Московские мастера

– Руки поникнут ветвями березы и еще без ветра навеет воспоминание.

– Будто цветинная пыль венцом благоуханным слетит.

– Лежу и стеблится колосорожь, васильково взорная ласкаль зовет беременным урожаем.

– Глаза знают: видели бамбуковую рощу и на голове негр принес кокосовые орехи.

– Я измеряю длительность жизни по солнце-утрам, чтобы прошалив с днем, как с резиновым мячиком, – с рубиновым вечером выпить вместе на берегу радужное вино утомления.

– Мне жаль усталость мира и я помогаю ему засыпать легким певучим сном с очками на седой бороде.

– Глубиной созерцания я вижу напрасное, как вижу в озере звездный отсвет – глаза истины.

– Бог дарит день, называя его жизнью, но никто не принимает дня, считая за смысл иное, а иного нет.

– И только за дымью в синесвечерии расстаются дороги и безнадежный качается сон и неясные знаки. Тогда хочется кинуть яркий вопрос о днях на земле, но тишина не велит, обещая чудо: где-то в полях зреющих надежд спеет мировая венчал, а здесь шепчут вершины, засыпая у сосен и веет прохлад шелестинная и в травинах чернолап фосфорится светляк и колыбелятся мысли на вате облаков, уплывая на норд-вест к Филиппинским островам.

– Что еще знать о мятежном, если сквозь рыжий соснострой до меня не долетают крылья единственного зова – любимицы девочки, оберегающей творчество, рожденное в мае.

– Скоро задумается еще один день.

– Я сижу у окошка в землянке и на кумачевую рубаху нашиваю позументы.

– В воскресение Лие день рождения.

– Пойду сначала к обедне.

– В церкви увижу ее кроткую, благоуханную перед Божьей Матерью.

– Пятнадцать лет Лие, пятнадцать лет.

– Океаном разливным голубится небо любви и как остановить его трепетные приливы, катящие земной шар.

– И я решаю сказать Лие, что хочу совершить свое единственное счастье, хочу последняго безумства, хочу ответа на свой страшный вопрос, хочу чуда.

– Руки трясутся от волнения и мне трудно жить.

– Тогда я подхожу к замерзшему окошку и гадаю на узорах морозных.

– Выходит верное «да» и верное «нет».

– Будто даже так, что Лия – «да», я – «нет».

– Как глупо и странно. Зима для меня – судьба, май – чужой.

– Гадаю еще, и еще вижу: идет Лия по дороге и звонко поет о каком-то пастухе загорелом от солнца, а я лежу пьяный в канаве и мычу. Не надо гадать.

– Страницы Евангелия успокаивают. Жизнь кажется вечерней птицей.

– Накануне чуда.

– Сегодня я целый день распевал бесшабашные песни и растирал снегом лицо, а завтра ночью пойду за Лией и приведу в свою хижину для счастья.

– Млечный путь укажет нам.

– Я верю – ведь она не раздумает, – буду зорко следить условленный знак: четыре раза Лия будет зажигать и гасить зеленую лампадку перед «Всех Скорбящих».

– Когда уснут в доме, она оставит свой замок, она – царевна из сказки выйдет ко мне, немного смешному рыцарю, дрожащему от холода и от чудес на земле.

– Сейчас вечер. Морозная мутносиняя тишь и сквозь ветви бриллиантовое яблоко, такое сочное, льется в глаза.

– Вечер зимой и моя жизнь, будто две старые елки передо мной.

– Нет, не надо сознания. Долой.

– Я выламываю сук и бросаю его в сочное яблоко.

– Снег повалился с ветвей и нарушилась нелепо тишина.

– Ради Бога, не надо разума.

– Я мудрец и потому ничуть не выше и не лучше пня

или мха или заячьих следов.

– Душа моя и душа крапивы – один мир, одно творчество, одна красота, один смысл.

– И только вот вопрос: мне 62, а ей 15.

– Меня любит зима. В мае мне больно.

– Пусть решает судьба. Дай. Верю. Протянул руки.

– Завтра ночью я пойду за Лией.

– В синюю звездолинную ночь на из-синя-розовое утро холонул морозный туман.

– Было ниже нуля 38 градусов.

– А ведь шел март и в трепетном мерцании прибывающих дней глубинно чувствовалась влажная поляна без травы с цветами из снегу – подснежниками.

– И так глупо случилось: видел поэт старик, ясно видел, как дала ему свое «да» Лия условленным знаком.

– Четыре раза она зажигала и гасила огонь зеленой лам- падки у образа «Всех Скорбящих».

– Мудрец замерз перед открытой истиной.

– Эх старик, старик.

– Когда Лия подошла с узелком к нему, подумала, что шутит старик, притворившись застывшим, и села верхом на него отдохнуть и узелок на труп положила.

– Бедная девочка! Острая боль полоснула весеннюю душу, как поняла, что так глупо случилось.

– Старик лежал на дороге с лицом, закрытым руками. Будто стыдился даже смерти.

– Лия догадалась, что он согревал руки. Она погладила закоченелого старика.

– Обида несносная томила юное сердце: каких-нибудь 10 минут было подождать. Только.

– Забыла узелок на старике.

– Солнце выкатилось ядреное, кумачевое от стужи.

– Странно на дороге светилась еще раз топором обрубленная борода.

– Мудрая песня о нелепом в мире кончилась сухим стуком молотка по крышке гроба.

– Лия желанно видела во сне опять загорелого стройного пастуха, раздетого на майской поляне. И опять знойно струилась знойными желаниями тела к единственной правде на земле – для соцветения одной весной, для полдня одного лета.

– Да здравствует голое влажное колено Лии! Аминь!

Велимир Хлебников. Ка

1

У меня был Ка; в дни Белого Китая Ева, с воздушного шара Андрэ сойдя в снега и слыша голос «иди!» оставив в эскимосских снегах следы босых ног, – надейтесь! – удивилась бы, услышав это слово. Но народ Маср знал его тысячи лет назад. И он не был неправ, когда делил душу на Ка, Ху и Ба. Ху и Ба – слава, добрая или худая, о человеке. А Ка это тень души, ее двойник, посланник при тех людях, что снятся храпящему господину. Ему нет застав во времени; Ка ходит из снов в сны, пересекает время и достигает бронзы (бронзы времен).

В столетиях располагается удобно, как в качалке. Не так ли и сознание соединяет времена вместе как кресло и стулья гостиной.

Ка был боек, миловиден, смугол, нежен; большие чахоточные глаза византийского бога и брови, точно сделанные из одних узких точек, были у него на лице египтянина. Решительно, мы или дикари рядом с Маср, или же он приставил к душе вещи нужные и удобные, но посторонние.

Теперь кто я.

Я живу в городе, где пишут «бѣсплатныя купальни», где городская управа зовет Граждан помогать войнам, а не воинам, где хитрые дикари смотрят осторожными глазами, где лазают по деревьям с помощью кролиководства. Там черноглазая, с серебряным огнем, дикарка проходит в умершей цапле, за которой уже охотится на том свете хитрый мертвый дикарь с копьем в мертвой руке; на улицах пасутся стада тонкорунных людей, и нигде так не мечтается о Хреновском заводе кровного человеководства, как здесь. «Иначе человечество погибнет», – думается каждому. И я писал книгу о человеководстве, а кругом бродили стада тонкорунных людей. Я имею свой небольшой зверинец друзей, мне дорогих своей породистостью; я живу на третьей или четвертой земле, начиная от солнца, и к ней хотел бы относиться как к перчаткам, которые всегда можно бросить стадам кроликов. Что еще сказать о мне? Я предвижу ужасные войны из-за того – через «ять» или «е» писать мое имя. У меня нет ногочелюстей, головогруди, усиков. Мой рост: я больше муравья, меньше слона. У меня два глаза. Но не довольно ли о мне?

Ка был мой друг, я полюбил его за птичий нрав, беззаботность, остроумие. Он был удобен, как непромокаемый плащ. Он учил, что есть слова, которыми можно видеть, слова-глаза и слова-руки, которыми можно делать. Вот некоторые его дела.

2

Раз мы познакомились с народом, застегивающим себя на пуговицы. Действительно, внутренности открывались через полость кожи, а здесь кожа застегивалась на роговидные шарики, напоминавшие пуговицы. Во время обеда через эту полость топилась мыслящая печь. Это было так.

Стоя на большом железном мосту, я бросил в реку двухкопеечную деньгу, сказав: «Нужно заботиться о науке будущего».

Кто тот ученый рекокоп, кто найдет жертву реке?

И Ка представил меня ученому 2222 года.

– А! – через год после первого, но младенческого крика сверхгосударства АСЦУ. АСЦУ! – произнес ученый, взглянув на год медяка. – Тогда еще верили в пространство и мало думали о времени.

Он дал мне поручение составить описание человека. Я заполнил все вопросы и подал ведомостичку. «Число глаз – два, – читал он, – число рук – две; число ног – две; число пальцев – 20». Он положил худой светящийся череп на теневой палец. Мы обсуждали выгоды и невыгоды этого числа.

– Изменяются ли когда-нибудь эти числа? – спросил он, окидывая меня проницательным взглядом умных больших глаз.

– Это предельные числа, – ответил я. – Дело в том, что иногда встречаются люди с одной рукой или ногой. Число таких людей заметно увеличивается через 317 лет.

– Но этого довольно, – ответил он, – чтобы составить уравнение смерти. Язык, – заметил ученый 2222 года, – вечный источник знания. Как относятся друг к другу тяготение и время? Нет сомнения, что время так же относится к весу, как бремя к бесу. Но можно ли бесноваться под тяжелой ношей? Нет. Бремя поглощает силы беса. И там, где оно, его нет. Другими словами, время поглощает силы веса, и не исчезает ли вес там, где время? По духу вашего языка, время и вес – два разных поглощения одной и той же силы.

Он задумался.

– Да, в языке заложены многие истины.

На этом наше знакомство прервалось.

3

В другой раз Ка дернул меня за рукав и сказал: «Пойдем к Аменофису».

Я заметил Ли, Шурура и Нефертити. У Шурура была черная борода кольцами.

– Здравствуйте, – кивнул Аменофис головой и продолжал: – Атэн! Сын твой, Нефер-Хепру-Ра, так говорит: «Есть порхающие боги, есть плавающие, есть ползающие. Сух, Мневис, Бонну. Скажите, есть ли на Хани мышь, которая не требовала себе молитв? Они ссорятся между собой, и бедняку некому возносить молитвы. И он счастлив, когда кто-нибудь говорит: „Это я“ – и требует себе жирных овнов. Девять луков! Разве не вы дрожали от боевого крика моих предков? И если я здесь, а Шеш держит гибкой рукой тень, то не от меня ли там спасает меня здесь ее рука? Разве не мое Ка сейчас среди облаков и озаряет голубой Хапи столбами огня? Я здесь велю молиться мне там! И вы, чужеземцы, несите в ваши времена мою речь».

Ка познакомил его с ученым 2222 года.

Аменофис имел слабое сложение, широкие скулы и большие глаза с изящным и детским изгибом.

В другой раз я был у Акбара и у Асоки. На обратном пути мы очень устали.

Мы избегали поездов и слышали шум Сикорского. Мы прятались от того и другого и научились спать на ходу. Ноги сами шли куда-то, независимо от ведомства сна. Голова спала. Я встретил одного художника и спросил, пойдет ли он на войну? Он ответил: «Я тоже веду войну, только не за пространство, а за время. Я сижу в окопе и отымаю у прошлого клочок времени. Мой долг одинаково тяжел, что и у войск за пространство». Он всегда писал людей с одним глазом. Я смотрел в его вишневые глаза и бледные скулы. Ка шел рядом. Лился дождь. Художник писал пир трупов, пир мести. Мертвецы величаво и важно ели овощи, озаренные подобным лучу месяца бешенством скорби.

В другой раз, по совету Ка, я выбрил наголо свою голову, измазал себя красным соком клюквы, в рот взял пузырек с красными чернилами, чтобы при случае брызгать ими; кроме того, я обвязался поясом, залез в могучие мусульманские рубашки, и надел чалму, приняв вид только что умершего. Между тем Ка делал шум битвы в зеркало бросал камень, грохотал подносом дико ржал и кричал на «а-а-а».

И что же? Очень скоро к нам прилетели две прекрасных удивленных гур с чудными черными глазами и удив ленными бровями; я был принят за умершего взят на руки, унесен куда-то далеко.

Принимая правоверных, они касались чела концами уст и так же лечили раны. Вероятно, они знали вкус крови но из вежливости не замечали. Смешно испачкавшись в чернилах своими очаровательными ротиками, 3 гур скоро стерли искусственную рану и достигли исцеления мнимого больного. Иногда гур плясали, и черные волосы гнались за ними, как играющие вороны или как сиракузские суда за Алкивиадом, как птицы, одна за другой. Это была пляска радости. Казалось, целый венок головок мчался в одном ручье Позднее радость их немного улеглась, но они по-прежнему смотрели на меня восхищенными глазами перешептываясь и сверкая ночными глазами.

Пришел М<агомет> и смотрел веселыми насмешливыми глазами. Он сказал что теперь многое не настоящее.

– Ничего! Ничего, молодой человек продолжайте в том же духе!

Утром я проснулся немного усталый; гур смотрели немного удивленно, точно заметили что-то странное. Губы их были чисто-начисто вымыты. Красные чернила тоже сошли с их рук. Казалось, они не решались что-то сказать. Но в это время я заметил надпись, на ней моими же красными чернилами было написано: «Вход посторонним строго возбраняется». Далее следовала замысловатая подпись. Я исчез, но запомнил запачканные красными чернилами волосы и руки Гауры и еще многое, и в тот же вечер вместе с воинами Виджаи плыл на Сахали в 543 году до <Р. Хр.> Гур мне чудились по-прежнему, но в одеждах, из крыл стрекоз или в шубах из незабудок, тяжелых и суровых составленных почвой и растениями, кудрявые голубые лани.

Конечно, многие из вас дружат с игральной колодой некоторые даже бредят во сне всеми этими семерками червонными девами, тузами. Но случалось ли вам играть не с предметным лицом, каким-нибудь Иваном Ивановичем, а с собирательным – хотя бы мировой волей? А я играл, и игра эта мне знакома. Я считаю ее более увлекательной той знаки достоинства которой – свечи мелок, зеленое сукно полночь. Я должен сказать, что в выборе ходов вы ничем не ограничены. Если бы игра требовала и это было в ваших силах, вы бы могли, пожалуй, стереть мокрой губкой с черного неба все его созвездия, как с училищной доски задачу. Но каждый игрок должен своим ходом свести на нет положение противника.