Стихи

Василий Васильевич Каменский

Стихи

Б. Слуцкий. О Василии Каменском

Василий Васильевич Каменский родился 5 апреля 1884 года на речном пароходе, шедшем из Перми вниз по Каме.

Его отец был штейгером на золотых приисках, вся родня по отцу была связана с горным делом, по материнской линии – с Камой, с пароходами. Четырех лет Каменский остался круглым сиротой, воспитывался у тетки, муж которой был управляющим буксирного пароходства в Перми.

Кама, Пермь, Урал прошли через всю жизнь поэта и отразились многократно в его стихах и поэмах.

Каменский прожил долгую жизнь, он умер семидесяти семи лет от роду в Москве 11 ноября 1961 года,

Вступив в литературу двадцатилетним, Каменский на протяжении сорока лет – до того как болезнь приковала его к постели – находился в центре поэтической жизни страны.

«Весельчак, гармонист, песельник, – говорил о нем Маяковский. – Я считаю его лучшим современным поэтом. После себя, конечно».

Репину и его гостям в Куоккале запал в память голубоглазый летчик, читавший свои стихи и вырезывавший удивительные фигурки из разноцветной бумаги.

А Луначарскому запомнился Каменский простоволосым, в красной рубахе, на плоту, окруженным густой толпой рабочих, – его послали на Каму от Союза водников для поэтической агитации.

Горький называл Каменского своеобразнейшим писателем, автором отличных стихов, человеком со «своим лицом».

И в самом деле, редкостной многогранной одаренности и своеобразия был этот человек. Проявление различных талантов и влечений Каменского совпало с необычным временем.

Октябрь – величайший в истории человечества социальный переворот – отобрал и выдвинул в первые ряды людей революционного темперамента, ярких, сильных, широких. Вспомните слова Блока: «Переделать все!» Эти люди недаром называли себя энтузиастами. Впоследствии автобиографическую книгу Каменский так и назвал: «Путь энтузиаста». Он писал: «Чувствовать себя сыном великого времени – упоительное счастье». Активный, кипучий, жадный к жизни, к исканиям, он во всем хотел быть с веком наравне.

Каменский был революционером, борцом, прошел через царские и белогвардейские тюрьмы. В 1904 году, когда ему было двадцать лет, он занимался подпольной большевистской агитацией на Нижнетагильском заводе, где в то время работал таксировщиком. В 1905 году он возглавил забастовочный комитет, разоружал, арестовывал заводчиков. В гражданскую войну был политработником на Южном фронте. Первым из литераторов он стал депутатом Моссовета и совмещал эти свои высокие должности с ведением середняцкого хозяйства в уральской глуши. Луначарский рассказал по этому поводу на юбилее В. Каменского в 1933 году интересный эпизод: «Как-то раз Василий Васильевич шел по лестнице в какой-то театр, где он должен был выступить со стихами. Оказывается, что там должен был выступить и Ильич. Оба встретились на лестнице. Владимир Ильич ласково глянул на поэта и сказал: „Здравствуйте, середнячок“. Сказал и прошел мимо… А поэт остолбенел. Он стоял с выкатившимися глазами и беззвучно шевелил языком во рту: „Середнячок? За что же он меня эдак-то?“ Весь вечер Каменский был не в духе. Но ему повезло. При разборе шапок опять встретился с вождем и бросился к нему: „Владимир Ильич, как же это вы? За что же это вы? Что же я за середняк? Разве я застрял между меньшевиками и большевиками? Или вы думаете – я болтаюсь между революционерами и обывателями? Я – человек твердых убеждений, я советский человек, я – бунтарь, я подлинный левый. Мне хочется, чтобы вы никогда не сомневались в этом“. Теперь уж Ильич смотрел на поэта удивленными глазами. Наконец он понял и захохотал: „Так разве же я про ваши убеждения? Это мне товарищ Свердлов сказал, что у вас хозяйство середняцкое на Урале“. Каменский хлопнул себя по лбу: „Вот оно что! А мне невдомек. Никто меня не называл так“. И разошлись, крепко пожав друг другу руки»[1]. В тридцатые годы Каменский активно участвует в организации первых уральских колхозов.

А на заре авиации Каменский был одним из первых русских авиаторов, как тогда называли летчиков. Он учился в Париже у Блерио. Он демонстрировал перед публикой летное искусство на аэродромах в Польше и России. Он читал свой собственный некролог в газетах после катастрофы в Ченстохове в 1912 году, когда его самолет разлетелся на куски, а сам он получил серьезные травмы и чуть не утонул в болоте.

Каменский был и актером. Хотя Мейерхольд, в труппе которого он недолгое время состоял, и посоветовал ему уйти в литературу, в Каменском на всю жизнь осталось многое от человека театра. Он был прекрасным чтецом стихов – своих и чужих. Он был первым поэтом (до Маяковского и до Игоря Северянина), вынесшим большую поэзию на эстрадные подмостки, «повезшим ее на гастроли».

Кроме этого, Каменский был и незаурядным художником: картины его экспонировались на выставках. Он был и автором много читавшихся в свое время романов, и драматургом, и оперным либреттистом.

Но прежде всего Каменский был поэтом. У него вышло в свет более пятидесяти книг. В этот сборник включено лучшее, выдержавшее испытание временем.

Центральное место в творчестве Каменского занимают большие полотна, поэмы о вождях крестьянских восстаний.

Еще в 1905 году, когда всколыхнулась вся крестьянская Русь, красный петух пошел снова летать по барским усадьбам, а на историческую арену вышел рабочий класс, стало ясно, что судьба страны, судьба революции зависят от того, с кем пойдет самый многочисленный класс России – с рабочими или с их врагами.

В «зеркале русской революции», как назвал творчество Льва Толстого Ленин, отражено прежде всего патриархальное крестьянство, его бытие, его помыслы, власть тьмы над ним.

Прогрессивные, революционно настроенные литераторы всматривались в иные черты русского крестьянства – в его удалую силу, в его стихийную революционность. В далеком прошлом деревни и казачьей станицы они искали черты настоящего и особенно их будущего.

Выстраивая в ряд произведения Каменского, посвященные крестьянству (даже количественно они составляют большую часть его наследия), обнаруживаем, что он написал поэтическую историю удали, мощи, размаха русского народа от Степана Разина до революционных бунтарей пятого и семнадцатого годов.

Первой в этом ряду стоит поэма о Разине, самом поэтическом лице русской истории, как говорил Пушкин. О Разине Каменский думал и писал всю жизнь, начиная с романа, вышедшего в 1915 году, Впрочем, еще до романа было написано стихотворение, принесшее юному поэту эстрадную славу. Позднее оно было включено в поэму:

«Сарынь на кичку!»

Ядреный лапоть     Пошел шататься     По берегам. Сарынь на кичку!      В Казань!      В Саратов! В дружину дружную     На перекличку,     На лихо лишное Врагам!     Сарынь на кичку!

Здесь еще преобладает восхищение удалью. В поэме уже размышления о том, против кого эта удаль направлена:

Наворачивай с плеча.     Драли,     Жали     Бары     Долго Крепостную голытьбу.     А теперь –     Бунтует Волга За сермяжную судьбу.

Часто указывалось, что в поэме Каменский шел не за историческими фактами (кстати говоря, хорошо ему известными), а за фольклором. Не случайно первая редакция поэмы называлась «Сердце народное – Стенька Разин». Здесь не столько деяния народные, сколько его чувства и помыслы, его ненависть к барам, князьям, царю, способность народа самоотверженно любить, верность своим идеалам.

Следует сказать, что от фольклора, а не от исторических книг идет вся огромная разинская тема в искусстве – и записанные Пушкиным песни, и суриковский Разин в челне, и хлебниковские поэмы – вплоть до Кедрина, Шукшина и Евтушенко.

Первая редакция поэмы писалась в предчувствии народной революции. Вторая – исходила из ее победы, и поэма кончается словами:

Станем помнить     Солнце-Стеньку: Мы – от кости Стеньки – кость. И, пока горяч, Кистень куй, Чтоб звенела молодость.

Вот о чем думает перед смертью Степан:

  Будет время –   Сермяжная рать Отомстит разом вскачь она.   Эх, красно и легко      Умирать, Когда дело навеки раскачено.

Поэма «Емельян Пугачев» (опубликована в 1931 году) куда менее известна, но во многом это более зрелая вещь. В поэме больше серьезности, уважительности к истории, глубоких размышлений.

Работа над поэмой, присоветованная М. Горьким, началась еще в 1925 году, вскоре после опубликования есенинского «Пугачева». Есенин писал свою вещь, полемически заостряя ее против пушкинской «Истории пугачевского бунта», с крестьянской, как он, по некоторым свидетельствам, говорил, точки зрения. Каменский продолжал и учитывал и пушкинский, и есенинский опыт.

В большой главе «Заводы» едва ли не впервые в русской поэзии сказано о рабочих участниках восстания и их вожде Хлопуше. Вот как, в явном споре с Есениным, дан Хлопуша у Каменского:

Было так. Слушай: Вот. Похаживал Хлопуша  С завода на завод. Вот. Работал он по части  Медноплавильных работ. Вот. Подбивал к бунтам речами  Всех рабочих для забот. Вот. Чтобы разом взбунтовался  Ядро-пушечный завод. Вот. Чтобы пушки ныне лить  На помещиков-господ. Вот. Только надо для порядку  Из рабочих сделать взвод. Вот.

У Есенина Хлопуша, главным образом, ненавидящий, оскорбленный, страстный мститель. У Каменского он прежде всего – организатор восстания рабочих. Обе поэмы продолжают и дополняют друг друга.

Одно из лучших мест главы также едва ли не первое в русской поэзии описание радостного и вольного труда рабочих – на себя, на восстание, на Пугачева, а не на заводчиков:

Захватили чумазые взводы В лапы заводы:   Пушки гонят, ядра льют –   Пугачеву шлют салют. С Камы пригнавшие парни   Горланили радость-раздоль: Варят теперь солеварни   Пугачевичам пермскую соль.

Новое слово сказано и в главе «Генералы», где восстание представлено не как единоличное дело Пугачева, а как общий подвиг многих народных вождей, и литейщика Белобородова, и того же Хлопуши, и кайсак-киргиза Сулеймана, и многих крестьян, казаков, заводских рабочих, беглых солдат, башкир, казахов. В этой поэме Каменскому удалось взглянуть на народное движение не только через фольклор, но и глазами историка.

Спустя три года Каменский публикует поэму «Иван Болотников», как бы завершающую трилогию о народных крестьянских вождях. Позднее о «Болотникове» много писали: Сельвинский («Рыцарь Иоанн»), О. Брик. Однако и в этом случае открывателем темы был Каменский.

«Иван Болотников» – самая ясная, самая простая по стиху из его поэм.

Известно историкам о Болотникове куда меньше, чем о других вождях крестьянских восстаний. Если в двух ранних поэмах Каменский иногда попросту отбрасывал историческую достоверность, то в «Иване Болотникове» без домысливания обойтись было невозможно – именно из-за недостатка материала. И Каменский, вспомнив, наверное, юность, когда он ходил простым матросом на черноморских судах в Стамбул, сумел увидеть средневековую Турцию глазами русского крестьянина. Эта глава «Стамбул» как бы перекликается с главой из поэмы «Степан Разин» о взятии казаками персидского города Решта. Но в ней меньше фольклора и больше исторической достоверности. Можно сказать, что вся суть крестьянской революционности сконцентрировалась, как в фокусе, в этой главе.

Большое место в поэзии Каменского занимает родная природа. Его привлекало не «адище города», как Маяковского, а глубинная Россия. Если его Грузия, его Кавказ, о которых он много писал, были продолжением всей русской поэтической традиции, то Урал, особенно Прикамье, открыты, введены в поэзию самолично Каменским:

Мать Кама синеокая, Как вороная сталь, Блестит, зовет широкая На пароходы вдаль. И я, послушный сын реки, Призывностью горя, Изведал с легкой той руки Все суши и моря.

И еще:

Эй, вы, пароходы, Свистите соловьями, Сверкайте лебединой белизной. Камушка, гордись Лихими сыновьями – Матросами, рабочими Страны, реки лесной.

Эти стихи из поздней, написанной в 1934 году, поэмы о Каме. Но и в поэме «1905-й», и в пейзажных фонах «Емельяна Пугачева» – все тот же Урал, с его громадностью, с его необозримыми лесами и большими заводами, с его мощными реками и великой историей.

Наконец следует сказать и о той стороне творчества поэта, которая принесла ему раннюю всероссийскую славу – о его новаторстве.

Каменский входил в тесный круг блестяще одаренных молодых мастеров, выступивших перед первой мировой войной и Октябрьской революцией, в круг поэтов, возглавленный Маяковским. Он стоял рядом с Маяковским на трибунах эстрад, выдерживал и свистки и аплодисменты публики. Это поколение поэтов пришло на смену мастерам символизма, прежде всего Бальмонту, Брюсову. Оно боролось с символистами и с большим полемическим перехлестом отрицало их достижения. Для Маяковского, Каменского и поэтов их круга была неприемлема элитарность символистов. Они противопоставили ей установку на массового читателя и особенно слушателя. В противоположность своим поэтическим предшественникам они радостно ожидали будущего, представляя его как торжество народной революции. Недаром они так упорно называли себя будетлянами. Они искали новых форм, более того – новых звукосочетаний. И если Маяковский писал о хороших буквах «Р», «Ш», «Щ», то Каменский воплощал это в стихах:

Натерпелись по барским Острожным мешкам, –   Эх, дать бы им всем   Кистенем по башкам. Захурдачивай да в жордупту, По зубарам сыпь дубинушшом. Расхлобысть твою, ой, в морду ту, Размочардай в лоб рябинушшом.

Каменский отлично знал народный язык, его областные говоры, его профессиональные жаргоны, великую литературную традицию русского языка.

Поэзия Каменского необычайно разнообразна ритмически. Все изобилие народных ритмов, плясовых, трудовых, обрядовых было усвоено и применено в творчестве поэтом.

Эстрадные сражения той поры давно отгремели. Манифесты, в которых Пушкин сбрасывался с «корабля современности», со смущением вспоминались их авторами. Оказалось, что Пушкина Каменский трогательно любил всю жизнь и даже написал о нем большой роман «Пушкин и Дантес».

Время отобрало в творчестве Каменского лучшее. Время определило и тот вклад, то новое, что внес Каменский в русский стих.

Очень точно написал о Каменском Луначарский:

«Василий Каменский – поэт из породы мейстерзингеров, на манер французских недавних шансонье. Это – полудраматический, полумузыкальный исполнитель своих собственных „песен“. Поэты часто говорят о своих „песнях“, но иногда это бывает совсем облыжно, ибо их мнимых песен не только они сами не поют, но и никто петь не может. Стихи же Каменского – подлинные песни, им даже не очень нужно, чтобы кто-нибудь написал для них аккомпанемент или определил их мелодию. Сам автор уже создает их почти как композитор»[2].

Сейчас, через сорок с лишком лет после того, как эти слова были сказаны, ясно, что Каменский предварил целое поколение талантливых поэтов, строящих свои стихи в расчете не столько на читателя, сколько на слушателя, притом – на слушателя массового. Каменский был одним из могучих предтеч современной поэзии Политехнического музея. Отсюда его многословие, его повторы, его любовь к лозунгу, к поэтическому афоризму, к звуковому нагнетанию. Слово слышимое нуждается в повторении, разъяснении куда в большей степени, чем слово читаемое.

Существенна грань между творческой манерой работы Каменского и Маяковского. Каменский писал быстро и легко, порою слишком быстро и легко. Когда писалось «Облако в штанах», дневная производительность Маяковского не превышала четырех строк. Маяковский сравнивал свой весомый, грубый, зримый стих с водопроводом, сработанным еще рабами Рима и действующим посейчас. Стих Каменского можно сравнить с каналом, весело и скоро проведенным для отвода разлившейся реки. Однако лучшие из этих каналов останутся надолго.

Когда в 1933 году страна отмечала двадцатипятилетний юбилей творчества Каменского, и, надо сказать, делалось это чрезвычайно широко, с участием Горького, Луначарского, Станиславского, Качалова, Собинова, Мейерхольда, Таирова, Асеева, Неждановой, Козловского, Виталия Лазаренко, он сказал: «По сегодняшний день во мне живет огромная гордость, что моя молодость и внутренняя насыщенность зажжены революцией… Еще в 1905 году я знал, в каком стане мне сражаться и с кем идти…»

Таким Каменский и останется в памяти читателя – радостным, звонким, новым поэтом, воспринявшим и воспевшим события своего времени как народный праздник.

Борис Слуцкий

Стихи

Жить чудесно

Жить чудесно! Подумай: Утром рано с песнями Тебя разбудят птицы – О, не жалей недовиденного сна – И вытащат взглянуть На розовое солнечное утро. Радуйся! Оно для тебя! Свежими глазами Взгляни на луг, взгляни! Огни! Блестят огни! Как радужно! легко. Туманом розовым Вздохни. Еще вздохни, Взгляни на кроткие слезинки Детей – цветов. Ты – эти слезы назови: Росинки-радостинки! И улыбнись им ясным утренним приветом. Радуйся! Они для тебя. Жить чудесно! Подумай: В жаркий полдень Тебя позовут гостить Лесные тени. На добрые, протянутые Чернолапы садись, и обними Шершавый ствол, как мать. Пить захочешь – Тут журчеек чурлит – Ты только наклонись. Радуйся! Он для тебя. Жить чудесно! Подумай: Вечерняя тихая ласка, Как любимая сказка, Усадит тебя на крутой бережок. Посмотри, как дружок За дружочком отразились Грусточки в воде. И кивают. Кому? Может быть, бороде, Что трясется в зеленой воде. Тихо – грустно. Только шепчут Нежные тайны свои Шелесточки – листочки. Жить чудесно! Подумай: Теплая ночь развернет Пред тобой сине-темную глубь И зажжет в этой глуби Семицветные звезды. Ты долго смотри на них. Долго смотри. Они поднимут к себе, Как подружку – звезду, Твою вольную душу. Они принесут тебе Желанный сон – о возлюбленной. И споют звездным хором: Радуйся! Жизнь для тебя.

1909

Русский звенидень

Звени, Солнце! Копья светлые мечи, лей на Землю жизнедатные лучи. Звени, знойный, краснощекий, ясный-ясный день! Звенидень! Звенидень! Пойте, птицы! Пойте, люди! Пой, Земля! Побегу я на веселые поля. Звени, знойный, черноземный, полный-полный день. Звенидень! Звенидень! Сердце, радуйся и, пояс, развяжись! Эй, душа моя, пошире распахнись! Звени, знойный, кумачовый, яркий-яркий день. Звенидень! Звенидень! Звени, Солнце! Жизнь у каждого одна, лучезарная, бегучая волна. Звени, знойный, разудалый, русский, алый день. Звенидень! Звенидень!

<1910>

Чурлю-Журль

Звенит и смеется, Солнится, весело льется Дикий лесной журчеек, Своевольный мальчишка: Чурлю-журль, Чурлю-журль! Звенит и смеется, И эхо живое несется Далеко в зеленой тиши Корнистой глуши: Чурлю-журль, Чурлю-журль! Звенит и смеется. Отчего никто не проснется И не побежит со мной Далеко в разгулье: Чурлю-журль, Чурлю-журль! Смеется и солнится, С гор несет песню Звенит и смеется. И не видит: лесная леси́нка Низко нагнулась над ним, И не слышит цветинка Песню ответную, Еще зовно зовет: Чурлю-журль, А чурлю-журль!

<1910>

Серебряные стрелки

Серебряные стрелки, серебряные стрелки! В полдень, на речушке Извивушке, на дощатом плотике, под зелеными грусточками, схоронившись от жары, я лежу, и, прислонившись носом к самой воде, я гляжу на зеленое дно, и мне все ясно видно. Вот из-под плотика выплывают две остроглазые рыбки и, сверкнув серебром, убежали. Из-под камешка вдруг выскочили пузырьки, бусами поднялись наверх и полопались. Кто-то прошмыгнул в осоку и оставил мутный след. Где-то булькнуло. И под плотик пронеслась стая серебряных стрелок. Успокоилось. Рука течения снова спокойно стала гладить зеленые волосы дна. На солнечном просвете сквозь кусты в воде что-то – не видно что – беленькое, крошечное заиграло радужными лучами, как вечерняя звездочка. У! Из-под плотика выплыла целая туча рыбешек. И вот потянулись вперед, рассыпались, зашалили, точно только что выпущенные школьники из школы. Ужо подождите учителя – старого окуня или учительницу – зубастую щуку – они вам зададут! Ого! Все разбежались. То-то. Кто куда? Потом все – откуда? Снова столпились и побежали дальше. Над головой веретешко пролетело, за ним кулик. Ветерок подул, закачались кроткие, зеленые грусточки над речушкой Извивушкой. Хлюпнула вода под плотиком. Стрельнула серебряная быстрая стрелка и запуталась в шелковых ленточках осоки. Ну, вот… Ах ты!.. Вот напугала дикая: чуть не в нос стрельнула шальная стрелка. Я даже отскочил.

<1910>

На аэропланах

Бирюзовыми Зовами Взлетая и тая В долины лучистые Покоя земли, Раскрыляются крылья, Быстрины взметая, стаи – Цветистые птиц корабли. Воздухом – Духом Душа изветрилась, Будто не хочется Знать о земном Крыльями воля Людей окрылилась, – дни Океанятся Звездным звеном. Тегеран и Бомбей, Москва и Венеция – Крыловые пути Людей-лебедей. Каир и Париж, Берлин и Турция Перекинулись Стами устами Из крыльев мостами Разлет развели Стаи – цветистые Птиц корабли.

1913

Русская зима

Алексею Ремизову

Тканая, скатерть Морозницей-вицей – Рождественна ель На горе-серебре. Распушенная звездно Узорами-взорами За горами хрустальными Льдами стальными – На хвойной заре За реками – озерами В замке из заячьих шкур Горностаев – Жемчужин – топазов, Опалов – алмазов – Из инея сияют Вершины-венцы. По синей дороге Бегут бубенцы, Ломко в сердце. И звонко звеня, Дни – веселые песни Обнимут меня. Кудри русские вскинь И разгульно встречай – Бесшабашных и пьяных Качай – укачай.

<1914>

Танго с коровами

X. И. Славоросову[3]

Жизнь короче визга воробья. Собака, что ли, плывет там На льдине по весенней реке? С оловянным веселием Смотрим мы на судьбу. Мы – Открыватели Стран – Завоеватели Воздуха – Короли апельсиновых рощ И скотопромышленники. Может быть, выпьем Чарку вина За здоровье Комет, Истекающих бриллиантовой кровью. Или лучше – заведем граммофон. Ну вас – к черту – Комолые и утюги! Я хочу один – один плясать Танго с коровами И перекидывать мосты – От слез Бычачьей ревности До слез Пунцовой девушки.

<1914>

Тифлис

О, солнцедатная Грузинских гор столица, Оранжерейная мечта теплиц, В твои загарные востока лица Смотрю я, царственный Тифлис.   Здесь всё-взнесенно, крыловейно. Как друг – Стремительная Кура Поет поэту мне песню лейно, Что быть стремительным пора.   Ты в час, Когда восходит солнце, Взгляни с горы Давида вниз И улыбайся всем в оконца, Где розовеется Тифлис.   И сердцем, утром уловленным,   В сиянье горного экстаза   Останься   Вечно удивленным   Перед столицею Кавказа. Пусть кубок, Полный кахетинским, В руках моих – орла Урала – Звенит кинжалом кабардинским И льется Тереком Дарьяла.   Пусть кубок,   Полный южной крови,   Для гостя северного – хмель.   Мне так близки востока брови,   Как мне понятна в скалах ель. Урал, Кавказ – Родные братья Одной чудеснейшей страны. Стихийно всем готов орать я Стихи под перепень зурны.   Тифлис, Тифлис,   В твоих духанах   На берегах крутой Куры   Преданья жуткие о ханах   Живут, как жаркие ковры. Легендой каждой, будто лаской, Я преисполнен благодарий, – Я весь звучу Струной кавказской, – Звучи ударно, сазандарий.   Играй лезгинку!   Гость Тифлиса,   Я приглашаю в пляс грузинку.   Со стройным станом кипариса   Сам стану стройным. Эй, лезгинку! Играй лезгинку! В развесели Я закружился виноградно. В грузинской дружбе-карусели Кровь льется в жилах водопадно.   Таши! Генацвале!

Великое-простое

И. Е. Репину. Это когда я встречался с Вами за чаем.

На поляне рыжий ржет жеребенок, И колоколят колокола, А я заблудился, Поэт-ребенок Приехал к морю в Куо́ккала. На берег вышел – утро святое, Волны сияли – звали играть, Море такое было простое, Даль ласкала, как будто мать. И засмеялся, и странно сердцу Было поверить в весну зимой. Я наугад открыл какую-то дверцу И веселый пошел домой. А вечером совсем нечаянно Встретил простого старика, – За столиком сидел он чайным, И запомнилась у стакана его рука. Все было просто – нестерпимо, И в простоте великолепен, Сидел Илья Ефимо- вич великий Репин. На поляне рыжий ржет жеребенок И колоколят колокола. Я стал ясный ребенок, Благословенный в Куо́ккала.

1915 (?)

Крестьянская

В. Маяковскому

Дай бог здоровья себе да ко́ням! Я научу тебя землю пахать. Знай, брат, держись, как мы погоним, И недосуг нам будет издыхать. Чего схватился за поясницу? Ишь ты – лентяй – ядрено ешь, – Тебе бы к девкам на колесницу Вертеться, леший, на потешь. Дай бог здоровья себе да ко́ням! Я те заставлю пни выворачивать. Мы с тобой силы зря не оброним, Станем кулаками тын заколачивать. Чего когтями скребешь затылок? Разминай-ко силы проворнее, Да сделай веселым рыжее рыло, Хватайся – ловись – жми задорнее. Дай бог здоровья себе да ко́ням! Мы на работе загрызем хоть кого! Мы не сгорим, на воде не утонем. Станем – два быка – вво!