Тельце

– Большинство никуда не поехало. Так и остались на складе, уже попросил машину, увезти все. Но есть одна коробка. У меня в кабинете спрятана, чтобы кто еще не траванулся. Воры, блять, повсюду. От нее надо избавиться. Вылить куда-нибудь.

– В бумагах она…

– Уехала вместе со всем остальным, – закончил фразу Олег Петрович. – Сделаешь? За это отпущу пораньше сегодня.

– Хорошо, почему бы и нет.

– Отлично, – Олег Петрович бросил по ветру окурок. – Холодно сегодня.

Они вернулись в кабинет. Олег Петрович открыл шкаф и из-под горы вещей достал звенящую коробку. Она оказалась легче, чем Вадим Сергеевич предполагал. Внутри не хватало одной бутылки.

– Мужик ты, Вадим. Спасибо, что ты выручаешь, – сказал на прощание Олег Петрович.

Коллеги с завистью смотрели на Вадима Сергеевича. На его лице светилось счастье, в руках ящик водки и выходной до конца рабочего дня – чем не повод для радости? Сквозь шумы машин не слышны злые упреки и комментарии. Сам же Вадим Сергеевич про себя смеялся над своим руководителем. Его поразило, как же повезло человеку. Взяло бы то, другое создание планеты Земля – а это распространенная практика – то уже было бы тело, замятый скандал, жалкая компенсация. Мышцы напрягались от груза. Была одна мысль, которая оказалась сильнее всех предыдущих. Угловатая и цепкая, невозможно выкинуть из головы. Своровал ли Олег Петрович эту коробку или действительно спрятал, чтобы кто другой не пытался? В уме рабочего с рождения растет зерно сомнения. Константа: тот, кто сильный, тот мудак; кто богаче, тот лжец, мразь и обманщик. Подобных чувств Вадим Сергеевич к Олегу Петровичу никогда не питал. Его всегда удивляли сплетни и оскорбления, звучащие в его адрес за спиной. «Мне он плохого не сделал, – думал Вадим Сергеевич, – тогда он и не плохой». За такую позицию коллеги презрительно смеялись над ним, но потом привыкли и попросту игнорировали его существование. Потому когда Олег Петрович спустился со своего второго этажа и лично попросил о помощи – это стало как знамением, что подозрения излишни. Стал бы злодей доверяться обыкновенному человеку? Мелкой сошке, если быть точнее.

Вадим Сергеевич опустил взгляд и увидел сквозь дырки в коробке, как свет переливается в бутылках. Звон становился громче, но ниже. Вокруг ничего, кроме него, не было слышно. Они чаровали. Слюна сочилась под языком. Хотелось почувствовать знаменитый ожог в горле, горький выдох и следы жирной закуски на губах. Может, не просто звоном был звук, а заклинаниями из земли рвущимися, контролирующими мозг и душу. Они не веселили, а вгоняли в тоску и уныние. Давали плоды подозрения. Не успев дойти до мусорного контейнера, Вадим Сергеевич бросил коробку, почесал голову и быстрым шагом удалился в сторону автобусной остановки. Ему тяжело далось убедить себя в том, что мысли – это яд, если они не вызывают смеха и добрых чувств. Бутылки так и остались там стоять.

Машина резко остановилась. Сквозь стекло виднелось небритое лицо, уставшее от жизни. Он осмотрелся по сторонам, вокруг никого, кроме него и прохожих, не было. Каждый раз будто первый. В животе появляется легкая тянущая боль. Голова тяжелеет, сердце бьется быстрее, на лбу сочится пот. Мужчина ударил от злости кулаком по рулю и вышел. Сложно жить с такими чувствами. Не первый раз он проворачивал дела, отчего ласково стал их называть «делишками», а все равно продолжал, как новичок, бояться попасть на глаза кому не надо, привлечь лишнего внимания. Мужчина спрятал руки в карман, увел глаза в землю. Подойдя к коробке, он вновь осмотрелся по сторонам и, убедившись, что ничего ему не угрожает, взял, поднял ее и понес к машине.

– Эх ты, Мурка, – обратились к нему.

Около багажника с метлой в руках стоял Кировский, пожилой дворник, который видел, как рос Мурка. Он отпустил седую бороду, а с ней и руки. Изо рта торчала сигарета. Ветер заставлял его дрожать. Увидев его, Мурка облегченно выдохнул.

– День добрый, – сказал он.

– Добрей видали, Мурка. Добрей видали. Ты это что, опять? Попал ты, попал.

– Отвали, – злобно прорычал Мурка и оттолкнул дворника от багажника. – Макулатура, и все.

– Я слышу, как там у тебя макулатура звенит. Побольше тебя различать умею. А мне на что жить, а? Я немолод, ты немолод, где твоя солидарность?

– Старик, что тебе от меня надо? Поучить меня жизни?

– Ты дурак, – с усмешкой сказал Кировский. – Тебя чему не учи, ты все сделаешь наоборот. Не назло, а просто потому, что дурак. Жить я хочу хорошо.

– Тебе недолго жить осталось-то. Зачем отвыкать?

– Много думаешь, старик, – Мурка полез к двери, но Кировский преградил ему дорогу. – Ты сейчас получишь у меня.

– Сейчас Вочика позову, и он тебе задаст! – крикнул Кировский.

– Хорошо, хорошо. Сколько ты хочешь?

– Три бутылки.

Мурка засмеялся. Он схватился за живот руками, чтобы еще сильнее унизить Кировского.

– Тебе не много? И так весь красный, расколбасный.

– Положу в карманы обе, третью на шею и в реку прыгну, – с серьезным лицом сказал Кировский.

– Понятно, – Мурка достал из кармана кошелек. – На, держи, на одну бутылку, и проваливай, иначе до реки не дойдешь, здесь ляжешь.

Кировский никогда не видел Мурку таким злым. Вернее будет сказать – видел, но забыл об этом. Маленький ребеночек, дворовый внучек стал не кем иным, как чертом. Потому он жалобно взял из его рук протянутые купюры и скрылся в снегу, дабы не мучаться больше. Около входа в торговый центр Кировский сел на лавку и пересчитал деньги. Хватало либо на еду, либо на водку. Выбор был очевиден. Когда село солнце, Кировский был уже пьян. Он тешился воспоминаниями о своем прошлом, об успехах, связанных с ним; проклинал Мурку и себя, за то, что в детстве не дал забрать его цыганам с окрестностей города. Продал бы – не мучался. Повторив про себя сказанное, Кировский заплакал и стал колоть вилкой руку. Слезы текли рекой, он ненавидел себя. Утром он украл у таджиков несколько кирпичей со стройки, пока те обедали, спрятал их в карманах прокуренной шинели и прыгнул в реку.

Мимо на машине проезжал Мурка. У него болели зубы от сигарет и внезапно ударившего мороза. Спал он плохо, лучше бы вообще не спал. Пустая квартира встретила плохо, бардак так и никуда не делся, у соседей потек унитаз, и в квартире пахло настоявшимся дерьмом. Утром он обжег руку, когда зажигал комфорку, в яблоке наткнулся на несколько червяков. День не задался с самого начала. Веки укрывали глаза спать, руки как мертвые вцепились в руль, машину виляло в стороны. Не выдержав напряжения, Мурка остановился на обочине. Закурил, посмотрел на грязь под ногами и поехал дальше. Мягкое кресло вгоняло в сон.

Он остановился во дворах около дома, недалеко от продуктового в подвале. Около входа уже стояли местные, всем знакомые алкаши и просили у женщин жалости, а у мужчин мелочи. Мурка не стал даже смотреть на них. За прилавком скучала Элла. Увидев Мурку, она выпрямилась и поправила волосы.

– Мурка, привет, – кокетливо поздоровалась Эла.

– Привет, привет. Как дела?

– Хорошо? Ты ко мне?

– Честно говоря, нет, но посмотрим. Салим тут?

– Эх, там сидит, – она показала пальцем на скрытое за шторой помещение.

– У себя, понял.

Мурка приоткрыл занавеску. За ней распивали пиво портовые рабочие. Несколько мужчин прятало в черные пакеты спиртное. В воздухе стоял запах мочи и курева. Разговоры скрывало радио «Дорожное», телевизоры издавал аплодисменты. За прилавком стоял пухлый кавказец лет сорока в сером свитере. За стойкой Салим выглядел так, будто, кроме туловища, у него больше ничего нет. Для его работы большего и не надо.

– День добрый, – бодро сказал Мурка.

– Добрее видали, – ответил Салим. – Что будете?

– Да что покрепче, знаешь.

– Возьмите темного. Оно вас так возьмет, что…

– Я про другое крепкое, – перебил его Мурка. – Водку там.

– Водку? – удивился Салим. – У нас такого в помине не было.

– Разве? Я сюда не в первый раз прихожу.

Салим присмотрелся. Мурка ничем не отличался от большинства других клиентов.

– А ты сюда не впервые приходишь, да?

– Обычно я больше по вину, для девушек, – соврал Мурка.

– Ну да, точно. Не узнал, извиняй. В общем, чего желаешь?

– Да у меня предложение есть.

– Предложение будешь своим девушкам делать. Ты о чем?

– У меня в машине ящик водки нераспакованной. Местная. Отдам за дешман.

– Раз отдашь – может, бесплатно, м? Угостишь присутствующих?

Мужики подняли головы и с жаждой в глазах уставились на Мурку.

– Все стоит денег, – громко произнес Мурка.

– Твоя правда, дорогой, – Салим улыбнулся. – Что за водка-то?

Мурка достал из кожанки бутылку и протянул ее Салиму. Тот несколько минут рассматривал этикетку, делая вид, что хоть немного разбирается в водке. Его познания ограничивались ценой, бутылкой и маркой. Удивительно, но в городе Салим считался сомелье. Знали об этом, парадоксально, немногие. Салим поставил бутылку на полку, посмотрел, как она смотрится среди других, и озвучил свою цену. Мурку она не устроила. Он собрался уже уходить, но в последний момент Салим согласился на озвученную цифру. Они пожали руки, и через несколько минут водка заняла достойное место на прилавке за ширмой, между вином из родной республики и коньяком из соседней. Мурка пересчитал купюры и спрятал их во внутренний карман куртки. Радость за себя, гордость за себя, легкое возбуждение – все одновременно село ему в горло. Давно такие деньги не были у его груди. Последний раз – на свадьбе друга, когда ему доверили вручить конверт, он чувствовал сквозь них, как бьется сердце. Жизнь оно стояло, дохало на отвали, а тогда по-настоящему забилось. Сложно представить ту боль, когда Мурке пришлось оторвать конверт от груди и с улыбкой вручить жениху. Машина заполнилась сигаретным дымом. «В последний раз, – обещал себе Мурка, – в салоне будет пахнуть сеном, дальше только «Парламент» и успех». Зазвенели ключи, раздался недовольный крик. Машина не заводилась.

Сережа терял дыхание. Он бежал так быстро, как только мог. Легкие болели, сожаления о своих вредных привычках были как никогда сильны. На улице давно стемнело, многие фонари не зажглись. Местные жители спешили домой. Их пакеты гремели стеклом. Во дворах собирались компании по пять-шесть человек. Неотъемлемый атрибут – пиво и сигареты. Ветер был злой, никого не жалел. Девушки скрывали лица в надежде, что их не заметят. К Салиму выстроилась очередь из уставших мужчин с лицами, похожими на пакеты. Не было ни одного без щетины, мешков под глазами и распухшего носа. После девяти – прайм тайм, и все это знали. Многие стояли в очереди за четверых, брали на целую компанию сразу. Эла скучала и с завистью поглядывала в сторону Салима. Иногда к ней подходили и покупали запивку, либо закуски.

– Водку посоветуешь?

– Вот, отличная. Только сегодня привезли. Но недешевая, сам понимаешь. Зарубежная.

– Ну нахуй, переплачивать я буду. Давай русскую.

– Держи. Спасибо. Вам что?

– Винстон синий и портвейн.

– Прикладывайте карту. Дальше.

– Салим! – раздался голос у телевизора.

– Чего тебе? – с презрением спросил Салим.

– Ты чего? Как разговариваешь? – рассердился мужик.

– Прости, отвлекся, – Салим поправил бутылку на полке и сделал радио потише. – Что такое? Не видишь, я занят.

– Водки дай попробовать.

– А ты мне денег дай и пожалуйста, – смеялся Салим. – Вам чего?

– Вино подешевле.

– Триста. Спасибо.

– Привет, Салим, – Сережа протянул руку через стойку.

– Привет, дорогой. Тебе в банке, как всегда?

– Так мило, что ты помнишь. Но я на мальчишник. Надо подобающе отметиться.

– Ни слова, я тебя понял. Держи, – Салим потянулся к витрине за спиной и взял бутылку водки, той самой, что привез утром Мурка. – Я ж думаю, шо ты так вырядился, теперь понятно. Кто женится?

– Миша. На Светке, помнишь?

– Это ты которую сюда приводил тогда?

– Да, да. Не напоминай.

– Вот это тебе отдам со скидкой. Зарубежная, мягкая, все как надо.

– Давай, – обрадовался Сережа. – Картой можно?

– Прикладывай. Прошло, спасибо, дорогой. И не забывай. Выпьешь много – выставишь себя дураком, выпьешь мало – выставишь себя дураком, так еще и запомнишь это. Дальше, кто там?

– Водку ноль пять.

– Такую же?

– Не, «Хорцию» давай. Мы на поминках такую пили. Смысл прекращать?

– И то верно. Спасибо, что без сдачи.

– Да ты и так с меня последние деньги за эту ссанину взял! – не прекращал ныть мужик.

– Это называется пиво, – Салим сморщился от аромата мужика. – И не дыши так на меня, дух спугнешь. Вечер добрый. Чем могу?

– Светлое четыре бутылки.

– Сейчас будет.

– Ладно тебе, Салим, – поднялся второй мужик. – Ты чего, жадный?

– Не смей меня, – Салим ударил кулаком по стойке, – жадным называть! Я тут занимаюсь богоугодным делом, вас спаиваю, следи за тем, что говоришь.

– Да жидяра он, смотри нос какой, – сказал второй мужик; остальные засмеялись.

– Пошел нахер отсюда! – закричал Салим.

– Ты что раскричался-то? – спросил второй. Их глаза блестели, лица стали мягко-красными. Очередь с испугом обратила внимание на Салима. Для них его никогда не было. Так, инструмент, подскажи-продай, не более. Для него же покупатели ничем не отличались. Русский – значит пьяный. Пол не выдерживал такой ноши. – Сейчас вот возьмем и уйдем.

– Ну и уходите. Вам что?

– «Массандру».

– А водки не хотите?

– Девушке беру, я сам-то при деле.