Антология советского детектива-28. Компиляция. Книги 1-20

Но что это он! Разве можно отвлекаться человеку, которому поручено найти убийцу! Если бы его сейчас заметил за столь лирическим занятием лейтенант? А капитан Сенявский, что он сказал бы? «Студент юридического факультета, будущий следователь, а ведете себя, как мальчишка!»

Хикмат Разыков нахмурился, стал долго и внимательно разглядывать людей, идущих по противоположной стороне улицы. Приметив женщину в красном, он всякий раз внутренне вздрагивал. Но, приглядевшись, отворачивался: не та. Одна слишком молода, другая, наоборот, стара, третья блондинка, а не брюнетка. Хикмат двинулся в сторону мясокомбината, как ему советовал Махкам. Он шел не торопясь, с печатью деланного равнодушия на лице и даже изредка позевывал словно от скуки, словно от незнания, куда девать себя.

Ведя наблюдение, Хикмат подумал о том, что в настоящий момент сотни рабочих, служащих, студентов — добровольцев дружинников, большая армия штатных работников органов охраны общественного порядка включилась в поиски преступников.. «Найдем! Обязаны найти», — повторял Разыков мысленно, и уверенность его с каждым разом крепла. Ему вдруг ясно представилось: вот сейчас он повернет за угол и увидит ее — ту, из-за которой уже третьи сутки, не зная отдыха, ведут розыск люди, действуя кропотливо, осторожно, настойчиво.

Рябчиков со вчерашнего дня, с тех пор, как расстался с капитаном Сенявским, переодевшись в штатское, безостановочно кружил по улицам и переулкам отведенного ему участка. Он провел ночь почти без сна, прикорнув на пару часов на диване в оперпункте. Поднявшись рано утром, снова начал поиск, прошагал до трех часов дня километров двадцать, устал чертовски и теперь непроизвольно, точно ноги сами вели его, подходил к оперпункту. «Отдохну немного», — подумал лейтенант. В оперпункте сидел с потемневшим от усталости лицом Агзам Ходжаев, с удовольствием потягивая из пиалы терпкий зеленый чай.

— Садись! — старший лейтенант пригласил Рябчикова к столу. — Пей! — он наполнил пиалу, протянул ее Васе.

Двое дружинников передавали один другому дежурство. Паренек с твердыми, мозолистыми руками слесаря объяснял юноше с университетским значком на лацкане пиджака маршрут наблюдения, водя пальцем по плану района, вывешенному на стене. Участковый уполномоченный, разговаривая с кем-то по телефону, называл улицы, советовал обратить особое внимание на отдельные дома.

— Ну, как, Василий Ильич, по душе тебе наша работа?

— По душе, Агзам Ходжаевич, я о ней еще в школе милиции мечтал.

— А не пугает, что частенько не придется ни поспать, ни поесть вовремя, ни в кино сходить? — Ходжаев блеснул глазами, с усилием потер бугристый лоб. Лицо его просветлело, он сказал, прищурив глаз:

— Я когда в женихах ходил, с невестой ссорился по меньшей мере раз двадцать. Свидание назначу, а придти не могу: как назло на задание пошлют. Потом перед ней оправдываюсь, звоню, а она трубку кладет, слушать ничего не хочет. Говорила: «Вы своему слову не хозяин, вы и в день свадьбы можете подвести».

— А теперь как? — Вася спросил с улыбкой, хорошо зная, что жена Агзамова очень терпеливая, понятливая и умная женщина.

— Теперь привыкла, только иногда скажет: «И зачем я за тебя замуж пошла, только и делаю, что жду да беспокоюсь». Ну, а через минуту все позабудет, смеется, новости рассказывает. Характер у нее золотой... Но ведь не всем так везет, — добавил старший лейтенант шутливо. — Так что, если жениться задумал, проверь невесту, умеет ли она ждать.

Так, шутя, беседуя словно бы о посторонних вещах, сидели друг против друга два офицера. Дружинники ушли, участковый настойчиво звонил кому-то, и вся эта довольно мирная обстановка вовсе не напоминала о том, что в районе, во всем городе в настоящее время проводится сложная оперативная работа. Но так показалось бы постороннему, а у Ходжаева и Рябчикова в отрывках между разговорами снова и снова всплывала одна и та же мысль: «Найдем ли? Встретим ли?» И отвечали они каждый себе, одинаково: «Надо найти, надо встретить!»

Десять минут, не больше, продолжался отдых. И вроде утихла боль в натруженных ногах, забылась усталость. Вместе вышли из оперпункта, пошли по направлению к мясокомбинату, чтобы там разойтись, проверить свои посты, еще и еще раз пройти по улицам, внимательно вглядываясь в прохожих.

Хикмат Разыков уже в четвертый раз отмеривал путь от кинотеатра до мясокомбината. Вот он снова повернул за угол. И остановился от неожиданности: навстречу ему спешил Махкам Иноятов. На лице его широченная улыбка, рот чуть ли не до ушей.

— Ты удрал с занятий?

— Что ты, разве можно такое делать! У нас завтра внеочередной экзамен по узбекскому языку: всех отпустили, чтобы подготовиться дома. Ну, а для меня, как и для тебя сдать этот экзамен, словно орешки пощелкать. Вот я и прибежал к тебе, вместе будем дежурить. В крайнем случае ночку посижу! — Махкам выпалил все это единым духом и даже передернул плечами от восторга. — Здорово получилось?!

Хикмат обрадовался. Вместе дежурить куда веселее, да и четыре глаза — не два.

— Пойдем?

— Пойдем! — Махкам охотно повернул назад, и они зашагали, весело переговариваясь, не забывая в то же время о задаче, которая поставлена перед ними.

Они увидели ее почти одновременно. Хикмат и Махкам с одной стороны, Ходжаев и Рябчиков — с другой. Это была, несомненно, она. Молодая миловидная женщина в темно-красном из панбархата платье и яркой красной лентой на голове. Женщина стояла напротив ворот мясокомбината, кого-то ожидала. Кончилась первая смена, из ворот густой толпой выходили люди. Женщина вела себя тревожно, глаза ее часто устремлялись на противоположную сторону улицы.

Иноятов и Разыков с бешено колотящимися сердцами прошли мимо, приблизились к офицерам. Ходжаев, одетый в черный кургузый пиджачок и старые брюки, отошел от Рябчикова и очень тихо, но внятно прошептал:

— Хикмат со мной. Махкам останется с Рябчиковым.

Через минуту они стояли, каждая пара, метрах в десяти-пятнадцати по ту и другую сторону от женщины: офицер и дружинник. И это было правильное решение. Неизвестно, кого ждала она, может быть, убийцу? А если он вооружен, если вздумает бежать? У дружинников нет оружия, а голыми руками такого громилу не возьмешь.

Но нет, к ней приближалась другая женщина. Лет тридцати, стройная, русоволосая, довольно миловидная. Наверное, подруга? Но почему на ее лице нет даже подобия улыбки, взгляд у женщины настороженный, вопросительный, и идет она будто с неохотой.

Они встретились. Первая тотчас заговорила, подхватив подругу под руку, повернула в сторону Рябчикова и Иноятова. Ходжаев поднял руку над головой, сжал пальцы в кулак. Рябчиков кивнул: «Я понял!», шагнул вместе с Махкамом навстречу.

Женщины настолько были поглощены разговором, что когда перед ними остановились двое молодых людей, они взглянули на них удивленно, с досадой. Попытались обойти мужчин. Вася остановил их движением руки, сказал отрывисто:

— Прошу пройти с нами!

Русоволосая тотчас сжалась, лицо покрылось бледной синевой, а враз одеревеневшие губы попытались что-то произнести.

Иначе повела себя брюнетка. Темные глаза ее вспыхнули, румянец кровавыми пятнами выступил на щеках. Миг, и женщина обернулась спиной к Рябчикову и Иноятову. В этот момент ее глаза встретились со спокойными, чуть насмешливыми глазами Ходжаева. Она опустила веки, сникла. Но тут же, словно найдя выход, вспыхнула снова:

— Никуда не пойду! Буду кричать!

— Пойдете, — спокойно, не повышая голоса, произнес Ходжаев. — Я — работник милиции, вот мое удостоверение.

— Товарищ лейтенант, — он обратился к Рябчикову, — пригласите вторую женщину следовать за нами.

В оперпункте русоволосая ударилась в слезы, а брюнетка принялась бушевать.

— Это безобразие! Я буду жаловаться! Вы не имеете право ни с того, ни с сего задерживать людей. У меня есть знакомые в прокуратуре, я обращусь к ним!

— Гражданочка, не шумите, это вам не поможет, — урезонивали ее студенты, с острым любопытством следя за каждым словом и жестом преступницы.

Рябчиков и Ходжаев молчали. Старший лейтенант казался спокойным. Впрочем, он действительно был спокоен, если считать спокойствием его презрительное молчание. Он ждал, когда подойдет дежурный газик.

Привезя женщин в райотдел, Ходжаев и Рябчиков доложили об этом капитану. Сенявский, явно взволновавшись, закурил папиросу.

— Я допрашиваю соучастницу! — коротко отрубил он. — Рябчиков останется со мной.

— Ты, Агзам Ходжаевич, допроси вторую женщину! — капитан кивнул в сторону коридора. Потом сравним показания.

V

Протоколы допросов рассказывали о том, что Сенявский и Ходжаев провели дознание мастерски. Каждая фраза, вопрос и ответ как бы дополняли друг друга. Если такое сравнение возможно, то протоколы были похожи на подробные схемы романа или повести, в которых писатель-психолог задумал показать человеческие судьбы. И соучастница убийцы, и ее подруга раскрывались в них во всей полноте, с сомнениями и запоздалым раскаянием, с взрывами бешенства и внезапной остолбенелости, с неврастенической истерикой, горькими рыданиями и обильными слезами.

Именно так, читая между строк, представляя каждую черточку, каждую морщинку на лице обеих женщин, чуть ли не перевоплощаясь мысленно в них самих, изучая их действия и поступки, знакомился еще и еще раз с протоколами Вася Рябчиков. И хотя он присутствовал на допросе Зои Коваль — соучастницы убийцы, а потом выслушал подробный рассказ о поведении Нины Семеновой от Махкама Иноятова и Хикмата Разыкова, которых пригласил с собой старший лейтенант, Рябчиков до того, как засесть за протоколы, все же не представлял ясно всей картины.

Теперь лейтенант мог сказать уверенно: я изучил и ту, и другую, знаю, чем руководствовалась каждая в своих поступках, познал во всей глубине натуры Коваль и Семеновой. У Васи зародилась мысль: что, если тщательно записать характеристики этих женщин, записать для себя, для своей будущей картотеки оперативного работника. Такая картотека поможет впоследствии в работе. Образы людей, отдельные детали характера, поведение, мысли, короткое изложение событий — все это очень важно. Важно не только знать сегодня, сейчас, но и запомнить на всю жизнь, уметь сравнить, сопоставить, проанализировать, чтобы глубже и полнее понимать другие натуры, прослеживать во всех мелочах и отклонениях другие человеческие судьбы.

И Вася воплотил свою мысль на практике. Правда, запись на нескольких страницах в толстой тетради в клетку, в черном ледериновом переплете появилась после того, как были арестованы убийца и его товарищ, но я позволю себе привести эти страницы сейчас, следуя за логикой событий.

