Помоги проекту - поделись книгой:
…Вот оно как. Собак приманивают, разбросав ядовитое мясо. Кто попробует — умрет.
— От вас требуется сущий пустяк — самолично явиться первого сентября на митинг по случаю начала учебного года и получить благодарность из рук мэра города. Большая честь для молодой девушки.
— Не хочу, — не задумываясь, буркнула Ленура.
— Хорошо, — сдобно улыбнулся чиновник. — Не хотите — никто вас принуждать не станет. Ваше право, до первого числа можете передумать. А подарок оставьте себе — пригодится.
Запыхавшаяся от спешки Ленура вернулась домой на час раньше. И опоздала. Поглядев на синие губы Айше-аблы, соседка еще днем вызвала «Скорую». Старуху забрали сразу — сердце едва работало. Пока Ленура добежала до горбольницы, совсем стемнело. Из приемного девушку развернули — стабильно тяжелая ваша бабуля, ждите. До утра Ленура металась вокруг кирпичных мрачных корпусов, огрызаясь на бродячих собак и докучных прохожих. Дежурный врач, небритый угрюмец в мятом халате развел руками — возраст. Нужны сердечные препараты, капельницы, витамины, вот рецепты, приобретите сами, у нас лекарств нет. Домой? Выписать в таком состоянии самоубийство. Кстати, вы бабуле простите, кто? Документы имеются?
Документов конечно же не было. Свидетельство о рождении Ленуре выправили еще в 92 м, в Старом Крыму, но Айше-аблу туда матерью не записали. Раньше как-то все обходилось — по знакомству, по дружбе, за малую мзду. Паспорт дали по возрасту, как положено. А какие еще бумажки нужны и как их получить, Ленура понятия не имела.
— Как бабуля в себя придет, дочка, упроси ее завещание-то оформить. А то останешься голой, ни кола ни двора, — посоветовала немолодая санитарка с хитрым лицом. — И мне подкинь соточку, я больную и переверну и помою и покормлю, пока тебя нет.
Вывернув карманы, Ленура наскребла восемьдесят четыре гривны. А ведь еще нужно купить лекарства — спасти аблу они не помогут, но вдруг больной станет легче и ее удастся забрать домой, прочь из смрадной кирпичной коробки. Зарплата придет… ойой! День близился к полудню, а будку она еще не открыла.
Хмурый хозяин уже дожидался Ленуру. Обычно дядя Мурза снисходительно относился к мелким грешкам девушки, улыбался, сверкая золотыми зубами, отмахивался — ай ерунда, джян, пару раз штрафовал для острастки. Но сегодня он отводил взгляд и повышал голос, бранился по-татарски и ничего не хотел слушать. Уволена. За прогул. С концами. Сотня гривен отступного и вали на все четыре стороны. И не смотри на меня как побитая собака! Прочь пошла, ну!
Пряча деньги в кармашек сумочки, Ленура нащупала подаренный телефон. Блестящий, ярко-красный с кучей кнопок он выглядел дорогим. Наверное, его можно продать? Но как?
На рынке у старого кладбища в первом ряду направо процветала скупка — там за гроши покупали и продавали мелкую технику. В первом киоске сидела хитроглазая девка, похожая на голодную злую лису — нет. Во втором улыбался белобрысый парнишка-ровесник — что он поймет? Пожилая округлая женщина, пахнущая лекарствами и лавандой, внушала куда больше доверия. И пухлые, унизанные кольцами руки, которыми она взяла телефон, казались бережными, матерински заботливыми. И голос звучал ласково:
— Сотня гривен устроит, лапушка?
— Нет, мне больше нужно. На лекарства абле, — застенчиво проговорила Ленура.
— Знаем-знаем мы эти лекарства. Сто пятьдесят? Погляди, крышка уже поцарапана и на пленке какие пятна.
Ни царапин ни пятен там точно не появилось. Может женщина плохо видит?
— Он совсем новый. И целый. И хороший.
— А документы на него где, лапочка? Чек, гарантия? — улыбка женщины сделалась еще слаще.
— Мне подарили телефон. Чека нет, — развела руками Ленура.
— Ах, подарили? Конечно-конечно. Давай с тобой посмотрим вместе… Сынок, звони! — женщина махнула рукой невидимому собеседнику и открыла крышку у телефона. — Смотри, лапочка, вот серийный номер, его сейчас пробьют в базе и узнают, откуда ты взяла эту модель, кто был владельцем, кто его регистрировал. Или ты берешь двести гривен и валишь отсюда по-хорошему.
— Я не хочу двести гривен. Отдайте пожалуйста, — удивленная Ленура попробовала забрать телефон, но женщина цепко ухватила ее за рукав.
— А ну стоять, воровка! Сынок, держи ее!
Потный брюхастый сынок попытался ухватить Ленуру за волосы, девушка зашипела, словно дикая кошка, и увернулась. На грани слуха загудел рой, зарычали бродячие псы с площади — и тут же взвыла сирена…
В милиции Ленура оказалась впервые в жизни. От запахов и голосов отделения ей тотчас стало дурно — закружилась, налилась болью голова, замелькали мушки перед глазами, замутило — пришлось присесть на ободранную жесткую скамью. Жалостливый милиционер придержал ее за локоть, помогая устроиться, он сочувственно смотрел на задержанную — такая молодая, а уже воришка и наркоманка. Ай-яй-яй, до чего молодежь дошла! Рядом развалился, раскинув кривые ноги, пьяный мужик в трениках и заляпанной дрянью майке, напротив рыдала красивая женщина, поминутно хватаясь за молчащий мобильник. Двое мужчин в костюмах о чем-то спорили, раскрыв толстые, набитые бумагами тетради — подследственный Глушко совершил оскорбление действием посредством браконьерским образом выловленной кефали, а затем покинул место преступления на краденом катере. Третий орал в трубку, требуя немедленно произвести экспертизу конфискованного на набережной автомата с боевыми патронами. От закутка, куда посадили Ленуру, остро несло свежей кровью. …А где-то на другом краю города, привязанная к койке, задыхалась абла — и никого рядом с ней… И осы тут не помогут.
— Здрасте-приехали. Петрович, за что взяли гражданку? Что она натворила? — молодой лейтенант воззрился на Ленуру так, словно увидал привидение.
— На рынке прихватили, Антон, — отозвался милиционер и чихнул. — На дозу не хватало, телефон на улице сперла и в скупку приволокла к нашей Фатиме.
— Помню я Фатиму и ты помнишь — за сотку мать родную продаст. А гражданка квасом который год у «Нового света» торгует, я у ней завсегда беру. И ни разу ее под кайфом не видел и пить не пьет. Ты ведь не пьешь и не колешься, правильно?
Ленура кивнула.
— А телефон откуда взяла? — лейтенант придвинулся ближе. — Только чур не врать мне!
— Подарили, — всхлипнула Ленура. — За то, что тигра отвела в клетку.
— Было такое, — кивнул лейтенант. — Слышал, Петрович, в августе из шапито тигр сбежал? Так вот девчонка его назад вернула. Талант у ней, мне майор оттуда рассказывал…
— Сам? — понизил голос милиционер.
— Ага, — сделал значительное лицо лейтенант. — Свидетелей ведь нет у тебя и потерпевших нет и телефон, небось, у Фатимы остался? Может отпустим на первый раз?
— Черт с тобой, Антон, забирай ее, раз ты жалостливый. Только беседу проведи, — милиционер замялся. — И телефон конфискуем до выяснения обстоятельств. Согласны, гражданка?
Ленура кивнула.
В машине у Антона пахло потом и старой едой. Скверно, но жить можно. Открыв окошко, девушка почувствовала себя лучше, холодная минералка помогла окончательно прийти в себя. И объяснений особенных не понадобилось — услышав про Айше, лейтенант взял рецепт, притормозил у ближайшей аптеки и вернулся с пакетом лекарств.
— Поехали в больницу, спасать твою маму.
— Аблу, — поправила Ленура.
— Маму. У нас, у русских, кто вырастил тот и мать.
В приемном лекарства приняли, но в палату к Айше не пустили — спит больная, прокололи ее и спит, не стоит беспокоить, завтра приходите. Состояние стабильно тяжелое, без динамики. Извините, до свидания.
Заботливый Антон проводил Ленуру до дома, напросился попить воды, внимательно обошел маленькую квартиру, посидел на кухне за чашкой чая и подсохшим печеньем. История с настоятельной просьбой чиновника, кое-как пересказанная девушкой, заинтриговала лейтенанта, но мысли свои он озвучивать не стал — лишь прихлебывал с блюдечка крепкий несладкий чай, да разглядывал ладную фигурку молодой хозяйки. Осиный рой, внезапно ворвавшийся в дом через открытую форточку, не испугал его, но и не особо обрадовал — отставив полупустую чашку, Антон засобирался домой. Напоследок он посоветовал Ленуре появиться на митинге — вряд ли мужик из мэрии задумал большую пакость, а если приставать будет, говори, что у тебя жених есть. Ты согласна?
Погруженная в свои мысли Ленура не ответила, и лейтенант счел молчание добрым знаком. Он неуклюже поцеловал девушку в прохладную щеку, коротким движением прижал к себе, зарылся лицом в пышные волосы. От него пахло табаком и пыльной бумагой, колючие усы неприятно царапали кожу. Осы встревоженно загудели, готовые защитить хозяйку. Но Антон задерживаться не стал — засиял как новенькая монета и выбежал из квартиры, перескакивая через ступеньки, словно мальчишка.
Ленура ощутила, что осталась совсем одна. Абла не оставляла ее с чужими, не отправляла в лагерь или санаторий, она всегда была рядом, указывала — что делать, с кем говорить, как выживать в городе. Можно не мыть посуду, не подметать дочиста выщербленный паркет, не вытряхивать покрывала, не слушать непонятные суры Корана, не склоняться головой на пестрый коврик — Аллах Акбар. Старой Айше помогал ее старый татарский бог. Бормоча за аблой молитвы, Ленура представляла Аллаха похожим на муллу из мечети Муфти-Джами — сутулым, морщинистым, степенно поглаживающим холеную белую бороду. С ней бог разговаривал на другом языке — он жил в трубе водовода у крепости, смеялся, плескаясь в бурном штормовом море, дышал из кружева цветов миндаля, не просил молитвы и не помогал в нелегкие дни. Ленура лишь знала — есть, видит. И иногда пела для бога, как пела для своих ос.
Пройдясь по дому, девушка навела порядок — ни пылинки, ни листика из окна, ни крошек на ветхой скатерти с длинными кружевами. Сварила гречневой каши с маслом, но есть не стала, вынесла во двор котикам. От расспросов соседки отмахнулась: плохо дело. Нет, помощи не хочу.
К ее возвращению ос в квартире скопилось великое множество, от мелких земляных до огромных шершней. Они ползали по шкафам и столам, искали воды и пищи, топтались по дивану, накрыв его шевелящимся покрывалом. Кое-где уже роились семьи, начинали строить непрочные легкие гнезда в углах комнаты. Маленькая, смелая армия! Жаль, что против смерти они бессильны.
Улегшись на гладкий надежный пол, Ленура раскинула руки и закрыла глаза. Ее дыхание вскоре подстроилось под немолчный ритм жужжания ос, сердце забилось медленно, границы тела словно раздвинулись — тысячи крохотных лапок ощупывали поверхности, тысячи крылышек гнали воздух, тысячи усиков улавливали вибрации. Девушка и раньше не различала цветов, а теперь зрение изменилось — мир оказался составленным из кусочков тусклой мозаики и неподвижных пятен, он шевелился и колыхался, мелькал и перетекал. Туча ос окутала неподвижное тело Ленуры жужжащей шубой, защищая от суеты и невзгоды — матке достаточно лишь отдавать приказания, силой мысли направлять послушных подданных, а об остальном они позаботятся сами…
Телефонный звонок вывел девушку из сладкого оцепенения. Старинный тяжелый аппарат с тугим диском стоял в прихожей. Из больницы? Знакомый сдобный и вкрадчивый мужской голос просочился сквозь трубку:
— Добрый вечер, дорогая Ленура! Хотел узнать, как ваши дела? Здоровье почтенной Айше Ахметовны, как я слышал, пошатнулось, а в больнице не хватает ни лекарств, ни грамотных специалистов. Может быть мы сумеем найти общий язык и разрешить ситуацию к взаимному интересу?
— Да, — прошептала Ленура.
— Не расслышал?
— Да, я приду, — повторила Ленура. — Приду, куда вы скажете.
— Я знал, что мы сумеем договориться, дорогая. Больше ни о чем не беспокойтесь! Всего вам наилучшего!
В трубке раздались длинные гудки. Осы встревоженно зажужжали — сердце девушки билось часто, дыхание сделалось неровным. Уходите! Летите прочь! Если абла вернется, незваные гостьи лишь огорчат ее.
Смерти смерть
Едва рассвело Ленура первым делом поспешила в больницу. Ее пропустили без разговоров, толстая санитарка, старательно улыбаясь, провела к отдельной палате, где старая Айше возлежала на устланной чистыми простынями постели. На тумбочке красовались вода и фрукты, полы недавно мыли и даже стекла протерли. И — самое главное — абла пришла в себя. Говорить она не могла, но приемную дочку узнала, обняла ее слабыми руками и поцеловала в лоб. Поцелуй пах лекарствами.
— Ты умираешь, абла, — честно сказала Ленура. — Хочешь, я заберу тебя домой?
Старуха покачала головой.
— Я буду ухаживать за тобой. Заварю травы, принесу воды и меда, подержу за руку и спою колыбельную — помнишь, ты мне пела?
Слезинка скатилась по дряблой щеке, губы старухи беззвучно зашевелились. А… Ага… Агармыш!
— Ты хочешь в горы, абла?
Кивок.
— Хорошо.
Холеная, источающая резкий запах духов, завотделением к идее выписки тяжелой больной отнеслась неоднозначно. Она пробовала отговорить Ленуру, сыпала непонятными словами и аргументами, но в глубине души — это чувствовалось — искренне радовалась, что от проблемы удастся избавиться так легко. Единственное, что требовалось — завершить курс лекарств. Еще денек полежит и к тридцатому августа забирайте вашу бабулю!
Больничные ворота закрылись с ржавым скрипом. Еще день. И еще ночь. Ленура заторопилась к морю — мимо гнилого зуба Доковой башни, мимо тревожных портовых собак, мимо нового маяка в уютном садике к дикому пляжу, усыпанному камнями самых причудливых форм. Там в прозрачной воде плавали мелкие рыбки, грелись на солнце крабы, перебегали по песку рогатые жаворонки. Волны гулко стучали в каменные проломы, ворочали гальку, перетекали через ржавый остов брошенного буксира. Одинокий рыбак на мысу дремал над удочкой. И никому не было дело до девчонки, которой приспичило искупаться голышом, смывая с себя скверну тяжелых дней. Море подхватило живое тело большими ладонями, укачало, утешило, мягкое предосеннее солнце очистило кровь и придало сил. Наконец захотелось есть. В первой же встречной лавочке Ленура купила мороженое — простенький грошовый стаканчик — и медленно вылизала приторно-сладкую массу. Потом отправилась кружить по улицам, обходить переулки, дворы и подвалы своей звериной страны.
Собачьи стаи за сезон поредели — по жаре пришла чумка, выкосила щенков и слабых, а самых доверчивых опять потравили люди. Кошки наоборот расплодились, грелись на теплых местечках, отъедали к зиме бока, любовались игривыми проворными котятам, готовыми гоняться за каждой бабочкой или сухим листком. Рыжеватые крупные крысы попрятались кто куда — у этих созданий тоже есть матка, единый мозг смотрящий тысячей глаз, вдыхающий воздух тысячей острых носов. Ленура их не любила. А вот воробьиную стаю приняла на плечи со смехом, поболтала с беззаботными птицами и разулыбалась сама.
У порога квартиры ее ждали букет роз и большая коробка конфет. Цветы тотчас обсидели осы, выедая остатки сладости. Конфеты пошли соседке, не умерив, впрочем, ее недовольства — мать в больнице, а дочка по мужикам пошла. Заходил твой хахаль, сидел-сидел — не дождался. И хорошо.
Ближе к закату Ленура открыла окна и села петь — чистый голос, текущий сквозь послушное тело, и мелодия, которая существовала всегда. Осы слетелись на негромкую песню девушки. И танцевали для нее в угасающем мягком свете, вились над головой — бездумные, покорные, нежные. Они не умеют ни радоваться, ни грустить, ни сожалеть об умерших, они движутся сквозь текучее время живыми пулями и в свой черед опадают сухими хрусткими оболочками, возвращая частицу жизни в великий рой. Поддержи сайт — подпишись на страничку в VK. Они есть. Я была, есть и буду. А Айше ждет дорога из желтых булыжников и тоненький мост над бездонной пропастью, полной огня. Принесите мне меда, маленькие сестрицы, принесите мне дикого меда с горных склонов и выжженных солнцем пустошей, с яблоневых садов и полей лаванды, с колокольчиков сон-травы и выросших на крови маков! Сладость земли дарит великую силу…
Аблу привезли на «Скорой» к полудню. Два дюжих санитара втащили носилки на третий этаж, помогли уложить больную в кровать, врач померила давление и оставила на тумбочке кучу таблеток. Станет хуже — вызывайте, госпитализируем. Потупив взор, Ленура кивала — да, да, конечно. Ждите!
На вышитой наволочке, накрытая красивым стеганым одеялом Айше-абла выглядела почти прежней — да, похудела, осунулась, потускнели седые волосы, немного запали глаза, чуть подхрипывает дыхание, вырываясь из темного рта, но ведь дышит, дышит! Кажется — всего лишь дать отдохнуть, сварить в медной джезве крепкого кофе, налить в стаканчик ледяной воды, сбегать вниз за теплыми бубликами — и жизнь продолжится неизменной. После завтрака абла сядет в кресло вязать шарфы и носки, включит радио, чтоб не скучать днем, поцелует и попросит поскорей возвращаться с работы. А едва дочка выйдет за дверь, начнет хлопотать по хозяйству, бормотать нескончаемые молитвы…
«Не начнет», — тряхнула головой Ленура. «Нечего себе врать».
Таз с теплой водой, мягкая губка, мягкие мохнатые полотенца. Просыпайся, абла, пора! Осторожно раздев слабо сопротивляющуюся старуху, Ленура обтерла ее с головы до ног, смывая больничную мерзость. Затем помазала грудь и живот бесценным черным горным маслом и переодела в чистое — в ящике комода уже не один год дожидался «похоронный» наряд — шелковые шальвары, татарское платье, скромная феска и расшитый кафтан, в котором Айше когда-то выходила замуж. Унизала дрожащие пальцы серебряными перстнями, надела на шею потемневшее столетнее монисто. Придвинула зеркало к постели, дала старухе полюбоваться на себя — ай, якши. И начала медленно выкармливать медом с ложечки — за папу, за маму, за дядю Рифата, за дядю Саляма, за тетю Зухру, за Тимурчика, да будете Аллах с ними со всеми. Вот хорошая, абла, вот умница! Поедем в горы?
На усталом лице Айше-аблы проступила улыбка. Старуха осторожно оперлась о спинку кровати, встала с постели, вдела ноги в бархатные туфли, потянулась за клюкой… Пошла. И даже дышит ровно. Спасибо вам, маленькие сестрицы! Поддерживая аблу под локоть, Ленура помогла ей спуститься во двор. Сосед-пенсионер вызвался отвезти женщин на автостанцию, его «Москвич» такой же древний, как и хозяин, кое-как дотащился до Айвазовской. К кассе их пропустили без очереди, проходящий отправлялся почти сразу.
До Старого Крыма доехали без приключений. Путь предстоял долгий, но абла выглядела на удивление бодрой. Она двигалась вперед медленно, но упорно, преодолевала пригорки, обходила канавы и не спотыкалась о камни. Пару раз дыхание начинало сбоить, от пыли першило в горле — приходилось присаживаться прямо на землю, чтобы передохнуть. Синие горы нависали над ними, величественные и безразличные. Ленура успела пожалеть, что не взяла воду, надеясь на родники — и надежда ее не обманула. Стоило добрести до края букового леса, запахло сыростью. Тонкая струйка быстрой воды в овраге оказалась ледянисто-холодной, горьковатой и очень вкусной, Ленура напилась, умылась, потом помогла умыться бледной Айше. И старуха ненадолго пришла в разум.
— Спасибо, дочка, за доброту. Осчастливила меня, согрела душу. Тебя, Ленур, еще в помине не было, как я ходила сюда в войну, с братьями — пасли коз, искали грибы, орехи, травы целебные. Каждую тропку помню, каждый родник. Мальчики играли в кости у ручья, дрались друг с дружкой, я плела корзиночки из трав и искала в оврагах серебряные монеты. Потом нас увезли, но сердце все помнит. Что же ты без меня будешь делать, Ленур-джян? Кто за тебя помолится, кто убережет сироту?
— Я справлюсь… мама, — прошептала Ленура.
— Дожила-таки, мамой зовешь, — одними губами улыбнулась Айше. — Вот и хорошо, вот и славно. Пойдем!
Старуха потянула девушку за рукав, тяжело поднялась и направилась вглубь леса, влекомая своей неизвестной целью. Пещера? Откуда-то Ленура знала — вниз с горы скачет по ухабам родник с переливчатой маслянистой водой, он течет из огромного, скрытого под землей грота, из черной как вулканическое стекло реки. Если долго стоять на берегу, не говоря ни слова, длиннобородый перевозчик в белой рубахе подгонит к берегу лодку и спросит сущий пустяк за возможность переправиться на тот берег. И тогда, в час сердечной тоски можно зарезать у черной воды овцу или вскрыть собственную жилу. Нет, Айше не спешила к гроту.
Тяжелым шагом абла долго бродила вдоль зарослей орешника и ежевики, гладила сухой мох и морщинистую кору старых деревьев, пробовала укусить желтые камушки грушевой падалицы, крошила беззубыми деснами большое яблоко. Она разговаривала по-татарски с невидимыми родственниками, напевала незнакомые песни, смеялась, плакала и все сильнее опиралась на руку дочери. Наконец она остановилась у большого, потрескавшегося, поросшего мхом камня посреди залитой предвечерним солнцем поляны. Устало легла на землю, свернулась, словно дитя, зажав руки между колен, пробормотала в последний раз «Ленур-джян», помянула Аллаха и закрыла глаза. Сосредоточенная Ленура села рядом, положила чуткие пальцы на бок старухе и глубоко вдохнула пьянящий горячий воздух. А-а-а, айнени, вот так, тише, медленнее, все хорошо, я рядом, больно не будет… Солнце не успело спрятаться за горой, как Ленура приняла в ладони последний вздох и отпустила его серой горлицей в низкое небо. Затем засыпала палой листвой то, что осталось от аблы, зарыла в землю яблочные косточки — по весне взойдет росток, поднимется к небу деревце.
Долгую ночь девушка провела в лесу — неподвижно, беззвучно. Она ощущала холод, к рассвету начал накрапывать дождь, но ей было все равно. Чередой проплывали воспоминания — как Айше-абла расчесывает маленькой Ленуре волосы, как учит доить упрямую козу, как на последние деньги покупает красивый бант для первого сентября — пусть девочка пойдет в школу красивая. Ласковые теплые руки, пахнущие лавандой, надтреснутый голос, яростная чистоплотность бедняков, материнская привычка подкладывать детям самое вкусное, обходиться малым. И слезы по сыну, ушедшему слишком рано — по ночам, тихо-тихо, чтобы дочка не видела. Доброй дороги, тебе, абла!
Густая темнота леса полнилась звуками — топотали ежи, ворошили опавшую листву полосатые поросята, ухали и перекрикивались сычики, пискнула пойманная мышь, плеснула вода, захрустели сучья под чьими-то грузными лапами, пролетел толстый шершень рассекая покорный воздух. Там, в переплетении ветвей, в корнях и травах, в чаше священного родника таилась настоящая жизнь, там ждали покорные осы и мудрые пчелы… Но сперва надо вернуть долги.
Не дожидаясь рассвета, Ленура отправилась назад пешком. Долгий путь, но хорошее время для размышлений. Мимо по трассе проносились тяжелые грузовики, громоздкие ночные автобусы, редкие автомобили. Кое-где в невысоких домах начинали светиться окна, далеко, еле слышно запел муэдзин с минарета мечети Узбека. Когда окончательно рассвело, на остановках стали показываться сонные взрослые с взволнованными нарядными детишками — астры и розы, розы и астры, шаги в новую жизнь. И дождь стих, оставив мокрые пятна на потрескавшемся асфальте.
Сбитые в кровь ноги Ленура заметила, лишь поднявшись в квартиру — боли не ощущалось. Она смазала раны черным горным маслом, переоделась, переобулась, пригладила пышные волосы, стянула их в узел. Осы давно проснулись, они слетались со всего города, теперь уже беспрепятственно занимая жилье. Чуть подумав, девушка рассыпала на столе сахар, вытащила из кладовой банку разнотравного меда, открыла мешок яблок — пусть пируют. Напоследок посмотрела на себя в зеркало — перемены уже начались, хотя посторонний взгляд не заметил бы ничего странного в симпатичной блондинке.
К двум часам дня следовало оказаться у Дома Культуры — традиционный митинг по случаю начала учебного года много лет проходил именно там, на площади подле вокзала, под пристальным взором громоздкой статуи вождя. Выступления, речи, музыка, благодарности, неизменный духовой оркестр с кокетливым тамбурмажором, толстые дамы в неудобных тяжелых костюмах, пахнущие деньгами мужчины в застегнутых наглухо пиджаках, измученные первоклассницы с бантиками — кто-то расплачется, кто-то непременно описается. Год за годом ритуал не менялся.
Чтобы скрасить долгое ожидание, Ленура решила прогуляться до крепости, поглядеть, как пастырь ходит следом за милой козочкой по склонам Тепе-Оба. Но не дошла — на полдороги у Морсада девушку охватила страшная слабость, тело отказалось подчиняться, в глазах потемнело. Затем началась рвота, пустые мучительные спазмы. Спасибо сердобольным прохожим — посадили на скамейку в тени, дали напиться и долго уговаривали вызвать врача. Ленура упрямо мотала головой — пройдет. Кое-как, по стеночке она дотащилась назад к площади и опустилась на поребрик в тени платана. Она обещала быть, значит будет, ради аблы умершей не в больнице, среди проводов и трубок. Тревога накатывала волнами, ощущение опасности нарастало, но сделать Ленура ничего не могла — сил едва хватало сидеть ровно и не закрывать глаза.
Понемногу начали собираться люди — пенсионеры, родители, скучающие туристы. Вытащили аппаратуру, седой кудрявый звукооператор установил под деревом переносной пульт, начал крутить рычажки, настраивая микрофоны. Красавицы в кокошниках и сарафанах (младшая выглядела ровесницей аблы) топтались подле импровизированной сцены, поглядывали друг на друга задорно. Бравые парни в черной форме выстроились в оцепление. Участковый Антон (с чего бы?) тоже стоял в цепи, заметив вопросительный взгляд Ленуры, он улыбнулся и приветственно помахал девушке. Стало немного легче.
Группа руководителей разной степени важности выдвинулась к микрофону. Почтенный седой чиновник тоже красовался в ряду, блистая ослепительной рубашкой и полосатым, туго облегающим брюшко пиджаком. «Похож на толстого трутня» решила Ленура и фыркнула в кулачок. Из репродуктора полилась простенькая мелодия, очкастая дама в брючной паре старательно растянула губы в ухмылке и начала речь:
— Незаметно пролетели теплые и солнечные летние каникулы, осень вступила в свои права, а это значит, что школа снова открывает приветливые двери для своих учеников. Но не только удобные парты и трель звонка ожидают впереди наших детей. Перед ними раскрывает свои объятия огромный мир, полный новых знаний, открытий и наук.
Аплодисменты. Аплодисменты. Аплодисменты. Малышка с бантами выдвинулась из толпы, сунула вперед букет, и скрылась за спиной матери. Танцевальный ансамбль заполонил сцену, мальчики в высоких шапках, прошлись по кругу, отбивая такт пятками, девочки в расшитых платьицах проплыли сытыми лебедицами. Пригласили неуклюжих от смущения победителей прошлогодних олимпиад, вручили дипломы и подарки в целомудренных пакетах. Восточного вида красавец мужчина протолкался к микрофону, двое охранников встали за спиной. Мэр… вот он какой. Красавец обещал благополучие и процветание городу, в котором растут такие талантливые дети. Ленура отчетливо видела капельки пота на лбу, прыщики от бритья, усеявшие щеки, золотую булавку с нестерпимо блестящей капелькой драгоценного камня…
— Попалась, стерва! Думаешь ос на меня натравила и тебе ничего не будет? Кукиш! Накося, выкуси!
Здоровенный неопрятный бугай, смердящий перегаром и дрянью, потянул к Ленуре толстые лапищи, ухватил за грудки и приподнял, словно котенка. Почтенного старичка, который попытался вступиться за женщину, он смахнул плечом, на испуганную мамашку рявкнул матом. Кто-то в толпе уже закричал «Караул, милиция!», кто-то начал проталкиваться к парням в форме.
— Придушу паскуду, чтобы впредь неповадно было! Я ветеран Афгана, контуженный, кровь проливал, у меня справка есть, а она ветерана обидела. На колени и прощения проси, тварь! Получай!
Сильный удар бросил Ленуру на пыльный теплый асфальт. Она почувствовала, как горячая жижа сочится из рассеченных ладоней и бедных коленок, как набухает отеком щека и во рту появляется неприятный соленый вкус. Помогите! Помогите, где вы?!
Толпа завизжала, люди бросились в разные стороны, чудом не затоптав детей. Красавца мэра обступили плотной стеной и увели под руки. Седого чиновника тоже увели — бесцеремонно, ухватив за локти, ткнув в лицо «корочкой». Ленура узнала грузного человека в форме, с неподвижным жестким лицом.
Встревоженный Антон подбежал, расталкивая встречных, подхватил под плечи, помог подняться, утер лицо и руки влажными салфетками. От сочувствия к ее боли участковый чуть не плакал.
— Все хорошо, все уже хорошо, моя девочка! Успокойся, я здесь, я не дам тебя в обиду. Никто больше пальцем тебя не тронет, сладенькая. Иди сюда, тише, тише!
Пошатнувшись от слабости Ленура и вправду прижалась к горячей, потной груди мужчины, ощутила запах страха и возбуждения, гордости и торжества, вибрирующие частые удары сердца. На мгновение ей стало хорошо и спокойно, как будто на коленях у матери. Антон несомненно желал ей добра и только добра.
— Спасибо, — выдохнула Ленура. — Спасибо, что помог.
— Пустяки, — улыбнулся Антон. — Это моя работа, моя обязанность помогать людям. Как мама себя чувствует?
— Она на Агармыше, — прошептала Ленура.
— Едва на ноги встала и уже в горы? Боевая мама, что скажешь. Ладно, поехали домой, детка. Давай садись в машину… Ты знаешь, что скорей всего заслужила медаль?
Поделиться книгой: