Переписка двух Иванов (1935 — 1946). Книга 2

37-й год был годом «большого печатания» для меня, но, кажется, таким же обещает быть и 38-й год. Роман Мартынович писал мне, что Вы не одобряете набор в «Основах Художества» за обилие опечаток. Признаться, я его не заметил — т. е. обилия. Есть кое-где промазки, да где же их нет...

Очень хочется знать, где и что у Вас теперь выйдет. Идет ли Чертов Балаган — когда и где? А еще? Намечено ли что-нибудь? Мне очень важно знать это — и для книги.

В июле–сент<ябре> мы были в Эстонии — очень много пересмотрели, перечувствовали и передумали. Много русского, старого, подлинного, выстраданного. Назад ехали морем (туда тоже). В Ригу не заезжали. Назад нас ужасно как укачало — двое суток бури. И вспомнить страшно.

Душевно Вас обнимаю и шлю Вам привет к Рождеству и Новому году.

1937. ХІІ. 24.

Ваш И. А. Ильин.

1938

313

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <1.I.1938>

1. 1. 1938

3, рю Манин, Пари, 19

Дорогой Иван Александрович,

А я так и решил, что забыт прочно, отпал от сердца. Не хотел и напрашиваться на глаза. Это бывает нередко в жизни. И я принял это и с болью, и — примиренно: укатан всем, пора смотреть поверх всего. С отшествием из сей жизни Оли моей — мне все стало тяжело, и многое уже неважно. Я уже готовился в конце июля к уходу, ко «встрече», может быть... — и это не слова. Только случайность, что Ив был при мне, и были приняты меры, — я пока живу. Так и сказали доктора. Сердце кончалось. А потом... этот ужасный переезд, прощанье — в полубесчувствии — с гнездом нашим, полное его разорение, утрата многих вещей, куда-то втиснутых, где-то скрывшихся... комната, где я не могу повернуться, где у меня проход в четыре шага и шириной в шаг, между мебелью, где я соединил как-то быв<шую> спальню и кабинет! Я не приехал, а меня привезли... через 2 дня уехали К<арташе>вы, и я лежал один, в пыли и неприбранности, двигаясь слабой мушкой за молоком, что-то себе готовя. 11-го сент<ября> — увез меня доктор на юг, — ехал он к семье. Неудачное житие в Ментоне, два раза грипп, стеснение в сердце, предчувствие... не дождался визы в Ит<алию>, убежал в Париж, и через два дня... головокружения, продолж<авшиеся> три недели. Я считал себя — у порога. Скорей бы. И вот, с конца ноября стал оправляться. За декабрь — снова грипп. Полубольной, мог написать только воззвания о монастыре на Карп<атах> [295] и — «Филиповки», [296] прочтете в «Возр<ождении>» на Рожд<ество>. Решайте, сдал ли. Надо бы еще писать, и хочу, но сил мало, полдня уходит на это ужасное хозяйство, на поездки к доктору. А «Пути»-то? Сколько народу спрашивает, — когда же? Только что вышел «Старый Валаам», получите. «Чертов балаган» вырвал-таки из рижского трепанья. Так гадко со мной обошлись. Больше года мне не отвечали, когда печатают. Да еще глупая некая бывш<ая> студентка Беркгольц написала мне дикое п<ись>мо, что они считают — ! — эту книгу их собственностью! т. е. этот матерьял для книги! Я авторских прав никому не дарил и не подарю.

