взращивает на песчаной карельской почве внучек. Очень приличная “старорежимная” семья, хотя сынок Паша самую чуточку панибратски-хамоват в стилистике девяностых — не отучился за четверть века. Но я не обижаюсь, бывает.
А вот мама у него хорошая: печет блины, нацепив отлично сохранившийся синий спортивный костюм с эмблемой “Олимпиада-80”, ходит в лес за черникой и варит варенье в тазике, участвует в общественных мероприятиях дачного товарищества — типаж “социально активной пенсионерки”, без намёка на занудство и сквалыжничество.
От чая отвертеться не удалось. Я намекнул, что могу вывезти мусор (того мусора оказалось два с лишним десятка накопившихся с зимы бутылок и мешок пустых консервных банок), был мигом усажен за стол, одарен холодными оладьями и прямо-таки огромной кружкой со свежезаваренным чаем с мятой.
Баба Зина очень седая, худенькая, шустрая. Запах хороших заграничных духов, что вполне совмещается с поливом томатов. Следит за собой.
Для начала поговорили о всяких глупостях. Как ваш бизнес, Лёня? У Пашеньки, вот беда, всё лето дела идут неважно — эпидемия, будь она неладна. Вы вообще верите в этот коронавирус? Да, я тоже верю, умер муж старой подруги, но ему и было за семьдесят, осложнения.
— Зинаида Георгиевна, можно глупый вопрос? Вы тут живете сорок с лишним лет. Никогда не замечали в поселке ничего… Ничего странного? — Странного? — бабуля приподняла чуть подведённые брови. — Лёня, я не поняла слово “странное”. В восемьдесят втором, — как раз осенью Брежнев умер, — в Моторном погибли три курсанта из речной мореходки, были на практике, где-то нашли метиловый спирт. Ну и… Сами понимаете. Пили в те времена страшно, жуть вспомнить. Расследование было, участковый со следователями ходил по дачам, вдруг кто-то торгует из-под полы… — Я не об этом, — очень мягко сказал я. — Мало ли, вдруг случалось, будто из-за окна кто-то зовёт? И голос такой… Неприятный. Будто неживой.
Выложил бабе Зине ночную историю, в которой ничего особого по большому счёту не было: вдруг мне просто почудилось спьяну? Говоря откровенно, я после полуночи незаметно для себя оприходовал треть бутылки “Лагавулина” за книжкой Кирилла Ершова.
Я ожидал чего угодно, только не подобной реакции.
…— Дайте… Вон там на буфете, нитроглицерин! Красная трубочка!
Зинаида Григорьевна побелела в прямом смысле этого слова — я был уверен, что так бывает только в книжках романтических писателей эпохи Александра Дюма. А тут вполне здоровая, розовощёкая, проводящая лето на свежем воздухе старушка вдруг сдулась будто проколотый воздушный шарик. Румянец на щеках заместился туберкулезной болезненной желтизной.
Две капсулы нитроглицерина подействовали.
— Лёня, расскажите подробно — что произошло. Что вы слышали?
Я повторил. Не упоминая, разумеется, о “короткой дороге” — незачем озвучивать вчерашнее приключение, а то ещё примет за сумасшедшего. Слышал, мол, в ночи непонятное. Поцарапанная дверь машины. Кот Маркентий с утра сидел и смотрел.
— Тридцать пять лет… — проронила в ответ баба Зина. — Ну да, конечно, август тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Может помните, тогда ещё Фестиваль молодёжи и студентов проводили. Тридцать пять лет! — Простите? — не понял я.— Леонид Андреевич, милый, вы всё равно не поверите. Вы из другого поколения, у нас разный склад мыслей. Вы должны понимать, что тогда о подобных вещах говорить публично не рекомендовалось, а потому возникали самые разные слухи…
Лето восемьдесят пятого. Только-только отошёл в мир иной ветхий старец Черненко, у подгнившего кормила встал Горби, и ковчег супердержавы направился к краю света, с которого и рухнул в небытие спустя всего шесть лет. Впрочем, счастливых обладателей дачных соток столь высокие материи не занимали, будущее представлялось если не безоблачным, то как минимум стабильным.
Первый инцидент в Моторном случился в конце июля: пропал четырнадцатилетний сын председателя правления. Нашли его спустя пять дней за озёрами, в нескольких километрах от посёлка. Зинаида Григорьевна сама не видела, но люди утверждали, что парень до крайности повредился умом, поседел, членораздельно говорить не мог и был втихую отправлен в психиатрическую в Ленинград. Больше того, оставался там ещё в девяностые. Казалось бы, меньше недели в лесу и такой печальный итог — почему? Замерзнуть в июле сложно, полно черники, есть вода, а чтобы заблудиться в окрестностях, нужен отдельный талант: дороги, просеки, тропинки, всяко выйдешь к людям. Но факт остаётся фактом.
Дальше — хуже. Восемь исчезновений за первую декаду августа, на сей раз бесследных. Это уже было ЧП не просто районного, а областного масштаба, с привлечением к поискам не только милиции, но и солдат внутренних войск. Началась тихая паника, люди стали уезжать в город. Разговоры ходили самые разные: маньяк, волки, НЛО — уфология тогда была в большой моде. Ни малейших следов, восемь человек будто в воздухе растворились.
— Только не восемь, как говорило милицейское начальство, — понизив голос сказала баба Зина. — Около двадцати, точно никто не знает. Шабашники с дачных строек. Кто-то с турбазы на ладожском берегу. Да и след один нашёлся, уже на следующий год… Нехороший след. Подгнившая стопа с сандалией, будто вырванная. Показали участковому, следователи приезжали, забрали “улику” в область, да так всё и затихло — никаких объяснений. А потом перестройка, девяностые, не до того стало. Так и забылось. — Ну и ну, — только и сказал я. — Что же, никаких публикаций в газетах? Никакого шума? — Лёня, о чём вы? Должны понимать, как к подобным вещам относились при советской власти, особенно в провинции! Статистика, отчётность, премии, повышения по службе! Пропали и пропали — тел нету, дело можно прикрыть. Водолазы оба озера обследовали и только. Знаю, что через несколько лет некоторых признали умершими по суду. Разговоров и шушуканья, однако, потом хватало вдосталь. Догадайтесь, что говорили? — Голоса? — обоснованно предположил я. — Неизвестные голоса? — Именно, — кивнула баба Зина. — Я об этих голосах слышала человек от пяти. Ночами кто-то зовёт по имени. Выходишь и тебя… Забирают. Случалось это только один раз, в восемьдесят пятом, в том августе. Но
Сказать, что настроение было испорчено, значит не сказать ничего. Разум подсказывал: нет никакого повода увязывать мутные события тридцатипятилетней давности с игрой моего воображения прошлой ночью. “Зов” мог оказаться чем угодно — ветер, птицы, писк мелкого грызуна вроде полевки, да и лягушки тоже иногда издают причудливые звуки.
“Ты сам-то в это веришь? — спросил я себя. И мигом ответил: — Нет, не верю. Голос был”.
Самое время отправиться в Приозерск на тамошнее подворье Валаамского монастыря, наполнить канистру святой водой и окропить участок. Понимаю, выглядеть буду запредельно глупо, но что остается делать? Придумать что-то более вменяемое у меня не получилось.
Осмотрел снаружи дом, клумбы с цветами, газончик, сарай — вдруг найду что-нибудь подозрительное, выбивающееся из привычной нормы? Допустим, следы огромной собаки, как доктор Мортимер из знаменитой повести британского литератора Конан-Дойля? Огромная собака идеально подошла бы к роли автора царапин на автомобильной дверце. Может, съездить в город и купить камеру наблюдения с инфракрасной подсветкой? Да ну, замучаешься монтировать, к тому же во всех мистических сериалах показывают, что нечистую силу камеры не фиксируют — не станут же киношники обманывать зрителей?
Я нервно хихикнул. Напридумывал бог знает чего.
Признаков появления возле дома чужого человека, равно как и не-человека, не отыскалось. Дача — это окружённый забором замкнутый микрокосм, крошечная вселенная, в которой знаешь едва ли не каждую травинку, любые изменения моментом замечаются, будь то упавшая с сосны сухая ветка или новая кротовина. Ничего, ни намёка на постороннее вторжение.
— Маркентий? — я замер, обнаружив кота ровно там же, где он расположился поутру: около машины. — Киса, что ж тебя так интересует, а?
Палевый обжора продолжал созерцать дверь “Прадика” будто ценитель искусства “Джоконду” в Лувре. Хоть ты тресни, что-то здесь неправильно!
Шикнув на кота (отбежал, сел подальше, но не ушёл), я провёл пальцем по отметинам. Положил ладонь.
Лёгкая-лёгкая вибрация, словно от работающего вентилятора.
А вдруг оно царапает дверь не снаружи, а изнутри?! Пытается выбраться наружу? Да, звучит как бред, но все-таки!
Решение созрело мгновенно. Я сбегал в дом за бумажником и телефоном, забрал травматический пистолет.
Если что-то приехало вместе со мной со странной бетонки Приладожское-Вартемяги, его необходимо отвезти обратно! Само слезет, оказавшись в привычной обстановке!
Шизофрения? Ещё какая. Но мне эта мысль внезапно показалась здравой и рациональной.
Двадцать минут спустя я оказался на грунтовке возле обвалившегося старинного дома и поворота в лес. Проверил запас дизеля (не хватало только оказаться на “короткой дороге” без топлива!) вышел из машины, сфотографировал “Прадик” со всех сторон. Записал показания одометра. Сел за руль. Пристегнулся.
Сработало! Чёрт побери, сработало! Несколько метров поросшей травой колеи и вот она — бетонная дорога в полторы полосы. Проехав километра два, я остановился, проверить технику. Сотовой связи предсказуемо нет, но GPS обязан работать — если наверху есть спутники, хоть один сигнал навигатор обязательно поймает!
Спутники исчезли. Компас показывает ерунду: я должен ехать на юг, а смартфон уверенно сообщает о восточном направлении. Солнце не на юге, как положено в одиннадцать утра, а на северо-востоке, будто я очутился далеко за Полярным кругом.
Боюсь, у меня возникло слишком много вопросов к юной медноволосой валькирии, отправившей меня на эту заброшенную трассу.
Попробовать проехать дальше? Почему нет, в конце концов вчера со мной не случилось ровным счётом ничего жуткого. Кабан этот странный промелькнул, великоват он был для среднестатистического кабана…
Снявши голову, по волосам не плачут. В любом случае никакой угрозы я сейчас не наблюдаю. Вперёд!
Сюрпризы на этом не кончились: четыре километра спустя я добрался до вырубки, где воздвиглось кафе “Сампо” — прошлым днём оно стояло в самом конце пути, у выезда на асфальт. Удивляться я отказался. Бессмысленно.
Поделиться книгой: