Авто в облаках

Руки хлесткого ветра протиснулись сквозь вечер мохнатый И измяли физиономию моря, пудрящегося у берегов; И кто-то удочку молний, блеснувшую электрическим скатом, Неловко запутал в корягах самых высоких домов. У небоскребов чмокали исступленные форточки, Из взрезанной мостовой выползали кишки труб, На набережной жерла пушек присели на корточки, Выплевывая карамелью ядра из толстых губ. Прибрежья раздули ноздри-пещеры, У земли разливалась желчь потоками лавы, И куда-то спешили запыхавшиеся дромадеры Горных хребтов громадной оравой. А когда у земли из головы выпадал человек, Как длинный волос, блестящий сальцем, – Земля укоризненно к небу устремляла Казбек, Словно грозя указательным пальцем.

«Ночь огромным моржем навалилась на простыни заката…»

Ночь огромным моржем навалилась на простыни заката, Ощетинилась, злобясь, колючами усами фонарных дуг; И проходящая женщина свои глазища, как двухцветные заплаты, Распластала на внезапнобуркнувший моторный звук. А там, где неслись плывью растерянной Пароходные трубы мужских цилиндров среди волнных шляп, Кто-то красноречивил, как присяжный поверенный, И принимал пожатья безперчаточных лап. Облако слизнуло пищащую устрицей луну влажную И успело за пазуху два десятка свежих звезд положить, Улицы вступили между собоя в рукопашную, И даже этажи кричали, что не могут так больше жить. Револьвер вокзалов стрелял поездами, Каркали кладбища, исчернив колокольный шпиц, А окно магазина отлакировало пояс даме, Заставив ее заключить глаза в скобки ресниц. И город гудел, огромной рекламой укутав Свои легкия в колоссальный машинный припев, И над облупленной многоножкой пешеходивших трупов Властительным волком вертелся тэф-тэф!

«Мое сердце звенит бубенчиками, как пони…»

Мое сердце звенит бубенчиками, как пони В красной попоне – Hip, hip! – перебирая пульсами и по барьеру цирка и Фыркая. По спирали вальса, по ступенькам венгерки, мысли-акробаты Влезли под купол черепа и качаются внизу вверх, А лампы моих глаз швыряют яростно горбатый Высверк. Атлетами сплелись артерии и вены И мускулами набухает кровь моя в них. Толпитесь, любимые, над желтью арены, Подбоченьте осанку душ своих. И когда все бесстукно потухнет, кинется в тени, Обещаю, что на лай реклам, обнажающих острые огни, В знак того, что кончено представление, – Тяжелый слон полночи обрушит свои ступни.

«Прикрепил кнопками свою ярость к столбу…»

Прикрепил кнопками свою ярость к столбу. Эй, грамотные и неграмотные! Тычьте, чорт возьми, Корявые глаза в жирные вскрики. Площадьми И улицами я забрасываю жеманничающую судьбу, Тра-та-та-та! Тра-та-та-та! Ура! Сто раз: ура! За здоровие жизни! Поднимите лужи, как чаши, выше! Это ничего, что гранит грязнее громкого баккара, Пустяки, что у нас не шампанское, а вода с крыши! А вот мне скучно, а я не сознаюсь никому и ни за что; Я повесил мой плач, обмохрившийся, на виселицы книжек! Я пляшу с моторами в желтом пальто, А дома угрозятся на струсивших людишек. Это мне весело, а не вам; это моя голова Пробила брешь, а люди говорят, что это переулки; Да разве вас не кусали, как собаки, за икры слова, Сочные и подрумяненные, как булки?! А вы только читаете стихи, стихеты, стишонки; Да кидайете замусленные памятники в небоплешь! Смотрите, мои маленькия мысли бегают, задрав рубашонки, И шмыгают трамваев меж. Ведь стихи это только рецензия на жизнь ругательная, Жизнелитературный словарь! Бросимте охать! С пригоршней моторов, возле нас сиятельная, Обаятельная, антимечтательная, звательная похоть! Да я и сам отдам все свои стихи, статьи и переводы, За потертый воздух громыхающего кабака, За уличный салат яркооранжевой женской моды И за то, чтобы хулиганы – избили слово: тоска!