Я хотел по доброй воле дать им на издание, а получил «встречу»: трепали мою рукопись, над которой я проработал два месяца, чтобы приготовить для печати, в окт<ябре>–ноябре 36 г. Получил отклик. А Кл<имо>в мне не отвечал с января 37. Как потонул. Неправда, что я отдал его «на съедение» З<еммеринг>. Он сам себя отдал, своим отношением ко мне. Я с него денег не требовал, я просил сообщить о судьбе книги, и где она. Ни звука. Мне его жена С<офья> Т<ерентьевна> сама написала, что не отвеч<ает> он потому, что не может послать Вам. Я ей написал — пусть не стесн<яется>, а ответит о книге. Молчание. Я в п<ись>ме к З<еммеринг> обмолвился в раздраж<ении> — ведь я уже не я был, — надо же все знать! — что меня беспок<оит> судьба рукописи, мне не отвечают на ряд писем, и я объясняю это только тем, что Кл<имов> смущен, что не может уплатить мне оставшийся у него мой — мучительно заработанный в Риге гонорар, когда у меня взяли последние мои силы. Ведь у меня именно взяли эти силы, это сказалось после. Я больше 10 раз выступал и только два раза мне платили: остальное — я все — для молодежи. А они вон и рукопись замотали, и не отвечали, и... про деньги забыли. Нет, никакой «страшной мести» не было, я остался до конца терпеливцем, и только горькая обмолвка в письме. Я еще С<офье> Т<ерентьевне> писал — пусть Кл<имов> не смущается, что не может послать, пусть мне рукопись найдут, скажут, — о судьбе ее. И вот, — в литерат<уре> вопрос, в моем, я решителен. И я вырвал рукопись. Где буду издавать? Не знаю. Не до того, и пути узки. Вышло 2 изд<ание> «Няни». «Пути» подход<ят> к концу — продажа-то. «Ст<арый> Вал<аам>» — я подарил Обители. Издали превосходно. Вышел в перев<оде> А. Лют<ера> рассказ — Ваш — «Свет Вечный». [297] Но, конечно, я ничего не получу, — ведь — в Б<ерлин> пожалуйте, скажут. Вышла книга М. Ашенбренн<ера>, [298] о Ш<меле>ве, и ее не видел. Не послал мне автор, или послал — на старый адр<ес>, и она утратилась. Получил в дар от Союза Рус<ских> Учит<елей> из Риги — июл<ьскую> книгу «Русского Обозрения», 1895 г., с первым появив<ившимся> рассказом Ивана Шмелева «У мельницы». Круги завершаются: и «Ст<арый> Вал<аам>» (отзвук 42-летия) и эта первая печать — У мельн<ицы> — здравствуй-прощай! 29 дек<абря> [299] б<удет> забаст<овка>. И так я не могу работать в моих тяжк<их> услов<иях>, а тут... — б<ыть> предметом повторного «опыта»? И я написал в Прагу, Варш<авско>му, прося о визе для отбытия в монастырь на Карп<атскую> Русь. Там я, м<ожет> б<ыть>, смогу закончить, что хотелось бы — очерки для «Лета Госп<одня>» и «Пути Небесные». Все больше слышу о них. Даже и архипастыри «благословляют». Но книга, пока, не для них, думаю. Скорей — в соблазн может ввести. «Даринькины искушения». Но... что я хотел бы показать... да-льше! Голова кружится, ско-лько есть! Ах, Россию бы развернул, монастыри, деревню, поместья, земство, Азию, Оптину.... И вот, нет времени. Пока сердце пришло в норму, говорит докт<ор>. Но когда только-только уйдешь в работу... видишь — уже 3 ч., а я не завтракал, и ни-чего не приготовлено! И вот, одевайся, иди покупать, готовь наскоро... — при моем-то желудке! — смотришь — 5 ч., устал. Поглотаешь — устал, устал. Приляжешь — ведь мне 65-й пошел с октября, — 8 ч., надо письма кой-какие, надо комнату подмести, — в тесноте-то! — какая работа... надо что-то попить, молока, что ль,.. — а доктор одно — надо питаться! Чудеса, что я как-то урвал часы для «Филиповок». Да еще провел их через три переписки. А что заработаю?! А Вы мне — «отдал на съедение»… ко-го? Неправда, не отдавал. Меня сожрали и гложут.

Благодарю Вас за указание Зиле написать Карташеву. Только вчера получил ответ на это писание. И это было очень кстати. — В книге Вашей мно-го опечаток, — я же ее четыре раза прочитал. А что слабо я написал о ней [300] — знаю, я писал за неск<олько> дней перед «отходом»… несостоявшимся пока, — через неделю я умирал, и говорил мысленно, не в силах пошевельнуть пальцем: вот и все. Кров<яное> давл<ение> упало до 6 с мал<ым>. Мне сделали в теч<ение> часа 3 впр<ыскивания> камфоры. Я через посл<еднюю> силу писал о В<ашей> книге, что-то повелевало, а чувствов<ал>, что нет уже сил, что я кончаюсь.

Не утруждайте себя, не пишите мне, я знаю, как Вам это трудно. Знаю, но не знаю — почему. Да будет Господня милость над Вами обоими, милые. Вы ни слова не написали о Наталии Николаевне. Мне очень тяжело думать, что я м<ожет> б<ыть> вызвал чем-ниб<удь> ее немилость. Пусть простит меня, всячески ослабевшего, — я в полусне, в полубытии. Скажу в посл<едний> раз — нужна история Рус<ской> Культуры! Только Вы можете дать.

Ив. Шмелев.

<Приписка:> С наступающим Рожд<еством> Христ<овым>. С наступающим Днем Ангела.

С Нов<ым> Годом! Вряд ли я смогу написать Вам. Я, просто, — гибну в оброшенности, в неуюте жизни моей.

314

И. С. Шмелев — И. А. Ильину <19.I.1938>

<Открытка>

19. I. 38.

Собор И. Предтечи (20)

Крещение Господне.

С днем Ангела-Хранителя, дорогой друг!

Здоровья и благополучия. С именинником, дорогая Наталия Николаевна! Я вот здесь: дожил до замка, а «Няня» моя — до замка. [301] Зато «Свет Вечный», — пишет редактор, — глубоко взволнов<ал> читателей. Я рад, что он — Ваш, ибо Вы — за В<ечный> Свет.

Бежал, ища покоя, тихого угла для посл<едних> писаний. Там я б<ыл> затерзан, не имел часа тихого, — все самому о себе. Если доживу до тепла — на Карпаты, в Обитель.

Каж<ется>, буду пис<ать> «Иностранца», а в Обит<ели> — «Пути». (Небо).

Обнимаю. Ив. Шмелев.

<Приписка:> Как я одинок! Ищу, ищу покоя.

<Адрес И. А. Ильина:>

Неrrn Professor Dr. — I. Ilyin

Sodener Str. 36 III

Berlin — Wilmersdorf

Allemagne

315

И. С. Шмелев — И. A. Ильину <4.II.1938>

4. II. 1938.

Schloss Haldenstein bei Chur, Suisse. [302]

Дорогой Иван Александрович, — дале-кий!

Душа неспокойна, все думаю, слышится мне внутри, — что-то надтреснуло в отношениях у Вас ко мне... Неужели это обман слуха? Если бы... И хочется сказать: «бей, но выслушай!» Не сочтите за «юродивого», как, будто бы, считают меня иные в Риге. И «безответственного в поступках». Расстроило меня п<ись>мо оттуда, — от З<еммерин>г. (Я ей не ответил и м<ожет> б<ыть> и не отвечу!) Какая-то клевета плетется, тошно. И вот, лезет в душу, что Вам все так представлено, доплеснуло и к Вам. А я — во имя всего святого для меня! — говорю: измучен всей этой «плеткой». Вам исповедаюсь, ибо — Вы дороги для меня, как теперь никто на свете! Что со мной сделали, и — из-за чего! Неужели Вы не поверите мне?!

Мне тяжко писать все это: но неизмеримо тяжелей сознание, что Вы не ведаете правды, и у Вас могло засесть в душе — пусть мельчайшей занозой — ощущение, что Шмелев мог быть в чем-нибудь грешен в отношении людей, которые его так обласкали в Риге. Я же скажу, да, обласкали, но и «уложили в-лоск!» А теперь клевещут и поносят, — думается. И — выясняется. Я знаю недостатки З<еммерин>г, и ее истерическое благочестие, и тысячу недостатков. И все учитываю, вношу поправки. И не допускаю, что в ее последн<ем> п<ись>ме — все ложь. Выслушайте. Когда меня звал К<лимов> в Ригу, я поставил условием: могу приехать, если мне и О<льге> А<лександровне> — ныне покойной — оплатят проезд алэ-ретур [303] Пари-Рига по 2 кл<ассу>. Принято и тотчас «ассигновано» какими-то союзами студ<енто>в — 600 лт. Сделано. И никаких обязательств я не принимал: ни книг дарить, ни-чего! Только выступать — думал — ну, 2–3 раза, и публ<ичное> чтение — для себя. К<лимов> выдал мне, встретив, 150 л<а>т. — «на мелкие расходы». За билет я заплатил в Ригу около 800 фр. из своих. Жил в пансионе, где меня одолевали, «показывали». За пансион я платил, предоставив К<лимову> все удержать, из ассигнов<анных> и заработанных. Мне стыдно было сверять счеты, и я этого себе не позволил. Ни разу. Я выступал в «объедин<ении> рус<ских> орган<изаций>» — и за это К<лимо>ву поступило, по его слов<ам,> верю! —200 л<а>т. Он как-то еще мне выдал — лат 100. Ездил я в Эстонию и там, и по Латвии — бесплатно, по каз<енным> бил<етам>. Все расходы на Кл<имова> просил К<лимова> записывать и вычитать. Все — чтобы не ввести его ни на грош в расход. Вечер дал — не помню точно, — 1000 лат, или около того — чистого. Еще — 100 лат от изд<ательст>ва за «Чел<овека> из рест<орана>» — латыш<ское> изд<ание>. Итого — 1900 лт. (? — и не знаю точно). Жил я с 14 авг<уста> по 2 окт<ября> вкл<ючительно>. Когда мне К<лимов> — в день-утро моего отъезда принес какие-то расчеты «подписать», подсчитаться, я — не смотря, веря, — все подписал, не поинтер<есовавшись> даже, сколько и как<их> расходов. Мне было стыдно. Климов как-то обменивал что-то в валютах, для меня, выдал мне 5 англ. ф<унтов>, обмен<ял> у Зиле на эст<онские> кр<оны>, что ли, и в завершение выдал мне бумажку — что моих денег у него осталось 832 лт. и 85 эст<онских> кр<он>. Обещал высылать частями прибл<изительно> кажд<ый> месяц, через «Сегодня», — я просил редакцию. Ах, надо было мне взять эти деньги и отдать газете. И не было бы дрязг и лжи. Но К<лимов> мне даже и не предложил взять на руки эти деньги, не показывал их, все сделалось за четв<ерть> часа до моего отъезда. Правда, он тогда болел желудком. Мне был купл<ен> билет 2 кл<асса> Рига–Пар<иж> — но это было сдел<ано> до выдачи оконч<ательной> итоговой записки. К<лимов> не раз говорил: м<ожет> б<ыть> дадите нам, для Комитета Культуры (Академ<ического> Союза!), что ли, где он был кем-то, какую-ниб<удь> книгу, и Вы получите доход. Я сказал, тронутый приемом молодежи, что никакого дохода мне не надо, а я хочу хоть этим возместить ассигнование: я дам на издание одну кн<игу>. Надо сказать, что этой молодежи я себя отдал, столько сил отдал, что страшно вспомнить. Сколько меня таскали по собраниям (больше 10 выступлений, из них 8 — бесплатно!), как меня опустошали. И все это я проделывал в полусне, под камнем тяжкого горя. Я был — полутруп. Господь видит, моя светлая Оля видит — все. Верн<увшись> в Пар<иж>, я тут же стал готовить книгу «Черт<ов> балаг<ан>», чтобы выполнить обещ<ание>. Я 3 недели сидел над правкой Кам<енного> Века и проч. и в ноябре выслал К<лимо>ву. Больше мес<яца> я не получал ответа! Я поздравил его с Р<ождеством> Хр<истовым> — и не получил ответа. Что это?!… Наконец, кратко, между строк, — при «ласков<ом> п<ись>ме», что книга передана куда-то. Не помню. Книга оказалась у какой-то девицы Беркгольц, оч<ень> шустрой и самоувер<енной>. Три раза, ноябрь, дек<абрь>, янв<арь> я получ<ил> от «Сегодня» по 100 лт. Писем от К<лимова> — каж<ется>, не было ни одного за месяцы по апрель. В апр<еле> — еще 100 лт., без моего напом<инания>. И — все. Пушк<инские> торж<ест>ва, я кипел, выступал, писал о П<ушкине>. Ездил в Чехию. Соф<ья> Тер<ентьевна> писала. В июле я умирал, да... это знают д<окто>ра. Спасло чудо. Отходили. Брос<ил> кварт<иру,> перебр<ался> к Карт<ашеву>. Уех<ал> в Ментону, чтобы ехать в Ит<алию>. Не мог, вернулся, заболел головокруж<ениями> — месяц лежал. За это вр<емя> узнал, что книга почему-то уж у Перова. [304] И шустр<ая> Беркг<ольц> развязно написала, что пока не могут издать, соберутся, обсудят — до осени отложат, т. е. 38 г. Я ей не ответил, а через З<еммерин>г потребовал вернуть книгу. Как бы Вы поступили на моем месте? На мое п<ись>мо С<офье> Т<ерентьев>не, мне писавшей, получил ее строки, м<ежду> проч<им>: «да, Вы правы, я думаю, что помимо болезни, Г<еоргий> Е<вгеньевич> Вам не писал потому, что его мучило, что он не мож<ет> Вам выслать денег» — т. е. я понял, что он их не имеет уже. Это благодаря Вашему заступничеству, что милый Зиле мне перевел на имя Карт<ашева> 145 лт. Я их мог получить только в конце декабря. Итого — 545 лт. Остается 287 плюс 85 эст<онских> кр<он>, свыше 400 лт. Приняв 60 лт. «комиссионных» за переводы и мелочь — я просил купить К<лимова> конф<ет> детям в школе лат на 10, и за пересылку мне книг, на К<лимове> висит долг. Свыше 300 лт. Между тем, я узнаю — из п<ись>ма З<еммеринг>, что на днях, на Татьян<инском> собр<ании> К<омите>та молодежи, когда поднялся вопрос, почему я взял книгу, от имени К<лимо>ва некто Микулин заявил — есть очевидцы! — что К<лимов> все уплатил Ш<меле>ву. А некто из студентов высказал, что потому Ш<мелев> взял книгу, что не получил от К<лимова> денег. Тьфу! Ложь, гадость. И из-за чего?! Виляя, очищая себя, К<лимов>, д<олжно> б<ыть>, заявил Зиле, что он выдал мне 5 англ. ф. в счет этих 832 и проч. — расписки. Ложь и ложь. И я написал Зиле: Клим<ов> мне накануне отъезда выдал 5 ф., а в утро отъезда, 3 окт<ября>, за четв<ерть> ч<аса> до отъезда вручил мне расписку на 832 лт. и проч. Видите, как облегчаются, отсчитываются! Да я бы все ему подарил, скажи он мне — нет, не осудите. Я ни разу ему не упомянул о долге, ни С<офье> Т<ерентьев>не, ни разу! Он сам терзался и, терзаясь, дошел до лжи. И отсюда навет на мое «юродство», «безответственность». Узнав, что Перов выдал З<еммеринг> рукопись, и она уже у меня, шустрая Б<еркголь>ц мне написала, что ее удивляет и т. д., что это же «Ваш дар», «мы считали ее нашей собственностью».. — ? Ну, уж на это наглое заявление — я не отозвался. Соб-ственность ?! Вон куда пошло! Они уже «авт<орские> права мои имеют»! Я им дарил «издание», я хотел прибавить ко всему, что отдал им, еще, книгу, не требуя за это ни-чего... они больше года протаскали книгу, — она никакой радости, очев<идно>, не вызвала, — и вот — «их собственность»! Как разыграли-то! И «долг уплачен», и книгу я у них «украл» — выходит так, ведь отобрал-то я их «собственность»! И я еще «юродивый» и «безответственный»! Я все на днях отписал Зиле, веря ему, и все объяснил и прос<ил> помочь мне избавиться от клевет и всего этого мусора грязного. А если К<лимов> не может — не надо мне, так и скажите. Кон-чено. «Съездил в Ригу»! До-ехали. Сегодня на п<ись>мо К<лимо>вой из Варш<авы> — написал — Господь со всем, пусть все будет забыто. Хочу покоя, мира. Пусть Г<еоргий> Е<вгеньевич> не мучается. Довольно. Да, еще... Зиле писал мне: некто вез мне в Пар<иж> эквивал<ент> 200 лат! Не нашел меня в П<ариже> и... уехал в Палестину. Чудесно. Мой адрес изв<естен> всем консьер<жам> — и на преж<ней> кв<артире>, и у Карт<ашева> — я был в Ментоне. Этот «некто» вместо того, чтобы увозить деньги в Пал<естину>, мог бы спокойно перевести мне по адр<есу>. Никто меня не спрашивал на кв<артире>, к<а>к мне сказали, и я начинаю думать, что м<ожет> б<ыть> этот «некто» тоже из области вымыслов и лжей. Во вс<яком> случ<ае> я тут ни при чем, и эт<от> «некто» должен же когда-нибудь обернуться в «кого-то»?! и дать отчет К<лимову>. К<лимов>, понятно, моей расписки в получении этих 200 лт. от «некто» не имеет. Зачем же публично от его имени г. Микулин обманывает, заявляя, что К<лимов> все уплатил?! В каком же свете меня-то представили: и лгун, и книгу «украл» у бедной молодежи!? Если бы не моя крайняя усталость, и не эта грязь, я потребовал бы суда чести. Но с кем тягаться? И потом... нельзя, ибо идет речь о деньгах... а об этом нельзя говорить там. А при «суде чести» вся Рига зазвонила бы... и было бы иным горько.

Клянусь Вам, что я сказал Вам всю истину. Да, К<лимов> тяжело болел. Но он и в Эст<онию> мог ездить на песен<ный> праздн<ик>. А я не болел?! Я — умирал. Меня спасло только «предчувствие»: накануне я вызвал Ива ночевать, и он распоряд<ился> вызвать доктора, давал мне ром, кофе, бутылки... вызвали сестру милос<ердия>, докторов. Давл<ение> упало до 6 с чем-то... я холодел, и сердце останавливалось. Я тихо уходил и думал уже внутри: вот и все... и как просто это. Докт<ор> сказал: да, вы были близки... М<ожет> б<ыть> я б<ыл> отравлен чем-то...(?) За три дня меня посет<ил> некто, из Москвы... Но м<ожет> б<ыть> все это — итог всего. Не знаю. Д<окто>р говор<ит> — да, могло быть отравление, растит<ельным> — что ли, ядом... Я три дня слабел. А перед этим я был бодр, очень. Заним<ался> гимнаст<икой> ручной и обтирался по утрам. Чиста душа моя. Я ско-лько писал К<лимо>ву — и не получ<ал> ответа, с декабря 36. Что это?! Да потому, что нечего было отвечать. Ну, грех попутал, ну, проиграл, м<ожет> б<ыть>. Скажи прямо. Клянусь, я все забыл бы. А меня гнусно разыграли. М<ожет> б<ыть> и Вам нечто «объясняли», и вот, м<ожет> б<ыть> запало Вам в душу. Клевещи, клевещи... что-нибудь да останется! Верно. И вот ото всего этого, от полной расстроенности моей жизни, — я думал, что могу сам за собой ходить и все для себя делать, я считал недопустимым, святотатством что ли... ну, не мог, чтобы кто-то мог заменять хотя бы в домашн<их> делах О<льгу> А<лександровну>! — и уходил себя... — ото всего этого и от тревожного полож<ения> в Пар<иже> я бежал... куда? На Карп<атах> зима и трудно в услов<иях> монастырск<их>. И пока, до тепл<ых> дней, я принял пригл<ашение> в Хальденштейн, конечно, отказавшись от «гостьбы». Я плачу за полн<ый> панс<ион>. Недорого, правда. Но здесь я нашел условия, кот<орые> давно не знаю. Я могу писать. Я уже написал «Ледяной дом», [305] и хочу пис<ать> «Иностранца» — роман? — не знаю. А тут еще «Няня» под запретом. «Свет Вечный» имеет успех, — пишут мне из журнала. Бо-льшой! Я рад. А. Ф. Лютер запросил меня о книге для изд<ательства> «Эссен-Ферлагсанстальт». М<ожет> б<ыть> возьмет перев<одить> «Богомолье».

Родные, милые, не лишайте меня дружбы Вашей, последнего мне света! У меня так мало друзей истинных! Спасибо Зеелеру: Господи, в самые страшные минуты он был возле, он — как няня, как самый родной, оберегал меня. Он благословил меня на отъезд, ободрял. И — докт. Серов, приезжавший каждый день через весь Париж, чтобы меня лечить. Я думал, что уже кончен, в ноябре — три недели головокр<ужений> — растрата сил! — и при этом грипп, 3-<ий> раз, — два раза в Ментоне. Карташ<евы>, обещав «уход», уехали на 5 мес<яцев>. Я теперь — на чемоданах. Весь скарб Ивик перевез к доктору. Я взял только нужное для работы — душу свою, бельишка, остатки средств. Теперь я не знаю, куда меня вынесет. Комната моя здесь своб<одна> до полов<ины> марта, ее займут. Плачу 4 шв<ейцарских> фр. в день. Все имею. И 24 часа — мои. Увидал рус<скую> Зиму... и вот, «Лед<яной> дом». Хочу писать... М<ожет> б<ыть> это последние силы. Меня «вытолкнуло» из Пар<ижа,> так нужно было. М<ожет> б<ыть> Оля моя внушила и облегчила. Случилось легко, быстро, все ладилось, до мелочей.

Родные, не оставьте меня, приклоните душу к мольбе моей! Словечком ласковым поддержите! Страшусь, что — вдруг я оклеветан, представлен Вам в ложном освещении... ведь чего не сделает клевета, когда надо выпутаться самим! Верите мне — скажите прямо — да, верим. Не верите... — скажите — или даже не говорите, — просто, забудьте Шмелева... и я понесу эту новую боль, как нес столько другого. Теперь — донесу... не долго. Но я верю, что Вы не можете не разобраться в правде. Что же, тогда все, что я писал, чем жил — все пустой разговор промышляющего писаки?! Я не святой, конечно, я во многом греховен — и особенно — недоверием к людям, при излишней доверчивости! — но тут я — чист, и смело говорю, — да, чист. Замучен, задерган. Мне трудно было без средств... я больше года не зарабатывал, и за мою «крестную поездку» — издевка такая! — да, брат, «съездил в Ригу? ви-дал?»… Да, съездил, ви-дал.

Послал Вам «Валаам». Примите же, как искренний, м<ожет> б<ыть> уже последний дар писателя-друга. Я сдел<ал> огромное усилие, чтобы все Вам написать. Дочего же мне это все — гадко, но я снова раскопал эту кучу гнилья, мучаясь, чтобы только попытаться снять с Вашей души ту сеть, ту муть, которыми могли, м<ожет> б<ыть> пытались — внушить Вам свою «правоту» и нанести мне духовный удар. Потерять Вас — рана незаживаемая была бы. Не дай, Господи! Этого нечем заполнить, как неизбывную утрату. Простите меня за эту муку.

Ваш Ив. Шмелев..

316

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <22.II.1938>

Милый и дорогой Иван Сергеевич!

Ваши последние письма доставили мне большое огорчение. Оно тем чувствительнее, что я не могу ни успокоить Вас на расстоянии, ни утешить.

Умоляю Вас, не думайте, пожалуйста, ни о какой трещине в наших отношениях в связи с Ригой. Я решительно не считаюсь с известиями оттуда, да и поступает ко мне их очень мало. Это до такой степени все не весит духовно — как и в каком порядке намотался этот клубок недоразумений и взаимных досад. Меня огорчает в этом два пункта:

1) Что Вы так болезненно воспринимаете этот клубок —

2) Что я попытался послужить Вам этой Ригой и доставил Вам столько огорчений. —

Боюсь только, что это все будет и впредь продолжаться — до тех пор, пока Вы будете слушать то, что пишет злая Раиса. [306] Это гадкая женщина, вредная и фальшивая. И по-моему — галлюцинантка. Она на глазах у собеседника свободно компонирует факты — всегда пачкающие других и ссорящие людей. Она несет Вам и мне две вынутые просфоры — и обливает их потоком инсинуаций и клеветы. Она буквально разжигает подозрительностью, и если ей поверить — то в душе вспыхивает что-то вроде мании преследования. Так было со мной. Умоляю Вас, оттряситесь от этой льстивой злобницы!

Студентку Беркгольц я знаю. Помните в Бесах девицу, которая приехала возбуждать студентов повсеместно к протесту? Еще гимназист возненавидел ее до кровомщения... когда мы с Нат<алией> Ник<олаевной> увидали ее впервые — мы так и прозвали ее «кровомщение». В делах, и в издательских особенно, она «ни хряна» не понимает. «Право издать» и «право собственности» — смешивает от наивности. Она уполномочена была студ<енческими> организациями «вести это дело». Словом, тут вороха — но не зла, и не злобы, и не недобросовестности, а наивности, самомнения и путаницы. Вы дали им книгу издать. А у них с самого начала на это не было ни гроша. Признаться — самолюбие не позволяло. Значит, надо добывать монету; а она не добывалась. Отсюда затяжка. Вы запрашивали — а они «надеялись» и «не признавались». И целый год выдумывали разные комбинации, как выйти из этого без ущерба, без позора и обиды. И не выдумали. Одна моя вещь лежит у них уже 1 1/2 года.

В злобу и преступность — все это превращается только у Раисы и через ее злобу.

Что касается Г<еоргия> Е<вгеньевича> — то я здесь судить не берусь. Мне неизвестно, когда, как и через кого он посылал. Знаю только, что в сентябре, получивши Ваше тревожное письмо, я немедленно переговорил с Р<оманом> М<артыновичем> — мы нашли временный исход, осуществили его, и я немедленно написал А<нтону> В<ладимирович>у, что это и для кого. Почему до Вас дошло это только через три или четыре месяца — я не знаю и не постигаю.

Я надеюсь, что Р<оман> М<артынович> скоро посетит Вас и Вы с ним обсудите все эти дела.

Но при чем же тут наши с Вами отношения — духовные, художественные, братские?! Грустно, что Рига доставила Вам после радостей — огорчения. Грустно, что я как-то боком причинен этому и повинен. Но вот и все. Если бы я мог, я давно покрыл бы недоплаченное Климовым. Не могу...

Пишу я, правда, редко. Не выходит. Ушел в замкнутость. У меня много неприятного в не личной жизни (с августа — и все ухудшается). Люди эксплуататоры и предатели. Преуспевают одни мерзавцы в этой жизни. Dones eris felix, multos numerabis amicos. Tempora si fuerint nubila — solus eris. [307] От этого у меня сделалась мизантропия и необщительность. С Авдеичем, [308] напр<имер>, я не виделся более полугода. Судьба моя темна и трудна. Я вижу только Господа надо мною. Но когда делается очень погано — и я по малодушию ропщу — тогда я и Его теряю на короткое время. Я часто завидую умершим — свершили и ушли...

Посудите сами — позволительно ли писать Вам письма из таких настроений? Поэтому — не осуждайте и простите. Будет лучше — опять повеселю Вас игрою «шимпанз-ского». А пока обнимаю Вас и очень прошу — не забывайте меня «и такого».

1938. II. 22.

Ваш И.

<Приписка:> В ближайшее время сажусь дописывать вторую половину главы о Шмелеве. Бунин закончен. Введение тоже. Ремизова и Мережковского напишу весной. М<ожет> б<ыть>, осенью выйдет.

Сейчас выпускаю книгу по-немецки «Ich schaue ins Leben. Ein Buch der Besinnung». [309] Стр<аниц> 200. Скоро выйдет еще две брошюры листа по три. По-русски.

Краснов «пишет» каждый день не менее 10 часов. Кажется, сто девятнадцатый роман. Мели, Емеля.

<Приписка:> Ваш Ледяной Дом превосходен. И как всегда с предметным замыслом и разливным пением трепетного чувства. Храни Вас Господь! Наталия Николаевна шлет дружеский привет.

317

И. А. Ильин — И. С. Шмелеву <10.IV.1938>

Дорогой Иван Сергеевич!

Пишу Вам в расчете на то, что мое письмо от 22. II дошло до Вас своевременно и погасило все Ваши огорчительные для меня предположения.

С тех пор я проработал напряженно полтора месяца над книгой и по существу закончил ее. В ней всего три с половиною отдела и объемом она в 14 листов. Сначала идет «Введение: О чтении и критике». Листа в полтора. Потом три части, по трем авторам: Бунин, Ремизов, Шмелев. И все. Мережковский отпал за неприличием и ненужностью.

У меня долгое время был такой план: сначала — столп и утверждение — Шмелев. Потом Бунин. Потом Ремизов. Потом Мережковский. Но это было, в сущности, беспланье: это не целое, это острова, это «кресла» с литературными величинами. Лишь кончая главу о Ремизове — я понял, чего требует предмет. И чую я, что он требует иного: не портретов, расположенных по степени любимости и ценимости (тогда — надо, конечно, начинать со Шмелева), а единого замысла, и притом не в плане эстетической материи или эстетического образа, а в плане художественного предмета. Тогда и заглавие должно быть предметное. И вот, что вышло.

О тьме и скорби.

Книга художественной критики.

Бунин. Ремизов. Шмелев.

А это значит: тьму и скорбь послала нам «история», т. е. Господь. И все мы во тьме ходим и скорбью живем. И вот старшее ныне поколение литературных художников, сидя с нами во тьме и скорби, что видит, что показывает, что дает, куда ведет.

а) Бунин. Тьма первобытного эроса — и мука из него. И все. Плюс — «радости» «любви»…

в) Ремизов. Тьма нечисти, злобы и страха — и мука о ней, но не скорбь, а мука, требующая жалости.

И нет скорби — ни у того, ни у другого; и нет преодоления, нет выхода к свету.

с) Шмелев — тьма богоутраты, и скорбь в мире и о мире — и через скорбь выход к Богу и свету.

И радость древле-зданного русско-православного богонахождения.

Так что — исход должен быть дан финалом, преодолением. И вся книга построится снизу вверх, с предоставлением Бунину — воспрезирать меня до смерти; с предоставлением Ремизову — написать обо мне какую-нибудь химерическую дребедень, как он иногда размалевывает о знакомых. Да раз-то он уже написал эдакое обо мне в каком-то отрывке: из Л. Толстого — «ити-ити-ипи-тити».

Что-то в этом роде из бреда князя Андрея.

Пусть. Как хотят. Помните, у нас в Москве извозчики гимназистов дразнили за хождение «с-ранцем»: «выпусти котят, срать хотят». Дак вот, пускай выпускают своих котят. А Мережковскому надо предоставить презирать себя (т. е. меня) за то, что о нем ни слова...

Мне важно, чтобы Вы узрели замысел и то, почему разрешающий проблему идет в конце... Это не по Пушкину, помните: «первый-то русский стихотворец — я (Барков), [310] второй — Ломоносов, а ты — только что третий» (Сумароков). [311] Это восхождение, подъем, апофеоза. Стоят же все три главы — островами, внутренно-само-законченными; так что ценители Шмелева могут читать только о нем, а обожатели бунинской тьмы — только о нем. Часть о Бунине имеет около 64 страниц, часть о Ремизове — около 60, часть о Шмелеве около 72. Все части доработаны до конца.

Вот часть о Шмелеве имеет такие главы:

1. Шмелев как нац<иональный> поэт русской скорби.

2. Биографический путь его вдохновения — от Детских восприятий — через Омут — и до зрелейших созданий.

3. Эстетический материал Шмелева — язык, слово, стиль.

4. Предметные корни этого стиля.

5. Строение художественного акта у Шмелева: чувство, воображение, мысль, воля, чувственные восприятия, юмор.