Островок Вневременье

— Как знаешь, — он пожимает плечами. — Наверное, ты в чем-то прав.

Дорогу нижегородцы далеко продвинули. Солидный такой автобанчик региональный получается. В каждую сторону по две полосы. Жми на газ и лети! Да, только не забывай перед деревнями на тормоз жать. Там знаки белые, а за ними менты голодные. Не кормить же эту свору. Да и быстрее не будет: все равно время терять на остановку-разгон.

Ехать по широкой трассе хорошо, спокойно. Машин не много. Ранние зимние сумерки вот только накрывают. Плохо, правда, что небо серым сделалось, как бы снег не повалил. Неприятное это дело, средней интенсивности снег в темноте. Ближний кое-как пробивается, а дальний лучше и вовсе не включать: отражается, словно от белой стены. Но надеюсь, что проскочим. Автолыч тоже на небо поглядывает.

— В "Чувашии" заночуем?

— Можно. Все равно поздно прибудем.

— Это точно, — не спорит напарник.

"Чувашия" — гостиница в Чебоксарах. Когда едем на восток — часто в ней останавливаемся. Двухместные номера там больше смахивают на камеры-одиночки c санузлом, но зато дешевые относительно. К тому же там не разоспишься. Рано утром троллейбусы начинают разбегаться как раз под окнами номеров подороже. Завывания и лязги рогатых повозок толпой пролезают в форточку. Закрыть же отдушину нельзя, иначе головная боль обеспечена. В общем, отлично для побудки перед долгой дорогой. Хотя на этот раз мы перегон сделаем небольшой. Надо еще будет заглянуть в Набережные Челны и ощупать проблемную машинку. Если не получится устранить возникшую кривизну, то составить список запчастей. Попутные эти заезды раздражают, ибо куда легче рвануть от Чебоксар до Перми, чем из Челнов. Морально легче. Так-то проще даже. И дороги получше, и переезд на Тюрлеме отстаивать сколько угодно можно. Правда, скорости не развить особой по татарским трассам. Там голодающим гайцам выдали автомобили с радарами, бьющими со встречки прям на ходу в лоб. Начинаются сирены, разборки и, понятно, передача из рук в руки дензнаков. И блин, раза в два дороже все стоит, нежели в других местах необъятных просторов. Как ответил один из гаишников тамошних на мой вопрос поводу разницы в расценках, "у нас своя страна!". Да своя, своя, только козлы того же цвета, что и в других краях. И были, и есть, и будут есть. Всю эту клопиную братию и содержат-то для концентрации ненависти, мне сдается.

Что ни говори, а ведь хуже становится. Полегоньку, но ощутимо хужеет жизнь. Вроде и дороги кладут, и бензин теперь чаще качественный попадается, а хреновей дышать. Словно петля на горле затягивается невидимая. Трассы-то, к слову, раньше вообще не пасли, только за знаками устраивали засады. Если так дело дальше пойдет, то придется раскошелиться на радар-детектор. По правилам ездить четко девяносто — оторопеешь плестись, да и заснуть недолго. Да и не факт, что не нарушишь все равно, даже если проползешь всю дорогу под шестьдесят. Когда гаишникам надо — радар показывает больше ровно настолько, насколько его пользователь оголодал. И кто знает, сколько реально ты шел? В общем, если так все и дальше будет продолжаться, то оплачивать проезд по трассам из своей зарплаты — слуга покорный. Нафиг-нафиг. Пусть шефы мозгами скрипят на эту тему.

— Автолыч, а ты заметил, что хуже стало?

— В смысле?

— И менты лютуют, и вообще. Мне кажется, грядет в скорости нечто такое, от чего не отплюешься. Ведь помню, как на цыпочках погонники ходили в девяносто первом, чихнуть боялись. А тут — вдруг королями себя почуяли.

— Да без разницы. Раньше, может, и хуже еще было. Левака сдал не так — на нары или в лапу всю прибыль суй. А теперь занимайся чем хочешь — все впрок.

— А бандюкам?

— Те не такие голодные. Я шоферил у одного, — Автолыч вздохнул и попросил: — Достань там сигареты в сумке у меня.

Лезу в его баул, нащупываю блок и вытаскиваю пачку.

— А сам чего не подался в их шарагу?

— Предлагали. Но наемному уйти легко, а тем, кто завязан, — не вырвешься никогда. Только вперед ногами.

— Это я слышал. А чего ушел?

— Наркоша он, шеф мой бывший. Его раз в год на разные процедуры укладывали, кровь чистили. Пять штук баксов стоило. А под наркотой он дураком полным становился, опасно рядом быть. Вот подмолотил слегонца у него и ушел на вольные хлеба. Хотел автосервис свой открыть, да сосед тогда уже вовсю промышлял этим делом. Два сервиса на пятачке — глупость. Да и прибыли там чуть — выматывался он только, и никакого просвета.

Я видел мельком всех соседей Автолыча. Интересно, у кого из них был сервис? Один мент, вроде бы даже какой-то спецназовец по виду, а другой так и вовсе у нас трудился. А дальше — тетка какая-то немолодая.

— Это который? — спрашиваю.

— Мент который, — хмыкнул Автолыч. — Доили его бандюки и государство по полной, ну он сдался. Плюнул, ушел в менты. Теперь, говорит, отыгрываюсь. Раньше меня прессовали, теперь я.

— А, тогда понятно. Но ведь тебя бы не прессовали?

— К тому времени я уже расхотел, да и полно теперь в округе сервисов этих. Так, знакомым подшаманиваю тачки иногда за немножко, и ладно. Эту "четверку" вот тоже ковыряю. Денежку с конторы имею без геморроя.

Тут не поспоришь. Вроде бы вот — открывай свое дело, а нельзя. Точнее, противно. В России надо жить тихонечко, чтобы не зацепили. А подумаешь, что не тварь дрожащая, — так на кичу или в могилу дорога приведет. Ну или голой задницей мелькать, если очень повезет и только оберут до нитки. И ведь вот за окном красота какая! Радуйся, живи! Да не положено же, вот в чем проблема. Что тогда, что сейчас, изволь шагать в ногу в прекрасное будущее. Не высовывайся, не выделяйся, отстегивай. Как подумаешь, что впереди полная безысходность, — так и хочется плюнуть на все и бежать хоть куда, лишь бы подальше отсюда.

Не так уж давно безнадега напала. Наверное, когда на лицах профессиональных патриотов стала уверенность в завтрашнем дне проявляться. Лояльность снова дарит спокойствие, раскованность и денежку. Противно, аж на языке привкус тухлятины завис. Достаю сигарету, прикуриваю. Дым назойливо лезет в глаза. Приоткрываю окошко и впускаю морозный воздух. Ладно, прорвемся! В конце концов что-то придумается, наладится. Сигареты есть, дорога есть, напарник хороший есть. Даже денежки какие-никакие есть, чтобы как-то перекантоваться, если с работой обломаюсь. Армию пережил, путчи пережил и это болото как-нибудь преодолею.

По Нижнему плетемся. По мосту через Оку народ рулит прям по рельсам: трамвайчики теперь, похоже, не ходят. Или ходят, только не попадаются? Помню, гайцы лютовали на эту тему, а сейчас — никого.

Выезд из города. Вдоль обочин — стихийный рынок, торгующий всяческими запчастями от машин марки ГАЗ. Цены ниже магазинных — не приходится сомневаться, что все товары цельностянуты работягами прямо с родных конвейеров. Так наверняка всегда было, только торговали раньше из-под полы, а сейчас — открыто.

Кстово нарисовался в полной темноте. Судя по состоянию дорог и освещению — тут делать вообще нечего. При этом на памятник Ильичу и мозаичный советский герб света хватает. И еще светофоры, ямы, убожество… И менты чуть не за каждым столбом. И древние пазики развозят по домам серый конвейерный люд. Не могу представить себя на такой убийственной монотонной работе. Интересно, как много времени требуется, чтобы сделать человека приложением к механизму? Мозги через год наверняка испаряются, и дедушка Форд этого не мог не заметить. Садюга.

А вот и Россия. Кроме шуток. Белый знак, и на нем написано: "Россия". А через пару километров белый прямоугольник с названием страны зачеркнут.

— Смотри, — говорю напарнику, — еще в Чувашию не въехали, а Россия уже закончилась.

Смеемся. Мы сейчас смеемся над любой шуткой. Время темное, дорога дальняя, перегоны длинные. Только сигаретами не погреешься, а бутерброды и чай кончились давным-давно.

Трасса понемногу опустела. Редкие фуры обгоняю ходом, не выжидая просвета на встречке. Что-то поскрипывает в салоне. Радио из города сюда не добивает, бесполезна даже активная антенна, хитро щурящаяся красным светодиодом с лобовухи. Так, в шипение иногда что-то вплетается, но слова практически не различить. Кассеты уже не хочется слушать, поэтому вырубаем магнитолу.

— Не устал? — смотрю на Автолыча.

— Не, нормально. Сейчас только местечко найдем, чтоб давление сбросить, и продолжим.

— Хорошо бы!

— Да, хотел тебе давно сказать, но все время забываю: если заметишь, что я сплю, — не буди. Осторожно покачай пальцами руль.

— Помогает?

— Ага, железно! На себе испытывал. Вот если начнешь будить иначе, с криками и похлопываниями — то человек дергается, а так и улететь недолго. Если чуть руль покачаешь — без последствий проснется.

— Спасибо, буду знать.

Автолыч — кладезь мелких дорожных премудростей. Я мотаю на ус, ибо такие вещи и становятся основой безопасности на трассе, а вовсе не соблюдение правил, едва не половину которых опасно применять на практике. Вот никогда бы не додумался, что если устал, то делай музыку не громче, а тише. Что вопреки правилам, обгон на трассе надо начинать метров за сто, чтобы и встречного вовремя увидеть, и успеть разогнаться. Даже как с неожиданной ямой разминуться безопасно узнал. Но пожалуй, самое главное, что я выучил, вызубрил, запечатлел навечно — надо ждать от трассы всего. Не бывает на дороге только одного: безопасного пути, все остальное — в ассортименте.

Прошли Воткинск. Скоро и памятное местечко, что навсегда отвадило меня от сновидений за рулем. Памятника здесь никто не поставил, и снег кругом лежит, но все равно вижу место, где две души закончили свой путь. Годы и километры миновали с той поры, и теперь я уже не только не вздрагиваю, но вообще не любопытствую, когда кого-то отскребают от асфальта, а все равно про ту погибшую пару вспоминаю с внутренней дрожью. И с той слезливой жалостью, с которой, как мне кажется, я расстался на веки вечные.

Нормально проскочить до Чебоксар все же не вышло. И даже вовсе не из-за усталости или каких-то происшествий. Просто на обочине стояла и голосовала женщина. Мороз, пустое темное шоссе… Откуда там она вообще взялась? А впрочем, не важно, кто и откуда возникает на пустынном участке. Мы переглянулись, и Автолыч причалил к обочине. Не дело это, оставлять женщину на обочине на растерзание зимней ночи. Нехорошо.

Лицо дамы, обрамленное белым пушистым платком, озаряла теплая улыбка. Даже не дамы — молодой женщины. Пришлось мне вылезать наружу и заниматься распределением поклажи. Та уже немного порастряслась, улежалась, места появилось больше. Удалось часть с заднего сиденья запихнуть в багажник. Черт его знает, что там провалилось, но занимавший большую часть объема грузового отсека вентилятор для чиллера вдруг засиял всеми своими алюминиевыми лопастями. Но две сумки с вещами снова надежно укрыли карлсона от посторонних глаз.

Женщина забралась на заднее сиденье, сняла платок и расстегнула пальто. Пока Автолыч разгонял кибитку до крейсерской скорости, я рассматривал в зеркало гостью. Довольно симпатичная черноволосая и темноглазая леди. Чуть приподнятые скулы добавляли шарма. Вдобавок ко всему она открыто и радостно улыбалась, словно не темноте в машину к двум незнакомым мужикам приземлилась, а отправилась от порога в компании добрых друзей к тетушке на блины.

— Спасибо, что взяли! — голос у гостьи оказался глубокий, но с некоторой хрипотцой, словно после простуды. — Вы из Москвы, мальчики?

Она посмотрела в зеркало, встретилась со мной взглядом, потом вдруг неожиданно потянулась и волнующе взлохматила мне пятерней шевелюру.

— Хорошенький! Но хмурый.

— Да, из Москвы, — я серьезно и значительно кивнул, словно гебешник на задании. — А вы как посреди поля очутились?

— Так я ж с работы домой, — она улыбнулась как-то совсем легко и сообщила: — Я на трассе работаю.

С трудом удержав кашель, я сиплым голосом осведомился:

— Плечевая?

— Да, — легко кивнула она, и не думая обижаться или отпираться. Мало того, ответила с такой гордостью в голосе, словно бы не проституткой работала, а доброй волшебницей.

— Какие у вас в Чувашии женщины красивые! — тут же оживился Автолыч.

— Мы не коренные. Ну, потомки пришлых. Вот коренные — они знаете какие? Они светловолосые, голубоглазые, высокие.

— Ариями зовут? — усмехаюсь я.

— А? Нет, меня Лариса зовут, — не поняла красавица.

— Вася! — киваю.

— Саша! — улыбается Автолыч.

Она опять погладила меня по голове и нежно, томно проговорила:

— Хорошенький, пересаживайся ко мне.

— Не могу, сейчас моя очередь машину вести, — подмигиваю Автолычу. — Напарник устал, а я выспавшийся.

— Да, вот сейчас местечко найдем — поменяемся.

Женщина на миг погрустнела, но потом снова заулыбалась. И вот ведь странно до жути: не рабочая у нее улыбка — человеческая. Отвык я от таких в Москве. Любовался бы и любовался. Но только улыбкой. И на расстоянии. Опасался я приближаться к таким девахам. Профессия у нее больно грязная, мало ли какие бактерии живут в симбиозе с Ларисой этой. Нет, головой понимаю, что когда на первую свою тачку зарабатывал переборкой погружных насосов, в том числе и фекальных, то вряд ли был чище. И уж точно плечевая не грязнее меня в моральном плане, но все же воображение заставляло вздрагивать от каждого ее прикосновения.

Остановились у первого же поворота. Я перебрался на водительское кресло, а Автолыч бросил сумку на пассажирское и устроился с Ларисой сзади. Включаю поворотник, выруливаю на трассу, поглядываю в зеркало: они сзади шушукаются, хихикают. Поворачиваю рычажок, меняя угол зеркального элемента. Не хочу смотреть, чтобы не расстраиваться лишний раз. Мне ж моментом Ника вспомнилась. С пухлыми губками и высокой грудью. Вдобавок еще и без ничего. Эх! И тут вдруг снова чувствую руку на своих волосах. На этот раз Лариса коснулась меня осторожно, будто листок с дерева упал, но я все равно вздрагиваю и отрицательно качаю головой, хотя тонус повысился едва не до прочности штанов.

— Вася строгий, он свою подругу любит, — оправдывает меня Автолыч.

Да, безусловно. Но прикосновения все равно будят во мне могучие инстинкты: по молодости лет многого-то и не требуется…

— Все равно, он хорошенький.

Хочу нагрубить, сделаться неприятным.

— А тебя-то дома ждет кто или так и мыкаешься по трассам, водил обслуживаешь телом?

Она не обижается. Может быть, не поняла, а может, и привыкла к подобному обращению.

— Сын у меня. Он с мамой моей живет в Цивильске. Завтра скину долю на общак и поеду к нему.

Нет, не буду больше пытаться ее поддеть. Ведь она даже если материлась, то нежно, легко. Настоящая Женщина! Красивая, сильная и цельная… Она работает, а не прелюбодействует. Мы тоже продаем свой труд на трассах и рискуем здоровьем не меньше чем она. Только работаем с железом, а не с плотью. И оставаться людьми при этом — неотъемлемое ее и наше право. Вот у ментов или политиков каких-нибудь такого и в помине нет. Им быть людьми противопоказано по профессии. Не хочу быть животным.

— А на общак с чего? — интересуюсь. — Сутенеры должны скидываться вроде как, а от тебя процент получать.

— Понимаешь, я сама работаю, — тщательно, будто слабоумному, разъясняет мне Лариса. — Сама плачу ментам, сама сдаю на общак. Это пусть всякая мелкота под сутенерами ходит, а меня тут все знают, как одиночку!

И даже не гордостью, а самым настоящим снобизмом повеяло от девушки. Независимый бизнесмен, чья фирма раздавила конкурентов и поднялась недосягаемо высоко в профессиональном плане. И я вдруг четко и ясно понял, что карьера Ларисы сложилась именно так, как она того хотела. Всегда хотела. Забавно, а я до сих пор не знаю, чего хочу, не говоря уж про карьерный рост. Всегда, едва достигну какого-то высокого уровня, я уходил с работы. И зачастую менял не только контору, но и род деятельности, словно искал работу работ, от которой произошли остальные. Кому теперь лучше — поди разбери.

В Чебоксары мы въехали довольно поздно, город отходил ко сну. Когда двигались через мосты, закружил легкий пушистый снежок. Ни одной машины, тишина, сон…

Я подрулил к гостинице, мы все втроем выбрались из машины и отправились к стойке. Пришлось брать два номера, что хоть и не сильно, но заметно убавляло сумму командировочных напарника. Но в конце концов, это его дело, как тратить деньги. Я предпочитаю кое-что с собой привезти. Тем более что в тех краях, куда нас отправили, мог прокатить один забавный фокус, позволявший здорово экономить. Пару раз до этого он удался и вполне может и еще разок прокатить. В общем, нормально все будет. Вот только Автолыч мало того что покувыркается с подружкой, но еще и кирнет хорошо. А это, в свою очередь, означает, что утром мне опять крутить баранку. Ладно, переживу. Хотя, конечно, такое начало — примета не самая хорошая. Точнее, никакая пока, ибо прецедентов не было, но раз все идет по-другому, то уже неправильно.

Перед тем как отправиться в загул, сладкая парочка не забыла позаботиться и обо мне. Приволокли из ресторана еду и бутылку пива — что было славно и к месту. "Букета Чувашии" я бы и два осилил, но Автолыч мягко намекнул, как бы испрашивая моего согласия:

— Тебе завтра рулить, ладно?

— Допер уже, — я мотнул головой на его пакет, в котором угадывалась бутылка водки.

— Отдыхай тогда, а мы пошли.

Лариса улыбнулась немножко грустно, коснулась моей руки и вздохнула:

— Хороший…

Спокойной ночи я им желать не стал: глупо бы прозвучало. Так, проводил до двери. Затем достал мобильник и быстренько проговорил минуту с Никой. Точнее, выслушал новости. За десять секунд до срока таймер пискнул, я пожелал ей спокойной ночи, дал отбой и взглянул на экран. Пятьдесят семь секунд и половина зарядки, надо б добавить электричества. Полез в сумку и принялся шарить на ощупь. Удивительные дела происходят с этими блочками питания: стоит только упустить его из виду, как он тут же бесследно тонет в вещах, хоть вытряхивай все. Но на этот раз поймался-таки. Я пристроил телефон у розетки, открыл форточку и отправился в душ.

Пока мылся, в голову пришла мысль: а может быть, оно и к лучшему, что сегодня меня приговорили к одиночке? Теперь не проснусь от храпа напарника и не буду уныло слушать телевизионную галиматью, до которой Автолыч весьма охоч. Нет худа без добра.

После душа я перекусил, запив курицу с рисом бутылкой пива, вытащил из сумки своих любимых "Основателей" Азимова и рухнул в койку. За окном шел снег, а я гостил вместе с Меллоу у Барра на Сайвене. Я чувствовал, как дорога потихоньку уходит из моей крови. Отложил книгу и вспомнил, как мы больше месяца прожили в соседнем номере, пока работали тут. А еще именно здесь, в этой самой гостинице я понял, что большая грудь у молодой женщины вовсе не обязательно соблазнительна. Даже наоборот, может внушать отвращение. И что тут в заливе есть фонтан… Воспоминания все больше наслаивались друг на друга, путались, и я незаметно для себя уснул.

Будильником взвыл под окном первый троллейбус, разметав в клочья сновидения. Не страшно. Главное, я очнулся полным сил и достаточно дурным, чтобы радоваться грядущему перегону. В общем, отдохнул правильно. Встал, умылся, собрался, а пока решал, когда будить напарника, тот сам пришел. Выглядел он помятым, немного встревоженным, но довольным до крайности.

— Доброе утро! Ты готов?

— Доброе! Готов уже. А красотка где?

— Упорхнула. У нее там дела нарисовались.

— Ну и славно. Двинулись?

Мы спустились к администратору и сдали номера. Пришлось ждать, когда дежурная по этажу посчитает полотенца и проверит постельное белье. Чем я не люблю я гостиницы, меня там всегда принимают за потенциального вора. Унизительно. Я даже после в зеркало мельком поглядываю, если таковое найдется поблизости. Хочется понять, как выгляжу. Почему не верят работники отелей: не нужны мне эти сероватые копеечные полотенца даже на тряпки. И простыни не нужны. А телевизор, тумбочка или кровать вообще не поместятся в рюкзак даже по отдельности.

Наконец получаем квитанции и выходим на улицу. Снегу нападало не много, но воздух удивительно чистый. Я завел движок, выбрался и быстро обмахнул щеткой стекла, пока вода не потекла. Мороз ведь, наледь моментом появится. Пока тачка оттаивала, я достал первую за сегодня сигарету и присоседился к Автолычу, задумчиво рисующему на покрытым тонким слоем снега капоте забавные рожицы.

— И как она?

— Да ураган! Только как-то стремно теперь…

— Это с чего?

— Да видишь — презерватив достал неудачно, прорвал. Ну и в ванной она из него и вовсе резинку для волос сделала. Меры принял водочные, но помогло или нет — вопрос. Теперь вот думаю, чем все закончится.

— Н-да. И вправду стремно. Лучше запаску с собой таскать.

— Кто ж знал. Да и эту-то резинку таскал в тайничке, чтоб Наталья не откопала ненароком.