Зоя Коваль, 28 лет. Двое детей, разведенная. Роста среднего, по комплекции — сухощавая. Лицо правильное, смуглое, на щеках еле заметный румянец, переходящий в периоды волнений в большие темно-красные пятна. Брови длинные и широкие, сильно насурьмленные. Глаза темно-коричневые, почти черные, большие и беспокойные. Когда теряется и запутывается в ответах, не зная как найти выход из положения, то прикрывает веками глаза, крутит и ломает пальцы левой руки, зажимая их в кулак правой. Работает кондуктором трамвая. Без тени смущения заявила, что состоит в давней любовной связи с неким Якубом Якубовым. Он по профессии — чайханщик. Вздорный и грубый человек, но «щедрый». 14 мая Якуб вместе с незнакомым парнем по имени Сергей, пришел к ней в десять вечера домой. Предложил пойти к Нине. Она согласилась: сели на трамвай и вышли на остановке у кинотеатра «Звезда». Мужчины направились в дежурный магазин, купить спиртное, а она осталась ждать.

Коваль не обратила внимания на двух пьяных парней, которые стояли неподалеку от остановки. Но когда трамвай прошел и она осталась одна, то почувствовала, сейчас они подойдут. Приблизился один — узбек. Коваль не очень испугалась: привыкла, работая кондуктором, решительно расправляться с пьяными. Но этот был пьян, как говорится, без меры. Ни высокомерный вид, с которым Коваль заявила, что ожидает «мужа», Ни грубый окрик: «Пошел к чертовой матери!» не произвели впечатления. Он продолжал плести что-то несвязное, подступал к ней все ближе. Коваль, не видя ни души, теперь уже перетрусила основательно. Когда вдали показались Якуб с Сергеем, она вдруг завопила во всю мочь, что ее избивают, хотят изнасиловать! Якубов, словно разъяренный зверь, бросился на Курбана, пустил в ход кулаки. Чайханщик был человек злой и ревнивый. Это хорошо знала Коваль. Вот почему поспешила ему на помощь. «Иначе не миновать беды, — решила она. — Якуб может подумать, что это не просто пьяный незнакомец, а один из моих приятелей».

Она схватила Курбана за руку. Тот, не сумев вырвать руки, ударил Якуба ногой в бедро. Чайханщик озверел, он выхватил «пичак», с силой воткнул его в грудь Алиева. Потом они втроем убежали... Так очутились на квартире Нины. По дороге Якуб отдал нож Зое: задыхаясь от ужаса, попросил ее взять всю вину на себя. «Если мы его убили, — сказал он, — меня могут расстрелять. А тебя не тронут, у тебя дети».

Она поначалу согласилась поступить так, как прикажет Якуб. К тому же Коваль хорошо понимала, что она явилась причиной скандала и драки. Поэтому сказала Якубу, что если их найдут, то заявит: «Я ударила ножом незнакомого человека, он, пьяный, приставал ко Мне, хотел изнасиловать!»

Нине Семеновой они передали эту историю несколько иначе. Сказали, что Якуб подрался с пьяным парнем на трамвайной остановке и разбил ему лицо, испачкавшись при этом в крови. Нина ахала и охала, налила воды в рукомойник, подала Якубу мыло и чистое полотенце.

Выпили. Но разговор не клеился, настроение у всех было подавленное. Через час разошлись по домам. Перед этим, улучив минуту, Коваль выскочила во двор и забросила нож в дальний угол за груду битого кирпича. Решила: «Если милиция и нападет на след, то ножа не найдут ни у Якуба, ни у меня. А мы будем отрицать, не сознаемся, и все!»

Якуб этого не знал. В его планы входило, чтобы нож обнаружили у Зои. Растерявшийся, дрожа за собственную шкуру, он позабыл спросить у любовницы — у нее ли «пичак»? Все трое глядели друг на друга косо, с недоверием. Расстались торопливо, договорившись встретиться на следующий день.

На другой день Якуб не пришел к Коваль. Она прождала его до глубокой ночи. Утром, чуть свет, с сильной головной болью отправилась на работу.

Хорошо, что ее сменщица пришла на час раньше. Передав той остаток билетов, Коваль сошла около трамвайного парка, сдала кассиру деньги и, сев на трамвай третьего маршрута, поехала в сторону чайханы, где работал Якуб Якубов. Зайти в чайхану она не решилась, так как он ей это запретил. Пройдя дважды туда и обратно по улице, она не увидела за стойкой своего любовника.

Коваль не могла догадаться, что Якуб в это время находился во втором, внутреннем дворике, где готовил плов по заказу. Подумала, что его забрали в милицию.

Побежала к Нине Семеновой, чтобы рассказать обо всем подруге, спрятать нож понадежнее, или выбросить куда-нибудь подальше. Нет, она твердо решила не брать вину на себя. Якуб ударил человека ножом, пусть он и расплачивается за это. У нее дети, что будет с ними, если ее посадят? Плевать она хотела на чайханщика; найдет себе другого. Да, но она помогала Якубу в драке, схватила за руку Курбана. И это видел Сергей!

Именно в таком паническом состоянии была Зоя Коваль, когда встретилась у ворот мясокомбината с Ниной Семеновой.

Вывод! Коваль, человек слабовольный, истеричный, подвержена внезапным вспышкам ярости, криклива и несдержанна в своих желаниях. Любовь к легкой жизни, пристрастие к спиртному, дружба с человеком жестоким, вздорным, с дурными наклонностями привели к тому, что женщина совершила преступление. Она — прямая соучастница убийцы, и если даже преступление совершено не умышленно, не преднамеренно, все же Коваль заслуживает строгого наказания.

На этом заканчивалась Васина запись о Коваль. Дальше следовал пропуск в несколько строк, а ниже можно было прочесть следующее:

Нина Семенова, 32 лет, незамужняя, работница колбасного цеха мясокомбината. Характер мягкий, податливый, слезлива, по натуре мещанка. Мечтает найти мужа или любовника, малопьющего, некурящего, ласкового и интеллигентного. Полная противоположность по всем внутренним качествам своей подруге. Но именно противоположность и являлась связующим звеном в тех приятельских отношениях, которые поддерживали женщины между собой.

Семенова, действительно, не знала о том, что Якубов ударил человека ножом. А если бы знала, что тогда? Все равно не пришла бы в милицию и не рассказала бы! Смелости не хватило? Да, именно смелости, которой у нее никогда не было. Родители ее были очень религиозны, и дочь, хотя и не переняла от них прямую веру в бога, осталась навсегда робкой, до странности тихой и запуганной. Она всякий раз с затаенной дрожью смотрела на Якуба Якубова, когда тот заглядывал вместе с Зоей к ней в гости. Она боялась его до ужаса, умоляла подругу порвать с ним. Та отвечала: «Никогда! Якуб — настоящий мужчина».

На допросе, заливаясь слезами и дрожа, Семенова рассказала о себе все, начиная чуть ли не со дня рождения и кончив описанием последнего посещения Зои, Якуба и Сергея. Обещала Ходжаеву, что если ее простят, не обвинят в укрывательстве преступников, больше никогда в жизни не водить дружбу с нехорошими людьми. Готова была встать на колени и бить поклоны до одеревенения лба.

Вывод. И такие люди бывают: исполняют чужую волю, соглашаются во всем с теми, кто ими верховодит! А когда придет время ответ держать, зальется слезами, станет жалеть себя, поползет буквально на коленях домой, в свое гнездо, как бы ни была длинна дорога. И никакими силами не повернешь ее; вопьется ногтями в землю, будет цепляться за каждую трещину, причитать. «Жить хочу! Пусть не интересно, скучно, пусть в одиночку, но хочу жить!»

VI

Есть в тетради Васи Рябчикова запись о Якубе Якубове и Сергее Кривцове. Добросовестная, со всеми подробностями, с характеристиками убийцы и его товарища, с пространным рассказом о том, как был арестован Якубов.

Якуб Якубов — высокий, богатырского сложения человек, лет сорока. Черты лица грубые, глаза темные. Жену и детей держит в страхе, в рабской покорности. При такой физической силе, как у него, мешки бы с мукой таскать или кирпичи, а он чайники да лепешки разносит, плов готовит, водкой и вином из-под полы торгует. Короче говоря, живет по принципу: работу — полегче, а денег побольше! Само собой разумеется, что у такого человека для чистых помыслов даже крохотного местечка в душе не найдется. Страсть к наживе, к теплой компании выпивох и пожирателей шашлыка и плова — вот в чем смысл его жизни, вот его стремления.

Сергей Кривцов — фигура случайная в компании Якубова. Гравирует надписи на металле и фарфоре, работает в универмаге, холост, 28 лет. Вечером, возвращаясь с работы, заходил в чайхану поесть и выпить горячего чая. Там и познакомился с Якубом.

14 мая зашел в чайхану, решил выпить, угостил и хозяина. Якуб в этот вечер наметил посетить Зою. Не найдя никого из своих постоянных напарников, он пригласил Сергея с собой. Тот согласился. Сергей, по натуре спокойный и сдержанный, не любил скандалов и драк. Когда Якуб стал избивать на остановке пьяного парня в майке, Кривцов, видя, что ему не под силу остановить здоровяка-чайханщика, попытался удержать Зою. Не получилось: разъяренная женщина вырвалась из его рук, вцепилась в Курбана Алиева.

Когда Якуб ударил ножом противника и они втроем бросились бежать, Кривцов молил про себя, чтобы пострадавший не умер, остался жив. От мысли о том, что он может явиться невольным пособником убийцы, ему становилось жутко. После того, как ушли от Нины Семеновой, он не спал ночь, проведя все время до утра в тревожных думах. Днем работал рассеянно, сделал ошибку, гравируя покупателю надпись на подстаканнике. Вечером не пошел к Якубову в чайхану, хотя тот наказал ему придти, чтобы поговорить обо всем подробно. На другой день Якуб сам пришел в универмаг. Спросил грубо:

— Почему не был? В штаны от страха натряс, донести хочешь?!

Кривцов пообещал придти в чайхану после работы. Но слова своего снова не сдержал. Вернувшись домой, попросил родителей, если придет Якуб, сказать, что он ушел гулять. Якуб понапрасну прождал Сергея в чайхане, но домой к Сергею придти не смог. Арестовали его «на рабочем месте», и как только привезли в райотдел, он сразу же назвал фамилию Кривцова, назвал адрес. Заявил, что Сергей помогал ему в драке и чуть ли не он ударил ножом парня в майке, хотя перед этим то же самое говорил про Зою Коваль.

Капитан Сенявский приказал мне с двумя дружинниками — Хикматом Разыковым и Махкамом Иноятовым отправиться на квартиру Кривцова, арестовать его и привезти в райотдел. Мы застали Сергея в тот момент, когда он сидел за письменным столом и заклеивал конверт, на котором было написано: «В городское управление охраны общественного порядка. Начальнику уголовного розыска».

В конверт был вложен листок. Вот текст письма:

«Сообщаю, что 14 мая, поздно вечером на трамвайной остановке «кинотеатр «Звезда» чайханщик Якуб Якубов ударил ножом в грудь незнакомого человека. Прямой соучастницей преступника является кондуктор трамвая Зоя Коваль. Я пытался помешать им, но ничего не смог сделать.

Адреса Якубова и Коваль следующие: улица Толстого, 18 и улица Шафирканская, 75.

Мой адрес: улица Чехова, 9 Василий Семенович Кривцов, гравер Центрального универмага».

Прочитав письмо, я посмотрел на него вопросительно. Кривцов пожал плечами, грустно улыбнулся и сказал:

— Хотел отправить, но не успел. Измучился совсем, а пойти в милицию и все рассказать не решился. Подумал, лучше напишу, тогда вы сами за мной придете. — Помолчав немного, он добавил с печальной улыбкой: — Наверное привычка сказывается, мне ведь больше писать приходится, чем говорить.

Семен Кривцов хотел исполнить свой долг. И фактически он его исполнил. Пусть поздно, пусть на это ушло два дня раздумий и колебаний, но он человек честный.

Арест Якуба Якубова. Как только Зоя Коваль подписала протокол допроса, Петр Петрович приказал отправить ее в камеру предварительного заключения, а сам, надев фуражку и осмотрев пистолет, кивнул Ходжаеву и мне. Спустился вниз к автомашине. Мы поехали в чайхану. Расположенная на возвышенности, напротив большого административного здания она в этот час была пуста. Якуб сидел в углу за стойкой рядом с двумя огромными самоварами. Около него стояли тазы, в одном из которых лежали пиалы, в другом — чайники. Увидев Сенявского и меня, он переменился в лице, побагровел, и не успели мы произнести ни слова, как Якуб схватил таз с пиалами, швырнул в нас. За первым тазом последовал второй: мы отскочили в сторону, выхватили пистолеты. Якубов легко перенес через стойку свое огромное тело и юркнул в сторону выхода. «Не стреляй» — крикнул мне Сенявский. Бросился за убийцей, вытянув вперед руку, решив ударить того ребром ладони из-за спины сбоку по шее. А ведь я чуть было не выпалил в Якубова и, конечно, убил бы его, так как непроизвольно целил в лицо. Я совершенно забыл в тот момент, что выход стережет Ходжаев. А Агзам Ходжаевич, мгновенно оценив обстановку и видя, что такого богатыря, как Якуб ему ни за что не удержать, сжался в комок, присел на землю. Он рассчитал точно: проход узкий, представляет собой как бы коридор, который не виден со стороны стойки. Значит Якубов, свернув в него, обязательно споткнется о Ходжаева и грохнется на кирпичные плиты пола. Так и случилось, но как ни был страшен удар от падения, убийца все же нашел в себе силы приподняться. Здесь-то и настиг его Сенявский, ударив Якубова сбоку по шее ребром ладони. Преступник свалился, потеряв на секунду сознание. Мы тотчас его скрутили. Привезли в райотдел.

Сев за свой стол и сняв фуражку, Петр Петрович улыбнулся мне и Ходжаеву, не спеша выкурил папиросу и только после этого доложил по телефону начальнику райотдела, что розыск закончен: убийца арестован!

Тот ответил: «Молодцы! Поздравляю с успехом! Сейчас же доложу комиссару!»

VII

Вот и весь рассказ об одной операции, проведенной работниками районного отдела милиции. Сложная эта операция или нет, пусть судит читатель. Но это было первое очень ответственное дело, в котором пришлось принять участие молодому лейтенанту Рябчикову. Сотни людей были заняты розыском преступников, тревожились, нервничали, работали с предельным напряжением. Почти без отдыха провел все это время и Василий, активно участвуя в розыске, падая духом от неудач и взбадриваясь снова, учась и познавая методы оперативной работы, восхищаясь и завидуя выдержке и хладнокровию старших товарищей и в то же время непроизвольно, почти бессознательно, но цепко усваивая те качества, которые так необходимы работнику уголовного розыска.

Получив приказ: отправляться немедленно домой и отдыхать ровно 24 часа, Вася с радостной улыбкой откозырял капитану Сенявскому и громко ответил:

— Слушаюсь, товарищ капитан! Отправляюсь на отдых!

Придя домой и поев вкуснейшего борща, Вася с благодарностью поцеловал мать сначала в один, потом в другой глаз, пошел в спальню. И вдруг почувствовал, что ему расхотелось спать. Так бывает, когда проработаешь в полную меру сил с огромным напряжением, и организм точно могучий электромотор не может остановиться сразу после выключения. Требуется постепенное торможение, похожее на спуск с высокой суровой горы в благодатную долину, где царят тишина и прохлада.

Потянувшись, задорно блеснув глазами, Вася достал тетрадь в ледериновом переплете, самопишущую ручку, сел за стол. Когда все было записано, он прилег на диван, намереваясь внимательно прочесть изложенное. «Ведь наша работа нужная и важная, — подумалось ему. — Интересная работа!» И еще подумал Вася с особой радостью о том, что сказал ему напоследок Сенявский: «Завтра рапорт подай о переводе в мое отделение. Получится из тебя оперативник!»

Дочитать свое произведение Вася не смог. Он заснул, тетрадь выпала из рук, а на лице вскоре заиграла ласковая улыбка. Виделась Рябчикову девушка его мечты. Шел он к ней навстречу по берегу голубой реки и был он вовсе не брюнетом с тонкой талией, а обыкновенным Васей, в просоленной от пота гимнастерке, уставший, но радостный и гордый. И девушка смотрела на него с восхищением, влюбленными глазами, протягивая вперед тонкие белые руки.

Красивый и чудесный был этот сон. Где-то в глубине своего существа Вася чувствовал, понимал, что девушка с васильковыми глазами пока еще мечта, и он не встретил ее в действительности. Но то же подсознательное чувство подсказывало ему, шептало настойчиво с волнующей уверенностью: «Исполнится и эта мечта, исполнится так же скоро, как и первая!» А тут еще крупным планом, словно на широком экране возникло лицо Агзама Ходжаева с прищуренными глазами. «Она тебе хорошей женой будет, — сказал он, сияя улыбкой. — Будет ждать!»

На лице Васи играла задумчивая улыбка. Его улыбка передалась отцу, который сидел в кресле и читал книгу. Заулыбалась и мать. Она тихонько, на цыпочках, приблизилась к сыну, заботливо укрыла его одеялом.

ПРЕСТУПЛЕНИЯ ИНЖЕНЕРА ЗОРКИНА

ПИСЬМО ИЗ КОЛОНИИ

Подполковник Чернов устало обтер рукой одеревеневшее от многочасового мускульного напряжения лицо, закрыл на минуту глаза. Закончено сложное уголовное дело: преступники арестованы, сознались. Причем, признания подтверждены неоспоримыми вещественными доказательствами. Начальник отдела уголовного розыска областного управления охраны общественного порядка, оттянув рукав кителя, глянул на часы: ровно 22.00.

«Просмотрю сегодняшнюю почту, — решил он, придвинул к себе папку с документами и письмами. — Еще несколько минут, и домой. Надо хорошенько отдохнуть, собраться с мыслями. Завтра утром совещание у министра».

Сергей Георгиевич бегло просматривал содержание, подчеркивая красным карандашом наиболее важные места. Дойдя до конверта с обратным адресом: Колония... Зоркину В. И.», не без удивления произнес:

— «Инженер» Зоркин! Интересно, о чем он пишет?

На тонких, резко очерченных губах подполковника появилась задумчивая улыбка и тотчас погасла. Он вскрыл конверт, положил перед собой густо исписанные размашистым почерком листки. Читал не торопясь.

«Здравствуйте, Сергей Георгиевич!

Заранее прошу извинить за то, что отрываю от важных дел. Но мне очень хотелось написать вам и получить ответ. Надеюсь, что выполните мою просьбу.

Я часто вспоминаю нашу встречу, последнюю. Правда, обстановка, в которой происходила эта встреча, для меня была неприятной. Но что поделаешь, ведь при других обстоятельствах беседа была бы не столь содержательной и никогда не возникло бы между нами той душевной близости, симпатии и понимания.

— Мы — люди разного склада. Вы стоите у власти и вам вменено в обязанность очищать общество от преступных элементов. Я — один из тех, о которых говорят: вор-рецидивист, морально падший человек. Дорога, по которой я не шел, а скользил все 36 лет своей жизни, подвела меня. Я поскользнулся и упал, вернее сел, и довольно прочно — на 15 лет строгого режима.

Прежде я как-то не задумывался над тем, что ждет меня впереди. Жил одним днем, воровал, бражничал, отсиживал положенный срок и снова брался за старое. А теперь, то ли годы уже не те, то ли потому, что мысленно проследил я всю свою прежнюю жизнь, защемило сердце от тоски, заболела душа большой болью.

Знаю, я сам виноват в том, что искалечил свою судьбу. Понял, что за каждый украденный полтинник приходится расплачиваться рублем: то есть дни грабежа оборачиваются годами тюрьмы. И все же немало способствовали тому косвенные причины.

Я, наверное, не скажу ничего нового, стараясь выгородить себя как человека, в душе которого еще сохранилось несколько незамаранных пятен. Но ведь человек не рождается преступником, это всем известно. Он становится им под влиянием обстоятельств. И когда приходит время понести расплату, когда преступник отсиживает положенный ему срок, он почти всегда задается целью: по выходе на свободу начать честную жизнь. Я не покривлю душой, если скажу, что удается честная жизнь в основном тому, кого встречают на свободе душевно, идут навстречу его скромным желаниям: прописаться, устроиться на работу, попасть в хороший коллектив, где тебя не упрекнут за прошлое, поддержат словом и делом.

Но не всегда так выходит. Обращается бывший заключенный в одно место, в другое, в третье, везде один ответ: «Сначала — пропишитесь, а потом будем о работе говорить». А когда о прописке хлопочет, слышит обратное: «Вначале на работу устройтесь, потом приходите». И вот тут снова мысли о воровской жизни приходят. Человеку не верят, его за нос водят, а он бесится, кулаки от злости сжимает, думает: «Ну что же, если пропащим считаете, так я по этой дороге и дальше пойду!»

Знаю, вы, когда эти строчки будете читать, усмехнетесь: вот ведь моралист какой, о других заботится, а у самого жила тонка оказалась. Правильно, тонка, а откуда у такого, как я, она должна быть прочной и добротной? Походишь вот так неделю-другую, а то и месяц, ни двора ни кола нет, поневоле взвоешь, да и прихватишь, что плохо лежит. А там снова тюрьма, снова думы о свободе, надежда на то, что теперь все устроится, будет по-хорошему.

Я почему это пишу. Не разжалобить хочу, не оправдать себя и других, а попросить — дайте наказ своим подчиненным чуть-чуть с вниманием к таким, как я относиться. Ведь не секрет, что есть среди работников милиции сухари порядочные, а кадровики на предприятиях им подражать стараются. Ведь люди мы, и думы у нас хорошие есть, и жить нам хочется по-человечески, как все живут. В нас эти мысли под спудом спрятаны, грязным песком сверху закрыты, но если песок очистить окалину снять, глядишь, из подонка настоящий человечина получится!

Чувствую, разговорился не в меру, но все же доволен: что думаю, высказал. Для себя я решил, сколько сидеть не придется, освобожусь — по широкой дороге пойду. Пусть лучше поздно, чем никогда! Вам, Сергей Георгиевич, спасибо! За правду, за откровенность, за то, что помогли мне понять: ни один мой шаг, ни одно преступное действие не ускользнули от внимания оперативных работников. Дешевая бравада: «Раз на свободу вышел, то погуляю от души», боком оборачивается. Ни днем, ни ночью себя спокойным не чувствуешь. Живешь, словно волк, зная, что не сегодня-завтра на тебя облава будет. Дорогое оно, воровское счастье, цена ему — издерганная, затравленная жизнь.

Очень прошу, жене моей, Саше, передайте: «Клянусь, стану настоящим человеком»! Мне она может не поверить, а вам поверит.

До свидания, Сергей Георгиевич!

Жду ответа.

Василий Зоркин».

Задумался Сергей Георгиевич, когда прочитал письмо. Много пришлось потрудиться, пока опергруппа, руководимая Черновым, вышла на след инженера Зоркина. Почему инженера? Да потому, что так рекомендовал себя знакомым некто Василий Иванович Зоркин, представительный мужчина, вежливый и обходительный, с чарующей улыбкой на красивом лице и твердым взглядом зеленых внимательных глаз. Среднее образование плюс несколько лет работы коллектором в геологоразведочной экспедиции позволяли ему смело называть себя инженером-геологом и не попадать впросак в беседе не только с дилетантами, но и со специалистами в области техники.

Хитрый, увертливый, не лишенный ума, Зоркин в свой последний «отгул» на свободе совершил восемь магазинных краж в разных городах области, всякий раз заметая следы. И все же «инженер» Зоркин был пойман с поличным.

Чернов сидел в той же позе, не шевелясь. Письмо воскресило в памяти события полугодовой давности. Подполковник ясно представил себе плотного, чуть выше среднего роста человека, в меру серьезного, толково и скоро отвечающего на вопросы и ни в коей мере не похожего на сложившийся в нашем представлении образ грабителя.

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Это было шесть лет назад. Сергей Георгиевич Чернов выехал по просьбе местных работников милиции в город угольщиков Кумыр, расположенный километрах в ста двадцати от центра республики. Из горотдела милиции сообщили: задержан вор-рецидивист, совершивший в городе шахтеров несколько квартирных краж. Чернов доложил об этом начальнику управления и, получив разрешение, уже через час был в дороге.

Гладко накатанное шоссе проносилось мимо полуспущенных стекол кабины. Воздух, напоенный солнечным теплом и свежим запахом сыроватой после ночного дождя земли, рвался нескончаемыми волнами в машину. По обеим сторонам дороги тянулись широкие квадраты изумрудных полей, окаймленные низкорослыми шелковицами и заснеженные уже созревшими коробочками хлопка. Был конец августа, на многих картах шел сбор урожая: люди двигались цепочками с туго набитыми фартуками, и ясно слышалась мелодичная узбекская песня.

Часто, наблюдая картину яркого вдохновенного труда, Чернов задавал себе вопрос: «Почему в нашей жизни, основным мерилом которой являются труд, радость и счастье, еще встречаются люди-паразиты? Они точно большие вши на теле народном сосут его кровь, причиняют боль и страдания честным людям. Почему? — спрашивал он себя и отвечал мысленно, — есть еще минусы и недостатки, которые порождают преступников. Но каждый наш день, каждая новая победа в культурном строительстве приводят к тому, что все меньше остается предпосылок и причин для плохого и все больше — для хорошего. Пройдет время и наступит час, когда дежурные всех райотделов милиции доложат своим руководителям: «Происшествий не было, в районе все спокойно!» И так будет ночью и днем, годы и десятилетия, так будет всегда!»

В думах и размышлениях, в разговорах с шофером пробежали два часа. Впереди показалась гигантская труба «Подземгаза», протянувшаяся поперек дороги на большой высоте и впившаяся своим блестящим жерлом в топки Кумырской ГРЭС. Отсюда начинался город шахтеров, уютно устроившийся у подножья горных хребтов.

Начальник отделения уголовного розыска Кумырского горотдела милиции доложил Чернову: «Пойман с поличным вор-рецидивист Василий Иванович Зоркин, 30 лет. Совершил шесть квартирных краж»... Вчера перед рассветом дежурный милиционер задержал на окраине города человека с узлом и доставил его в отдел. В узле оказалось несколько костюмов, два пальто, женские шерстяные платья. Утром стало известно, что ограблена квартира начальника участка угольного разреза. Потерпевший опознал свои вещи. Зоркин был вынужден признаться в преступлении, заявил, что действовал один, и взял на себя пять других квартирных краж, совершенных на протяжении двух последних месяцев. Признание вора подтверждалось техникой исполнения дела: все шесть краж были совершены глубокой ночью, когда хозяева отсутствовали, оконное стекло выдавлено, а вор действовал в перчатках, ноги обматывал тряпками.

Сергей Георгиевич провел в Кумыре два дня. Он снова и снова допрашивал Зоркина, интересовался его прежней жизнью и все время пытался нащупать: не «работал» ли Зоркин в паре с кем-нибудь другим. Но нет, данные следствия говорили о том, что грабитель с физиономией, не возбуждающей ничего, кроме симпатии и доброжелательства, действовал один. В камере предварительного заключения вместе с Зоркиным находился некто Николай Петрович Дубенко, молодой человек лет 25, простоватый на вид, с наглыми глазами-пуговками, ранее судимый за мелкие хищения и попавшийся за день до ареста квартирного вора на карманной краже. Зоркин и Дубенко не были до этого знакомы. Краткое обоюдное затворничество до суда в камере предварительного заключения вряд ли могло иметь какие-либо последствия в будущем для того и другого преступника. Так примерно подумал Чернов, ознакомившись с протоколом допроса Дубенко, и больше не интересовался «ширмачом» — слишком мелкой была эта фигура.

Но на деле вынужденное знакомство крупной фигуры с мелкой привело к очень серьезным последствиям. Зоркин разглядел в Дубенко верного напарника.

Когда закрылась тяжелая дверь камеры и Василий опустился на скамью, решая в уме, что выгоднее: признаться сразу или же упрямо отрицать все, несмотря на то, что задержан с поличным, он, глядя задумчиво на притулившегося в углу на табурете парня, невесело подмигнул ему:

— За что взяли?

Дубенко, часто помаргивая, корчась в деланной остервенелости и пересыпая речь жаргонными словечками, поведал Зоркину, что вчера к вечеру, когда шахтеры возвращались домой после получки, он «добыл» в тесном автобусе толстенный бумажник. Но тотчас его кисть попала в чью-то огромную лапу, кто-то так саданул его по загривку, что посыпались искры из глаз, и слава богу, что в этом же автобусе ехал пожилой милиционер, который буквально спас воришку от мести возмущенных проходчиков, препроводив карманника в милицию.

— Мелкота! — презрительно бросил Зоркин. — Не тем занимаешься, карьеры не сделаешь.

Издерганный, психоватый Дубенко, не дававший спуску себе подобным и благодаря умело разыгрываемой ярости заслуживший в среде мелких правонарушителей почетное признание настоящего вора и «человека», не посмел возразить ни слова Василию. Николай почувствовал в нем грабителя куда более крупного масштаба, чем он сам, и потому буркнул в ответ просительно и нагло:

— Научи! За науку долг верну.

В те несколько дней, что они просидели вместе, Василий Зоркин методично, словно вбивая гвозди собственных мыслей в голову Николая Дубенко, внушал последнему свои идеи. Идеи были несложны и вполне выполнимы. Во-первых, после освобождения встретиться в небольшом городке под столицей республики. Во-вторых, Николаю следует еще в колонии поступить учиться в школу. Для чего? Для того, чтобы начальство видело: человек решил взяться за ум, хочет закончить школу и поступить на свободе в техникум или институт. На воле обучение надо продолжать: тоже для этой цели. Специализироваться они станут на квартирных кражах, пользуясь любимым методом Зоркина — перчатками для рук и тряпьем для ног, но кое-что придется додумать потом.

Бандиты легко поняли друг друга. И еще бы не понять. Два паразита, объединенные общими мыслями, цель которых — поживиться за счет чужого, с грязными ухмылками и циничным смешком смаковали предполагаемые подробности будущих совместных грабежей. Судили их в один и тот же день: Дубенко первым, Зоркина вторым. Николай получил три года, Василий — пять. Попали они в один и тот же пересыльный пункт и, расставаясь, еще раз поклялись: встретиться на воле в условленном месте.

ОПЕРАТИВНИКИ НАХОДЯТ СЛЕД

После первой встречи подполковника Чернова с Василием Зоркиным прошло больше пяти лет. Много преступлений, больших и малых, было раскрыто за это время оперативными сотрудниками, работавшими под руководством Сергея Георгиевича. Но были и нераскрытые дела. Среди них восемь магазинных краж, совершенных в разных городах области, в том числе три в крупных универмагах столицы. Розыск вели не только сотрудники областного уголовного розыска, но и городского. И все тщетно.

Во всех восьми случаях методика ограбления была одна и та же: пролом в потолке, сделанный из чердака, поперек положена балка с перекинутым через нее многометровым керосиновым фитилем, крепость которого подобна корабельному канату, а в самом магазине — опустошенные отделы ювелирных товаров и готовой одежды. На чердаке оперативники обнаружили в первый раз маленький ломик, которым преступник сделал пролом, в другой раз — карманный фонарь, в третий — длинный керосиновый фитиль. Но, что странно, следы ног отсутствовали. Не было и отпечатков пальцев. Правда, удалось обнаружить еле заметные узоры на карманном фонаре. Но сколько ни билась экспертиза, четких фотографий получить не удалось. Преступники (было понятно, что действовал во всех случаях не один человек, а, по меньшей мере, двое) всякий раз уходили от расплаты. Сторожа, охранявшие магазины, ничего не видели и не слышали. Служебно-розыскные собаки, пущенные по следу, петляли по городским улицам, а потом, жалобно скуля и судорожно поводя черными носами, останавливались словно вкопанные то на трамвайной остановке, то у стоянки такси, а то прямо на обочине дороги, виновато поджимая хвосты и тревожно-вопросительно глядя на своих проводников.

Сергей Георгиевич нервничал. Он не раз собирал на совещания оперативных работников, вызывал к себе из городов и районов области начальников отделений уголовного розыска. «Ищите! — наказывал Чернов. — Следите за скупочными пунктами, за рынками». Оперативники хмурились, виновато опускали головы и не оправдывались: прав подполковник, пока преступники не будут арестованы, пятно позора лежит на всех. Уже трижды Чернова вызывал начальник областного управления охраны общественного порядка генерал внутренней службы III ранга Нуралиев, интересовался результатами розыска по магазинным кражам. Что мог ответить ему старый оперативник: «Ищем! Все силы бросили на то, чтобы напасть на след»... Каковы результаты?.. Утешительного мало!

Но вот, наконец, поступило сообщение из города-спутника Янгигуля. Замечены двое молодых людей, одного из которых зовут Василием. Ведут себя разнузданно, часто меняют дорогие костюмы. В Манкент выезжают не на автобусе, а на такси, причем, платят за оба конца. По всему видно, что в деньгах не нуждаются: чуть ли не ежедневно посещают рестораны, просиживают в них подолгу, а когда расплачиваются, то одаривают крупными купюрами официантов и музыкантов.

Через день подполковник получил словесные портреты обоих. Сердце его дрогнуло от предчувствия: магазинные кражи — дело рук Василия Зоркина.

Зоркина выдавал метод, техника исполнения дела. И в прошлый раз, когда он обворовывал квартиры в Кумыре, и сейчас, во время грабежа магазина, преступник действовал в перчатках, а ноги обвертывал тряпьем. Выдавленное окно и пролом в потолке опять-таки суть одного и того же метода. Все вроде бы верно, но ведь это только предположение, домысел, а не бесспорное доказательство или веская улика, на основании которых можно арестовать преступника.

Сергей Георгиевич разработал оперативное задание... С этой минуты Василий Иванович Зоркин и его напарник Николай Петрович Дубенко (а это был он: Чернов вспомнил фамилию «ширмача», что сидел в КПЗ в Кумыре в одно время с Зоркиным) попали под неослабное наблюдение сотрудников уголовного розыска.

ДВА БРАТА

Освободившись, Николай Дубенко приехал в Янгигуль и пустил здесь глубокие корни. В колонии, помня наставление Зоркина, он, правда кое-как, но все же закончил девять классов, в Янгигуле поступил в вечернюю школу, в десятый класс. Устроился на работу слесарем-сантехником в строительно-монтажное управление. Снял квартиру у старика-бобыля на окраине города и зажил чисто по-холостяцки, питаясь дома от случая к случаю, приходя туда лишь переночевать, и рано утром, буркнув хозяину: «Доброе утро!», ополоснув лицо ледяной водой, уходил на работу.